"Обнаженный поцелуй"/"Naked Kiss" (1964) Сэмюэля Фуллера

"Поцелуй" кинематографически прекрасен. Пример невероятно гладкого изложения событий, когда кадры просто текут полноводной рекой образов. Образов причем действительно сильных, настолько, что порой начисто забываешь о сюжете, наслаждаясь той или иной визуальной находкой. Начало фильма, правда, трудно забыть. Проститутка избивает своего сутенера сумкой, бутылкой, каблуками. С нее слетает парик. Лысая, отчаянная, озверевшая баба под какой-то хриплый джаз вытаскивает у мужика деньги, отсчитывая несколько купюр (только свое, им отнятое). Смена плана. Она надевает парик перед зеркалом (опа - джаза нет, играет сладкая романтическая мелодия), красится, [титр Naked Kiss] припудривает носик и (...включается опять разъяренный саксофонный джаз...) выходит из комнаты. Камера фокусируется на листке календаря в окружении смятых купюр, которые сутенер лихорадочно собирает в кучу. Дата на календаре: 4 июля 1962. Смена плана. Провинциальный городок. Транспарант через улицу, по которой красиво и медленно проезжает провинциальный автобус. Наезд. На транспаранте дата: какое-то там августа 1963 года. Браво, Фуллер. Это настолько примитивно, что становится очаровательным, не правда ли? Для того, чтобы с чистой душой и открытыми глазами воспринять это кинематографическое чудо, надо принять во внимание простой факт: Сэм Фуллер – варвар. Он варвар, и он не умеет снимать кино.

гондольеры, Бетховен, по лезвию ножа, канатоходец, кисс ми дедли

Сокровенное чудо жизни. Сакраментальная тайна ее. Прекрасные изломанные линии, бесконечно продолжающиеся. Каркас мироздания. Именно то идеально прекрасное женское тело реальности, которое для многих закутано в тогу. Сокрыто под сотнями платьиц, запеленутое крепко-накрепко. Не посмотреть. Не дотронуться. Не поласкать его. Героиня Моники Витти сходит в этом мире с ума красиво. Размеренными неторопливыми шажками. Или в танце слепой, запуганной и одинокой девочки на пирсе. Я смотрел эту картину молча. Оцепенело пялясь на экран. Цепляясь зрачками за каждый миллиметр кадра, поток которых  звал мою душу выйти вон из тела вслед за ними. 

Что тяжелее было видеть? Ту самую полуобнаженную реальность, красота – цвета и звуки – которой могут убить оголенный человеческий рассудок и болезненную душу, изъеденную одиночеством в конец? Или же боль от развращающего одиночества? Боль маленького человечка, которого пустили прогуляться по доске с завязанными глазами, а он под хохот пьяных пиратов заблудился в проржавевшем чреве корабля. Вот тебе черная метка, девочка. Гуляй у моря слепой. Безумна ли Джулиана? Нет. Оказывается, когда человек сходит с ума – он всего-навсего становится абсолютно нормальным. И начинает видеть мир таким, какой он есть. [«Это мистическое, оно нам показывается»]. Четырехмерным замкнутым контуром, внутреннее пространство которого бесконечно. Но для чего-то выкрашено (кем-то, когда-то) – в красный цвет.

туман, Roman wilderness of pain, шум и ярость, точки и дифференциал, капля

В колонках играет - VAST - "Beautiful"

«Улыбки летней ночи»/ «Sommarnattens Leende» (1955) Ингмара Бергмана

Да, господи, Ингмар, да! Картина, которую мог снять самоубийца, перед тем как засунуть дуло в рот. Проникнутая не смехом, не улыбками летней ночи. А истеричным хохотом человека, которого вытащили из петли, или напротив, перед самым моментом, когда лезвие одним касанием вскрывает вены, и полосы нежно голубого цвета брызгают красным наружу …. Это не черный юмор, ни в коем случае. Это чистой воды истерика. Не улыбка ночи, а хохот ее, злой саркастический смех. Черный смех. Разбитое зеркало, собранное и склеенное кое-как в идиотскую посеребренную панораму сельской и аристократической жизни 19–20 веков. Все кривит: штампы и заезженные моменты, шаблонный фарсовый салонный юморок - рвутся старенькой пленкой и бьют по щекам усталого зрителя. Бьют так не больно, фривольно, как девушка в постели своего любовника. Прелюдия. Не секс. Ни в коем случае не секс. Эротизм. Натянутая до последнего предела шелковая ленточка, обвязанная в круг девичьей невинной талии = натянутый, почти звенящий от напряжения, шелковый шнурок, сдавивший шейку семинариста-девственника. И все это к херам собачьим рвется в белую летнюю кинематографическую ночь. Потому что, ну сколько же можно терпеть, в самом-то деле? Чопорные манеры, светские условности, киношные правила игры – в огонь и пламя страсти…

 рассмеши женщину, девочка-жена, бал имени Шекспира, пляска Бергмана, блядская штука

В колонках играет - Tom Waits - "Opening Montage: Tom's Piano Intro / Once Upon A Town / The Wages Of Lov

Чем больше красоты, тем меньше хочется писать. Она становится только твоей, интровертная девочка, замыкающая все твои электроды друг на друга. Превращение глаз в стереокинокамеры. Из жизни кино вливается по ним [drive-in] inside you. Не хочется уже стрелять потоком кадров обратно: на бумагу/на экран, все равно. По лестнице, по винтовой, уходи вниз. Шаги будут сначала пронзительно и истерично отдаваться эхом, тебе захочется вернуться, выбежать наверх: любите, мол, меня! Все ложь. Down Down Down... - Единственный голос, шепот снизу, который хочется слушать. Он увлекает в безумие тишины дрянной киношки. В зал, где открыт кинопоказ especially for you. «Отключите, пожалуйста, ваши сотовые телефоны. Заморозьте воспоминания о первой/последней любви. Откиньтесь в кресле. Устраивайтесь поудобней. Мы рады вам представить…Welcome!».

[Зеленоватый дождь. Пересыпающийся между ноток черно-белых клавиш. Графика неторопливо, а то и ввергаясь в неудержимый свинг, лихо отплясывая фортепьянными каблучками, расплывается в пастельные тона. В акварель.Шопен, Лист, Эванс, Монк… Всех четверых можно легко перекидать – в воображении – по ту или иную сторону стены. Шопена и Эванса в нюансы, в Пруста, в зеленое, в майский дождь, в осеннюю старую комнату с пыльным фоно и тоскующей любовной парой (медленное расставание, легкий флирт любви со своим финалом, «уже не то, совсем не то!…»). Над пропастью во ржи…]

The movie will begin in five moments. Я думаю, тот, кто при жизни начинает видеть это кино-для-себя, становится святым. Все остальные в такие минуты просто умирают.

пост-романтизм, эротический ноктюрн, "L'adieu", love-editor

«13 друзей Оушена»/ «Ocean's Thirteen» Стивена Содерберга

Это гребанный джаз. Fucking cool кинематографических извращений. West coast jazz киноманской любви. В саундтреке, по-моему, нет саксофона, но и на кой черт он нужен? Сакс это камера Содерберга. Чувак….Ты второй после де Пальмы в моем списке голливудских фриков. Второй, потому что молод еще. Но дорастешь, такими темпами ты до кого угодно скоро дорастешь. Ты уже, можно сказать, подпираешь небо, взирая свысока на кучку якобы-мастеров-от-кинематографа. Тока они еще этого не просекли. Но просекут. Отвязно же, братец, ты орудуешь камерой, всяческие тебе мои респекты. Россыпь драгоценностей, роспись ковров, блики огней, зеркальные отблески на свету бриллиантов, сияние золота….Содерберг, ты снимаешь фильм, как катаешь камешки на столике. Ни одного диалога без «камешка». Камешек – это финт камерой. Дисперсия, дифракция, смена оттенков, игра в цвета, джазовая феерия, дерзкая фантасмагория, шампанское из картинок. Ежеминутные цветные брызги страз и самоцветов. Фейерверк операторских непотребностей, пиршество для визуалов.

Вот он – второй человек после де Пальмы, способный рассказать историю одной только камерой, товарищ Содерберг. Товарищ Содерберг даже подрагивает картинкой в такт басам, пока кто-то шпарит что-то знакомое («Caravan»). It’s jazz, маза фака, кинематографический джаз. То, чего вы так долго ждали, но боялись спросить. Как будто в слайд-проекторе случился сбой, и все смешалось: картинки, диалоги, мизансцены, актеры, казино, ограбления, банки, фишки, игроки. Случилось веерное отключение электричества, и последовательное, скучное, логичное, увязшее на зубах и до тошноты заамериканизированное изложение событий в миг было расфигачено на элементарные кинематографические частицы. Я не знаю, кем надо быть, чтобы суметь связать потом все это воедино (как там в «Лолите»? вот вам открытки, сами раскладывайте их по существу), в шикарную целлулоидную ткань «13 друзей Оушена», но, блин, Содерберг это сделал. И это гигантское визуальное варево, оно, ребята, просто не разлагается на составляющие. Эти открытки нельзя вот так сразу растасовать, чтобы они встали вдруг на свои места, и все стало понятно.

шикарная целлулоидная ткань от СС

Смотри, как эхо смерти бьет отголосками прошлого, когда прогуливаешься рядом с городским кладбищем. В них, в городских кладбищах, страшного ничего нет, они такие привычные, почти игрушечные. Рядом грохочут авто, им не до вас, господа мертвые. Для жителей дома напротив за столько-то лет вы примелькались, надгробные плиты. И стали частью пейзажа. Вроде пьяных рож у магазина, заедающих пустоту водкой опустившихся мужичков, счастливых и небритых. «Как сорняки» (с). Всякий раз слишком четкий рисунок повсюду. Прозрачный воздух, мерцающее изображение ТВ-картинок, совершенная последовательность кадров на ночных и пьяных вусмерть улицах. Эффектный монтаж. Внутрикадровый. Знаете, как у Орсона Уэллса. В глубину бесконечной улицы, в старый Лос-Анджелес, в мир полумертвых Мэрилин. Мир подает мне знаки, швыряя ворохом символов, совпадений и странных случайностей….Вокруг меня умирают люди, а я не могу ничего с этим поделать. Забавляясь прекрасным от безысходности. Как котенок убитой мышью. Красиво. Красиво и больно. Я посылаю эти слова SMSками каждому, кто готов и хотел бы их слышать. Хэй, говорю я, вот они, ключи от мира, вот он, двоичный код. Шифр мирозданья, гребанного когда, а когда и в самом деле прекрасного. Красиво и больно. Ничего больше. Никогда больше. Nevermore. Когда очень больно, тогда и только тогда невероятно красиво, и все слишком похоже на то, что кто-то когда-то поставил это кино. Я видел, как тетя моя, потерявшая недавно мужа, осторожно шла по деревенскому кладбищу. Так…не спеша. Она, поражавшая прежде бойкостью, жизнерадостностью и скоростью, с какой могла переделать сотни дел, эта деревенская женщина, переступала через траву очень тихо. Отточено размеренным шагом, но в то же время чуть заметно подволакивая ноги за собой. Как котенок, которому перебили тело дубовой дверью. Нечаянно. Но со всего размаху.

love-error/FIN/красиво и больно/Даша

«Ящик Пандоры» / «Die Büchse der Pandora» (1929) Георга Вильгельма Пабста

Убитый текст: [Пьеса о девочке, шокирующей поначалу бесстыдством и разнузданностью, а затем трогающей до глубины души отчаянием и обреченностью в глазах. Несмелая доброта и детскость практически идеального лица. Игрушечное самосознание фарфоровой куколки. Приносящей с красотой и смерть, и мерзость, и доброту. Нежность, мелькающая тут и там лишь по касательной сюжета – в конце концов пропитывает эту ленту как бисквит сиропом. Кино нанесло мне несколько проникающих ножевых ранений в самое сердце финальными 15 минутами. Причем сделало это изощренно, хитро, исподтишка. «Ящик Пандоры» - зияющая пропасть, внезапно разверзнувшаяся в 100 минут кинематографической похоти, разнузданной свистопляски и столпотворение эпизодических персонажей. Процесс превращения маленькой смертоносной бабочки во взрослую, зрелую особь. Ее имаго – смерть. Кончина бабочки, наколотой на сверкающую иглу в чьей-то коллекции. Красота, распятая не на всеобщее обозрение, а только для него одного – удачливого ловца. Ее сатори – достижение абсолютного нуля. Персональная нирвана имперсональной (не мужской, не женской) красоты.

Фильм раскручивается по спирали: из «выгребной ямы духовной нищеты» в слишком реальную выгребную яму. От этого контраст прекрасного и мерзостного еще болезненней. Словно катапультой девочка, приносящая со страстью вместе смерть и беды, выбрасывается в сферы небес, которые лишь по какому-то недоразумению оформлены в обитель лондонских туманов, проституции и кабаков. Полное искупление вины, превращение из моли-мотылька сначала в бабочку, чуть позже в махаона, который почти продали в рабство, а затем крылья прелестного создания лишаются пыльцы и, хрупкие, ломаются. Даже по ощущению атмосфера финала полна музыки горних сфер. Иначе дышится, фарс выливается в трагедию, толпы народа словно отпрянули от отверженной особы, скучковавшись к Рождеству по пабам. И когда ее окончательно не стало – люди, наконец, хлынули на улицу, абсолютно равнодушные теперь к красоте и ее адептам, которые после смерти злой феи могут теперь смело лететь на все четыре стороны. Только вряд ли захотят.]

живой текст

«Дело Парадайна»/ «The Paradine Case» (1947) Альфреда Хичкока

80 минут безнадежной тоски + бонусы. Бонусов три. Первый - осмотр адвокатом Энтони Кином (Грегори Пек) дома Парадайнов, где был найден мертвым хозяин, слепой старик. Сцена, когда Пек находится в спальной жены хозяина, Мэдэлин, незабываема. В спинку кровати вставлен ее портрет (Алида Валли), притягивающий к себе холодной красотой изображенной на нем женщины как магнитом. На что бы в комнате не натыкался взгляд Пека – он все равно соскальзывает в ее глаза. Портрет манит. Как будто следит за наблюдающим, заставляя вспомнить гоголевскую одноименную повесть. Уже в этот момент понятна роль Валли по фильму. Роль пойманной и почти обезвреженной femme fatale. Паука, у которого смахнули паутину и отобрали жертв. Валли вроде стреноженной лошади. Кобры, ядовитой лишь наполовину.

Мне поднимает настроение Фредди Меркьюри. Я не фанат «Queen». У меня нет ни одного их номерного альбома. «Queen» 1970-х прошел мимо меня стороной. Восьмидесятые я не люблю. Диско не переношу на дух. Но это не важно. А важно то, что Меркьюри поднимает мне настроение. Голосом, сделанным на небесах. Made In Heaven. Песнями. Безбашенностью. Пофигизмом каким-то своим. Ни клипами, пышными, чудными, ни гитарными запилами Мэя в поддержку, ни шоуменством на сцене, ни румынским концертом….

Диск в магнитолу. Выбираем «Love Me Like There's No Tomorrow - 1985 Extended». Песенку именно эту. Ни в коем случае не вариант с сольника «Mr. Bad Guy». Увеличиваем громкость плавно. Неторопливо кладем пульт справа. Наливаем себе что-нибудь? Подумаем… Виски, коньяк, водку, пиво, чай, кофе? Кофе. Где кресло? Куда подевалось чертово кресло? Вот оно мягкое кресло – а-а-а-а-а, клавишные, голос молодого Фредди, СПИД еще не взял его за жабры, СПИД еще безумно далеко. Или совсем близко? Впрочем, это не важно. Завтра, обо всем подумаем завтра. Завтра будут разговоры, публика встанет на уши, музмир перевернется в гробу, кто-то даже крякнет от удовольствия. Но это завтра, завтра, все случится завтра. Пока же здесь и сейчас. Прекрасные «здесь и сейчас». Семидесятые, восьмидесятые… Мне нравится, черт его возьми, что он брал от жизни все. Жил на всю катушку «сегодня», которое, к сожалению, стало уже далеким-далеким «вчера». Настолько далеким, что клавиши, недавно совсем вызывавшие радость и смех, кажутся нам такими печальными. Бар, или нет – лучше салун. На исходе лета. Вечер. В углу звучит расстроенное пианино. По пыльным клавишам изо всех сил кто-то барабанит, потому что «громко» это значит «хорошо». В салуне никого давно уже нет. Да и мы забрели сюда по чистой случайности. Ошиблись, знаете ли, улицей, городом, страной и временем… Да, вот оно что. Мы ошиблись временем, попали не в тот поток. И теперь вынуждены выслушивать расстроенное пианино. Чем же оно так расстроено? Пусть кто-нибудь даст ответ, чем. Что страшнее всего? Услышать инструментальный вариант этой песни. Печально слушать инструменталки осиротевших когда-то песен. Когда нет уже тех, кто их пел. Что-то налетело, потому что, и выкрало голос, лицо,  движения, мимику, дыхание певца. На сцене нет никого, да и нет уже той самой сцены. Никто не будет хрипеть, тянуть «no tomorrow», проговаривая быстро слова, не будет грустно петь, но все-таки петь, пусть грустно, но петь!

Love me like there's no tomorrow
Hold me in your arms, tell me you mean it
This is our last goodbye and very soon it will be over
But today just love me like there's no tomorrow

Фильм об армии французского Сопротивления, стоицизме, жесткости, бескомпромиссности, холодности, рассудочности и героизме ее солдат - прост до чрезвычайности. С идеально выстроенными кадрами, обдающими зрителя ледяными спокойствием/ясностью. И анемичной музыкой с медленно разворачивающимся всю ленту протяжно-тоскливым адажио. Триллер в стиле cool. Это даже не виски со льдом. А сверхтекучая жидкость физики низких температур. Время «Армии теней» - оккупация Франции 1942-1943. И это не время бомбежек, взрывов, минометных обстрелов, нацистских маршей, Холокоста или пафосных листовок «за победу!». Это "мирное" время. Время ночных улиц, застенков, тайн и молчания. Время подполья. Это время теней.

о стоицизме и странных правилах игры

Газданов - блестящий автор, писавший по-настоящему великие книжки. Читал у него  "Эвелину и ее друзей", "Вечер у Клэр",  "Возвращение Будды", "Призрака Александра Вольфа" и "Пробуждение". До сих пор не знакомым с этим русским эмигрантским писателем (на мой взгляд, ничуть не уступающиему Набокову, а в некоторых моментах так даже и превосходящему) в особенности советую лиричнейшую "Эвелину...". Книгу настолько хрустальную и чистую, что создается ощущение, будто читая ее, водишь пальцами по тончайшему фарфору. Печальную и невероятно красивую. Одну из самых красивейших книг, что я читал на русском языке.

Газданов отнюдь не сюжетный автор, а автор настроений, создатель эмоциональных миров. Читал я его вот уже 5-6 лет назад, с тех пор, понятное дело, прочитав еще кучу других авторов. Многие сюжеты в результате выветрились из памяти. Но эмоциональная составляющая его произведений помнится до сих пор. Наверное, все потому, что мое мировосприятие с каждым годом становится только еще ближе к газдановскому, его печальному стоицизму и обостренному чувству прекрасного. Которое, чувство, больше относится не к произведениям искусства, точнее, не столько к ним, сколько к миру вообще. Он умел видеть его красоту и передавать ее буковками на бумаге.

Есть книги, катарсис по прочтению которых у меня наступает ближе к финалу. Газдановские же тексты дарят эйфорию перманентно. Постоянно. Абзац за абзацем. Не знаю, как его еще разрекламировать... Скажем так: с тех пор, как были написаны "Вечер у Клэр" и "Эвелина", писатели к пониманию сути вещей и человеческого бытия ближе не продвинулись. Его литература это квинтэссенция взгляда на окружающее с широко раскрытыми глазами. Какая бы пыль не летела в них, как сильно не хлестал бы по ним ветер, как больно бы ему, Газданову, не было, глаза он на происходящее не закрывал. Скорее, раскрывая в ответ их еще шире. Всем смертям назло. Любуясь этим миром, любуясь...

Надо ли говорить о том, что я до сих пор влюблен в его Эвелину? Надо ли говорить о том, что с тех пор мало что изменилось, и что я по-прежнему влюбляюсь только в таких: в таких, как Эвелина? Надо ли говорить о том, что Эвелина - как раз тот тип женского существа, о которых больше пишут в литературах и снимают в кино, чем наблюдают в жизни? И как бы мы их, Эвелин, не ненавидели, они нас по-прежнему сводят с ума? Надо ли говорить о том, что в природе таких махаонов попросту не существует? Потому что появись хотя бы только одна Эвелина на свет, она перевернула бы весь мир вверх тормашками к чертям нафиг. Взмах крыла подобной бабочки - и ось мироздания, на самом деле весьма хрупкая и ненадежная, надломилась бы в момент. Но фотокарточки Эвелин, их зеркальные отображения, немного мутноватые на просвет, но очень даже близкие к оригиналу, иногда вот дышат одним с нами воздухом....

Надо ли говорить о том, что не будь одной такой подобной Эвелины в моей жизни, этого блога не существовало бы вовсе? Наверное, обо всем этом, как и о многом другом, не надо говорить. Обо всем этом надо молчать. И читать такие книжки как  "Эвелина и ее друзья" Гайто Газданова. Молча радуясь их совершенству.

немного цитат из книжки

В колонках играет - Johann Sebastian Bach - "Ave Maria" (piano)

Пишет тебе Лапа Растяпа.
Здраррвствруррйрй, зрарстуй, драрстуй, драстуй, драстуй, дорогая...

Я люблю свою двоюродную сестренку. Любовью нежной, хоть застрелись. Но ты не стреляйся, Фрэнни, это я тебе говорю, Лапа Растяпа. Читай молитву Фрэнни, гспд пмлй и проч. Читай про себя. Лучше не станет, но отвлечешься. Но не стреляйся. Мне сестра вчера два часа (с половиной)... Для меня сестра как Эсме, такая же вся из себя иногда правильная. Особенно когда грустная. Вот. Мне вчера два часа подряд сестренка говорила и говорила свои чувства. И говорила, почему не будет стреляться. Потому что, говорит, вот мой папа совершенно не подумал о нас с Ваней, о своих детях. А плохо не ему, а нам. Ты, Сереж, говорит мне моя Эсме, не стреляйся никогда. Подумай о тех, кто рядом. Им же плохо будет. И вот я, Лапа Растяпа, пишу тебе письмо, чтобы ты знала, Фрэнни/Холденколфилд, если ты застрелишься, мне больно будет. А сестра жалеет вот, что так и не вышла замуж и не родила ребенка папе. А теперь говорит его больше нет.

Она мне вчера рассказывала - в два часа ночи, под "Песни об умерших детях" Малера - фоном из левого угла моей комнаты, трубка телефона в левой крепкосжатой руке и я изо всех сил стараюсь не расплакаться прямо в трубку - она мне вчера рассказывала о том, как два месяца назад, 31 января - она помнит дату - видела в последний раз его, и как он по ее просьбе поцеловал ее в щечку в шутку. Хотя они друг с другом не общались почти. Вот он теперь такой в ее памяти. А еще, Фрэнни, а еще - это просто чудо, что такое, ты послушай! - она собрала пачки сигарет, целых две штуки, и оставшиеся в них сигареты, числом тоже целых две штуки, и положила на свою полку. Он курил какие-то дешевые сигареты, "Арктика" называются. Вот, а она их собрала и оставила...Она плачет в трубку, а я, я не знаю, что ей сказать, как утешить, потому что, бля, вот такие дела они совершенно безутешные. Стоишь и слушаешь, как тебе говорят и говорят всю свою жизнь. И все свои мысли. И все свои чувства. Такие банальные и такие простые. Но про них знает только она и только я. Она, моя Эсме, очень сдержанная девочка. Она не плачет на людях. Злилась, говорит, на всех во время всех этих страшных дней, убиралась по дому, пыталась шутить с братом. А хотелось, говорит она, только лечь куда-нибудь и закричать. И кричать долго и просто так. Кричать...

Но она не кричала, Эсме. Она девочка умная. Если, говорит мне она, и я бы тоже лежала пластом и кричала, то что бы с нами вообще было? А, Фрэнни? Что бы с ними вообще было? Мама лежит. Куличи печь на пасху не хочет. Брат отремонтировал машину и тоже лежит. И разговаривать не хочет. За что, говорит мне моя Эсме, Большая Тетя покарала ее, ей, Эсме понятно. У нее, у Эсме, очень много грехов. Но за что она, эта Большая Толстая Тетя покарала братика ее, она, Эсме, не очень хорошо понимает. И брат тоже совсем-совсем не понимает. Она то плачет, то смеется в трубку, и ей как будто становится легче. Моя Эсме человек развращенный, но добрый. Она девочка славная, но страшная. Ее брат сейчас - знаешь, тот, который "его зовут Чарлз" - весь в себе, один как птица, для него отец был лучшим другом, всему научил. Она за него переживает и за маму. Говорит, что самоубийц отпевают только в одной какой-то церквушке какого-то городка в 20-х числах мая. Поэтому она стреляться не будет и из чисто эгоистических соображений, моя Эсме. Моя Эсме все смеется и говорит, что не любит зеленый цвет, а весь гардероб у нее бордовых оттенков. Моя Эсме боится заниматься сексом, потому что ей кажется, папа на нее смотрит. И вот я ей звоню и мы долго-долго разговариваем обо всем. Обо всем-обо всем. О любви и даже о всяческой мерзости. Поэтому ты не стреляйся, Фрэнни, а подумай о тех, кто рядом, и улыбнись.

Мы вчера с моей Эсме целый час говорили по телефону, прежде чем связь прервалась. Я ей что-то говорил, но не слышал ее. Она мне что-то говорила, но не слышала меня. Я ей пытался перезвонить, но ты же, знаешь, Лапы Растяпы они такие растяпы иногда, или это со связью что-то случилось... Мы хотели поговорить про то, как бы вот отпеть ее папу, чтобы, может быть, там ему было хорошо, а папа видимо вмешался в наш разговор. Нас прослушивал папа Эсме. Как известно, у Эсме папу убили. А у моей Эсме папа убил себя сам. Такой вот папа у моей Эсме. Молчание в телефонной трубке, оно такое вязкое, камерное, страшное. Кричишь, а тебя не слышат. И не уснуть, Фрэнни, потому что нельзя спать, потому что твоей сестренке сейчас плохо, да еще этот гребанный/долбанный/откровенный разговор, и она не сможет сейчас спать. Если я даже спокойной ночи ей не пожелал. Через полчаса твой Лапа Растяпа, Фрэнни, наконец-то, с радостью мог дать знать своей Эсме, что он снова на связи и ни за что ее, Эсме, не бросит. И мы проговорили еще час. И проговорили бы еще час, а потом еще час, если бы можно было. Но нам обоим надо было рано вставать.

Да, и еще. Я ведь забыл написать тебе про всяческую мерзость, Фрэнни. С мерзостью дела плохи, дорогая. Ее почти совсем нет. А ведь надо написать тебе про мерзость, иначе письмо будет каким-то куцым. Но мерзости нет. А надо написать про нее, а ее нет, понимаешь, нет, нет, нет, нет, нет-нет-нет-не-е-е-е-е-е-е--е-ет........
Совсем нет.

люблю ненормальное кино и психоделические фильмы

В колонках играет - Paul Anka - "Diana"

Я влюблён в этот мир. И его доброту. Неожиданную. Такую «вдруг» и «нечаянно». Я его ненавижу – но это все от того, что слишком люблю. Как же он бесит меня иногда. Но бесят так только те, кого очень любишь.

"Фонтан"/"The Fountain"  (2006) Даррена Аронофски

Любимые женщины иногда умирают. Любовь, смерть, красота, перемноженные друг на друга, создали когда-то Парсифаля, Тристана, Изольду, Лауру Петрарки, Беатриче Данте. И кочующую из века в век пронзительную сказку о том, как любимый пошел за тридевять земель и нашел волшебную воду. Оживил возлюбленную. Поцеловав в гробу ее в губы. Или просто поцеловав ее спящую/мертвую/сонную….И все сразу стало прекрасно. Радость, застолье и танцы. Принц и принцесса. Странные сказки. Жизнь другая. Жизнь страшная штука. В сказках горюют три дня и три ночи, льют слезы в дворцовых залах, и слезы эти живительны. Слезы – живая вода. Вот она лежала только что мертвая, и вдруг снова жива. Но в жизни все совершенно не так. И когда «она умирает» (два слова – ножом по сердцу) творится невероятное. Любимый, доселе рационалист и безбожник, начинает веровать в сказки. «Найдешь целебный источник, окропишь святой водой ее тело, принесешь волшебный корень и»… Ничего не произойдёт. Чудо приходит поздно. Если вообще приходит. Теперь она станет жить в замке. В самой высокой башне. Ее больше нет. И не будет. Кончилась. В это трудно поверить. Легче поверить в сказки. «Есть Древо Жизни в раю. И туманность вокруг умирающих звезд….» Чем безнадежно рыдать во весь голос у могильной плиты любимой, поднимаешь глаза к небу. И всё становится легче. Хотя бы самую малость.

Посткоитальное

Прыжок в бездну впадины очарователен – одиночество брошеного….«Я не один» = «Она меня оставила». На оголённых чувствах коротит временами нежностью. Порой бьёт даже током. Иногда до смерти. С конца любви должны пройти ещё месяцы, прежде чем одиночество – влажное, живое, захватывающее – высохнет. Врастёт крыльями в твоё тело. В кожу перьями. Крепость разрушит до основания. Вытолкнув на поверхность пробкой. Выбросив на пустынный берег. Отлив. Океан оставляет остров, тебя на песке и голые камни. Одиночество высыхает просто. Не доставляя ни боли, ни кайфа. Post-любовь. Которая даже не снится. Апатия. Зевота. Любопытства ради обходишь цветущие прежде сады. Пруд искусственный. С заводными птицами. Одиночество, и то – из пластика. Для очередного чувства готовые декорации. Запускайте сюда съемочную группу. Пусть поставят фильм про новую любовь:

[Камера! Мотор! Action!

music: Benny Goodman - "These foolish things"

В колонках играет - Гендель - "Passacaglia"/ Крейслер - "Посвящение Пуньяни"

Зимней ночью, хрупкой и снежной, мы слушаем старую-старую песню. Улицы тонут под тоннами хлопьев. Которые небо без устали щедрой хозяйкой бросает снова и снова. В воздух. В блюзовых нотках скрипа и хруста слышится что-то очень знакомое. Из прошлого тянется ленточкой память. Грустно. В груди становится мигом пусто. Чу! Кажется, исчезает сердце…. Ворота распахнуты настежь в вечность. Туда и падают мои Алисы. Спящие. С рукодельем. Девочки.

«В груди заныло». «Засосало под ложечкой». Страх. Восхищение. Ужас. Влюбленность. Нюансы чувств - орнамент сеточки. Снежинками по которым в пропасть летят стремительно мои Алисы. Из жизни простой и ясной – в вязкую глубину волшебного мира. В сказку. Мысли в разброс. Комьями снежными, каплями – падают. Снегопад образов, как он прекрасен! Алису можно схватить любую. А рассмотрев и погладив нежно - отпустить на волю. Падать снова. Пока не растает. От раздумий. Становится холодно. Алисы роняют свое рукоделье. И, обнаженные, прозрачно-призрачные, дружно поёживаются.

Достигнув дна они - стайками, группками, по двое, по трое, по одиночке, такие милые в своей грациозности - просыпаются. А рассыпаясь и разбегаясь - сверкая, мерцая отовсюду точками - играют во мне в свои игры. В салочки. «В каждом из нас вечный ребенок - девочка, которая так никогда и не вырастет»…. Фраза, проговорённая шёпотом. Заговорённая.  Заклинание. Невпопад в тишине беззвёздной взлетевшее из разговоров Алис ни о чём. Смешных и детских. Снегопад множит картины, слова и образы. Калейдоскопом даруя несвязное. Аккордом, под конец распадающимся на тональности. Высыхающим в ноты и в атомы их. В т-с-с-с! Т-ш-ш-ш…. Проигрыватель выключили. Осторожно сняли иглу. Пластинку убрали на полку. Высокую. Не достать. Допевать эту песню приходится нам без музыки. Не хором. Нестройно. Но красиво. По возможности. А потом – спать….

«Шоковый коридор»/ "Shock Corridor" (1963) Сэмюеля Фуллера

Пусти психа в психушку снимать фильм о психах и получится «Шоковый коридор». Ну это, конечно, я так. Играюсь в слова. Балуюсь. На самом деле, я от фильма малость в шоке. Как в эстетическом. Так и в психологическом. Если не сказать, духовном. Настолько кино сфотографировало мою ментальную реальность здесь и сейчас…Верь я в Бога, обязательно решил бы, что он, зная мое болезненное пристрастие к кинематографическим ненормальностям, заглянул через глаза «Шоковым коридором» в душу. И изрядно там покопался. Вправив заодно мозги. А что тут такого? В конце концов, если допустить, что одними из самых эрогенных зон человеческого организма являются глаза, то этот фильм, можно сказать, совершает со зрителем насильственный половой акт. Я уже давно обнаружил, что каждый талантливый режиссер обладает «даром эротического восприятия действительности». А благодаря зрачкам это дар ранит осколками твое сознание. 

Чем сильнее кино, тем безудержней его эротизм

«Ровно в полдень»/ «High Noon» (1952) Фреда Циннеманна

Выматывающий вестерн. Садистский по отношению к зрителю. Жестокий и циничный в обрисовке людских характеров. Четкий по времени. Почти математически выверенный по сценкам. Покадровое психологическое накаливание обстановки. Выжигающий свет белого неба. И жар, который передаётся с каждом минутой экранного времени. Все ждут полудня. И кажется, что в полдень грянет вселенская катастрофа: солнце рухнет на землю. С героя Гэри Купера пот льет градом. Литрами. Лицо его покрывается пылью. Глаза по приближению к финалу все больше подернуты усталостью. Его стоицизм, так пофигистично просранный жителями Хэдливиля, по-настоящему потрясает прежде всего своей механистичностью. Он робот. Шериф Уилл Кейн утром женился на квакерше («нет насилию!», Грейс Келли). И сдал свою «звездочку» под добродушный хохот товарищей и друзей.

немного о фильме

«Из прошлого»/ «Out of the Past» (1947) Жака Турнера

Знаете анекдот об авиалайнере? Стюардесса: «Добро пожаловать на борт, дамы и господа. В вашем распоряжении самый современный авиалайнер в мире. Оснащен по высшему разряду. С несколькими этажами. На первом – кинотеатры, на втором – бассейны, на третьем бары и рестораны… А теперь, дамы и господа, пристегните ремни, и  мы-таки попробуем со всей этой фигней взлететь». На фильме «Из прошлого» навешано столько ярлыков, что аж страшно было приступать к просмотру. Величайший нуар, самый печальный нуар, самый безысходный нуар и проч., и проч., и проч. Фильм сегодня в ярлычках, как елочка в гирляндах. Но я решился на его просмотр. Безумству храбрых...

немного о фильме

В колонках играет - The Doors - "You're Lost Little Girl"

«Туманные звезды Большой Медведицы»/ «Vaghe Stelle Dell’ Orsa» (1965) Лукино Висконти

Прошлое, которое затягивает, притягивает, не отпускает. Приторное детское счастье, при приближении которое отдающее вонью. Ностальгия, декаданс, античная драма. Камерная история, пафосное самоубийство, безвольные, почти древнегреческие персонажи. Графичные, нарочито эстетизированные кадры. Тени и полутени. Романтический ветер, развевающий шикарные волосы Кардинале в ночном саду «как в том стихотворении». Памятная плита, символичная с самого начала. Амур и Психея. Инцест и безумие. Дети, влюбленность, любовь и смерть. «Амаркорд». Невозможно вычленить одно единственное зерно истины из всей притчи. Чем более камерное произведение, тем свободнее его можно трактовать. Изумительно инкрустированная шкатулочка. Со множеством тайничков и замочных скважин. В котором извилистые коридоры, мысли и поступки героев не находят своего выхода. Странным образом сплетенный в прошлом клубок никогда уже не будет распутан. Разруби его, и окажется, что внутри клубка ниточки за долгое время слежались, сгнили и распались. Превратившись в бесформенный комок, только с виду еще обманывающий простотой своего ниточного лабиринта. Минотавр которого давно мертв. А Ариадне с Тесеем, нечаянно расставшимся давным-давно у поворота, никакими криками больше не вернуть друг друга. И не выкарабкаться наружу. Даже поодиночке. 

красивое и странное кино об инцесте между братом и сестрой

«Запрещенные игры»/ «Jeux Interdits» (1952) Рене Клемана

Я отчего-то знал, что один из любимых фильмов Бунюэля с таким названием может быть либо про секс, либо про смерть (эти две темы весьма интересовали испанца). Так, собственно, и получилось. На костяк «военного фильма без войны глазами ребенка» нарастили такое странное мясо, что мне пришлось просмотреть этот фильм дважды. Не то, чтобы я чего-либо там не понял. Скорее не настроился на нужную волну. С самого начала очень легко было сбиться на тему «выживания осиротевшего ребенка в чужой семье во Вторую мировую войну». То есть, так фильм и заявлялся, наверное, в свое время. Но к настоящему моменту кинолент с такой начинкой не мало (вот хотя бы «Жизнь прекрасна», которую снобы незаслуженно запинали, а фильм, собственно, был не таким уж и плохим). Поэтому меня в "Играх" заинтересовало другое. Две вещи: 

дети и смерть

Город девочки. Стоящей одиноко в его центре. От холода родную бьет озноб. Платье моментально леденеет. Распущенные волосы ее проглатываются голодным небом. Снег, улицы, машины, фонари рассыпаны гирляндой в круг любимой. Я – на периферии. Захожусь в истошном лае. Бездомным псом. Психованным. С зубов, блестящих в свете звезд, капля за каплей падает слюна. Шерсть клочьями свисает. От ужаса перед потерей чувства оживают все мертвецы. Все призрачные грезы. Их легион! Магнитом манит прошлое. В любовь, в ее истоки, сегодня уже дохлые. По трупам…

Город стремительной воронкой засасывает в Нее. Он самопожирается любовью. Дома соскальзывают с моих глаз в ничто. В последних собачьих попытках вскарабкаться по «Лунному хайвею» и оглянуться в Ее поисках – сдираю лапы в кровь. Два выстрела в упор. Предсмертный кашель пса бьет в уши. Стенания и стоны. Сирены, хохот пьяных и шум авто. Пули прошили сердце. Швейной машинкой «Зингер», легким галопом-стрекотом. Строчка за строчкой. Голосом… Нежным знакомым голосом. Голосом прежде любящей. - Она ставит клеймо на сердце. Осторожно. Ей тоже больно. Необходим нашатырь. Красивые глаза несут печаль. Для тяжелобольных. Для безнадежных. В последний раз увидеть красоту, услышать смех, почувствовать во вдруг немеющем от холода и страха теле живительную боль. Предсмертную. И после сдохнуть.

В колонках играет - Bob Dylan - "Stuck inside of Mobile with the Memphis blues again"

Волшебное, безумное, смешное. Что обволакивает вдруг, всего и сразу. И кажется, что навсегда. Ты замолкаешь… И вслушиваешься. И вникаешь. В тот голос старика, который - «бла-бла-бла» - рассказывает энную историю. Мы падали с тобою в эту пропасть. Раскинув в эйфории наши руки. И головы от счастья запрокинув. Под шепот шин и шорох занавесок два человечка телефонами в руках сплетали кружево. Редкое, нежное, тонкое. Странного чувства. Слишком свежий ноябрь. Слишком настежь открыты окна! Пустота. И сквозняк в безнадежно мало доверчивом сердце… Хрупкость чья не измерима. Разве только слепотой и верой в поэтичность мира муз.

В колонках играет - Bob Dylan - "Spirit On The Water"

Моя муза вчера умерла. Теперь она как старое кино хранится где-то далеко в подвалах. Спящей царевной. Мертвой принцессой. Бабочкой редкой в чьей-то коллекции. Фотографической карточкой, намертво впаянной в воображение. В память. Пыльцой феи-крестной, рассыпанной нечаянно дрожащими руками по хранилищу. Верните мне волшебную палочку, фея! Мне больно, мне хочется плакать! Взмахнув, я вернул бы себя и девочку свою обратно в начало. Подарив обоим наши чувства… Мои руки перелистывают старый фолиант. Разрывая страницы прошлого. Разрезая его края. В тупом самозабвении бумагой яростно вскрывая свои вены. «Она звалась Татьяной»… Так бесишься, оказывается, когда вдруг отбирают сказку.

Бродишь сказочной ночью по зимнему лесу кругами. Там, где сотня деревьев сбилась от страха в стаю. Сплетаясь ветвями. Ласково прижимаясь друг к другу. Видишь бревен лавины - их завороженные танцы. С картой звездного неба сверяясь шагаешь в пропасть. Взлетаешь в бездну. Этой волшебной ночью так тянет покрасоваться! Застывая небрежно в небесном куполе точкой. Звездой нечаянной. Бледной.

Снег. Этот мелко-колотый лёд без мартини. Холодный и белый как мел. Как толченые кости родных мертвецов. Со старого кладбища. За деревянным мостом. Пытаюсь нарисовать тебя ими во вдруг наступающих сумерках. На грифельной доске ночного неба. Не получается. Кости крошатся! И я замираю в тоске.

Моя игла с полей рифленых ледяных пластинок снимает в это время тишину. Эталонный «кул» мертвой любви. Джаз, доведенный зимней спячкой до отчаяния. Трель телефонного звонка на лоскуты рвёт ночь. Ее голос сбивчив и не строен. В беспорядке оправданий тихо тает. Драгоценным крошится дождем. Растворяя в звуках фальши наше чувство. В блеске сколотого льда - печаль. Стена. Ледяное страшное молчание. Об которое твое «Прости меня» расшибается в итоге насмерть. Россыпью убитой красоты безнадежно падая на землю. Бисером и ржавыми цепями. Ускользая в прошлое змеей….В анемии замирает солнце. Элегантно. Камерно. И больно. Диалоги с богом. В полночь. Ровно.