***
Пусть живу в другой стране,
Но ведь нонче взгляд извне
Любят либерал и гей,
Так что вроде всё о'кей...

Только тут для них облом:
Не за хаос, не за слом,
Не за то, чтоб рвать камзол -
Я за меньшее из зол.

Раньше был рецепт простой:
Толстоевский плюс отстой,
Кваса жбан да хлеба фунт,
Царь, смирение и бунт.

Что теперь нас ждёт, ответь?
- Либерасты и медведь,
Те же грабли на шесть лет,
Те же мухи без котлет.

***
Не лучше, чем в аду,
В потёмках серых буден…
Но если я уйду,
То что с тобою будет?

Не веря, не любя,
Застрял на этом свете,
Не приручил тебя,
А всё равно в ответе.

***
И вдруг, вместо всего этого, представьте себе,
будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани,
закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность.
                    Ф.М.Достоевский. «Преступление и наказание»


Есть выход из любого тупика –
Кровь выпустив, сказать судьбе: «Пока!»,
Чтоб в темноту беззвёздную уйти,
С надеждою на свет в конце пути.
И ждёт там сон, и будет ночь нежна,
Но вечность не любая нам нужна,
Ведь если баня там и пауки,
То резать вены вроде не с руки.

Чтоб скованность стерпел, такого не бывало:
Пускай он мертв, и гроб на кладбище несут –
Коленку выставил и скомкал покрывало,
Курить хотел и не пошел на Страшный суд…

Hermann Hesse. Das Glasperlenspiel
(Герман Гессе. Игра в бисер)

Das Glasperlenspiel

Musik des Weltalls und Musik der Meister
Sind wir bereit in Ehrfurcht anzuhoren,
Zu reiner Feier die verehrten Geister
Begnadeter Zeiten zu beschworen.

Wir lassen vom Geheimnis uns erheben
Der magischen Formelschrift, in deren Bann
Das Uferlose, Sturmende, das Leben,
Zu klaren Gleichnissen gerann.

Sternbildern gleich ertonen sie kristallen,
In ihrem Dienst ward unserm Leben Sinn,
Und keiner kann aus ihren Kreisen fallen,
Als nach der heiligen Mitte hin.

ИГРА В БИСЕР

И музыку миров, и музыкантов
Готовы слушать мы в благоговенье,
На пир души сзывая всех гигантов,
И признанных, и преданных забвенью.

Мы отдаёмся магии созвучий,
И превозносим эти письмена,
Где сущность жизни, бурной и кипучей,
К подобьям внятным сведена.

Прозрачен, как кристаллы, звук астральный,
Обыденность осталась за чертой,
Сжимается всё туже круг сакральный
В движенье к сущности святой.

(Перевод Виктора Алёкина)

ИГРА В БИСЕР

Мы к музыке небес и виртуоза
В благоговенье приклоняем ухо,
Для грандиозного апофеоза
Зовём ушедших исполинов духа.

Мы оставляем формулы и коды
Магических письмён, и укротив
Безбрежность жизни бурной, через годы
Вдруг обретём простой мотив.

Созвездий безразличен звон хрустальный,
Лишь им служить – другого нет пути,
По кругу неизбежен бег фатальный
В попытке истину найти.

(Перевод Виктора Алёкина)

ИГРА СТЕКЛЯННЫХ БУС

Удел наш – музыке людских творений
И музыке миров внимать любовно,
Сзывать умы далеких поколений
Для братской трапезы духовной.

Подобий внятных череда святая,
Сплетения созвучий, знаков, числ!
В них бытие яснеет, затихая,
И полновластный правит смысл.

Как звон созвездий, их напев кристальный,
Над нашею судьбой немолчный зов,
И пасть дано с окружности астральной
Лишь к средоточью всех кругов.

(Перевод С. Аверинцева)

ИГРА В БИСЕР

И музыке вселенной внемля стройной,
И мастерам времен благословенных,
На праздник мы зовем, на пир достойный
Титанов мысли вдохновенных.

Волшебных рук мы отдаемся тайне,
Где все, что в жизни существует врозь,
Все, что бушует и бурлит бескрайне,
В простые символы слилось.

Они звенят, как звезды, чистым звоном,
И смысл высокий жизни в них сокрыт,
И путь один их слугам посвященным –-
Путь к средоточью всех орбит.

(Перевод С. Апта)

Hermann Hesse. Zu einer Toccata von Bach
(Герман Гессе. По поводу одной токкаты Баха)

Zu einer Toccata von Bach

Urschweigen starrt... Es waltet Finsternis...
Da bricht ein Strahl aus zackigem Wolkenri?,
Greift Weltentiefen aus dem blinden Nichtsein,
Baut Raume auf, durchwuhlt mit Licht die Nacht,
La?t Grat und Gipfel ahnen, Hang und Schacht,
La?t Lufte locker blau, la?t Erde dicht sein.
Es spaltet schopferisch zu Tat und Krieg
Der Strahl entzwei das keimend Trachtige:
Aufglanzt entzundet die erschrockne Welt.
Es wandelt sich, wohin die Lichtsaat fдllt,
Es ordnet sich und tont die Prachtige
Dem Leben Lob, dem Schopfer Lichte Sieg.
Und weiter schwingt sich, gottwarts ruckbezogen,
Und drangt durch aller Kreatur Getriebe
Dem Vater Geiste zu der gro?e Drang.
Er wird zu Lust und Not, zu Sprache, Bild, Gesang,
Wolbt Welt um Welt zu Domes Siegesbogen,
Ist Trieb, ist Geist, ist Kampf und Gluck, ist Liebe.

К ОДНОЙ ТОККАТЕ БАХА

Безмолвие вначале… Ночь царит…
Но луч, нарушив мрака колорит,
Взяв бездну первозданной круговерти,
Творит пространства, выхватив из тьмы,
Хребты и пики, скалы и холмы,
Непрочность неба и надёжность тверди.

Напополам раскалывая мглу,
Луч засияв, готовый к пробужденью,
Оцепеневший мир воспламеня,
В него привнёс – с частицами огня –
Согласия и лада подтвержденье,
И хор вознёс Создателю хвалу.

А души, воспаря над безучастьем,
Вновь тянутся сквозь морок и блужданья
К Всевышнему в стремлении одном –
Стать словом, песнопеньем, полотном,
Любовью, радостью, борьбой и счастьем
Увенчивая купол мирозданья.

(Перевод Виктора Алёкина)

К ОДНОЙ ИЗ ТОККАТ БАХА

Вначале – тишина, смешенье туч...
Но вот пронизывает бездну луч
И строит в хаосе свои пространства,
Высветливает тверди легкий свод,
Играет радугой, просторы вьет,
Сгущает землю, скал членит убранства.

Прабытия глухое естество
Разорвано для творческого спора;
Гудя, раскутывается порыв,
Все затопив, залив, преобразив, –
И голосами громового хора
Творенья возвещает торжество.

Но путь назад, к своим первоосновам,
Отыскивает мир, рождает числа,
Соразмеряет шествие планет
И славить учится начальный свет
Сознаньем, мерой, музыкой и словом,
Всей полнотой любви, всей силой смысла.

(Перевод С. Аверинцева)

По поводу одной токкаты Баха

Мрак первозданный. Тишина. Вдруг луч,
Пробившийся над рваным краем туч,
Ваяет из небытия слепого
Вершины, склоны, пропасти, хребты,
И твердость скал творя из пустоты,
И невесомость неба голубого.

В зародыше угадывая плод,
Взывая властно к творческим раздорам,
Луч надвое все делит. И дрожит
Мир в лихорадке, и борьба кипит,
И дивный возникает лад. И хором
Вселенная творцу хвалу поет.

И тянется опять к отцу творенье,
И к божеству и духу рвется снова,
И этой тяги полон мир всегда.
Она и боль, и радость, и беда,
И счастье, и борьба, и вдохновенье,
И храм, и песня, и любовь, и слово.

(Перевод С. Апта)

Hermann Hesse. Buchstaben
(Герман Гессе. Буквы)

Buchstaben

Gelegentlich ergreifen wir die Feder
Und schreiben Zeichen auf ein wei?es Blatt,
Die sagen dies und das, es kennt sie jeder,
Es ist ein Spiel, das seine Regeln hat.

Doch wenn ein Wilder oder Mondmann kame
Und solches Blatt, solch furchig Runenfeld
Neugierig forschend vor die Augen nahme,
Ihm starrte draus ein fremdes Bild der Welt,
Ein fremder Zauberbildersaal entgegen.
Er sahe A und B als Mensch und Tier,
Als Augen, Zungen, Glieder sich bewegen,
Bedachtig dort, gehetzt von Trieben hier,
Er lase wie im Schnee den Krahentritt,
Er liefe, ruhte, litte, floge mit
Und sahe aller Schopfung Moglichkeiten
Durch die erstarrten schwarzen Zeichen spuken,
Durch die gestabten Ornamente gleiten,
Sah Liebe gluhen, sahe Schmerzen zucken.
Er wurde staunen, lachen, weinen, zittern,
Da hinter dieser Schrift gestabten Gittern
Die ganze Welt in ihrem blinden Drang
Verkleinert ihm erschiene, in die Zeichen
Verzwergt, verzaubert, die in steifem Gang
Gefangen gehn und so einander gleichen,
Da? Lebensdrang und Tod, Wollust und Leiden
Zu Brudern werden, kaum zu unterscheiden ...

Und endlich wurde dieser Wilde schreien
Vor unertraglicher Angst, und Feuer schuren
Und unter Stirnaufschlag und Litaneien
Das wei?e Runenblatt den Flammen weihen.
Dann wurde er vielleicht einschlummernd spuren,
Wie diese Un-Welt, dieser Zaubertand,
Dies Unertragliche zuruck ins Niegewesen
Gesogen wurde und ins Nirgendland,
Und wurde seufzen, lacheln und genesen.

БУКВЫ

Берёмся за перо мы ежечасно,
Бросая знаки в пустоту листа,
Звучанье каждого любому ясно,
Ведь есть в игре свод правил неспроста.

Но если б дикарём иль селенитом
Был взят листок с рунической строкой,
То взор его притянут, как магнитом,
Рисунком чудным, вязью колдовской,
Не посветлел от пониманья сути.
Он принял А и Б за существа,
На части тел похожие до жути,
В которых тяга к сущему жива,
Читая их, как на снегу следы,
Скользил, парил над ними без узды,
И видел всевозможные творенья,
Сквозь чёрных знаков непостижный лепет,
Сквозь линий и штрихов столпотворенье
Вдруг различил любви и боли трепет.
И поразился б он, дрожа и плача:
Сцепленье мелких букв, переинача,
Вместило мир с фатальною судьбой,
Уменьшив до листка с набором знаков,
А строчек строй так уравнял собой,
Тех, кто различен и неодинаков,
Что жизнь и смерть, веселье и печали
В согласьи братском сразу зазвучали…

Тогда дикарь вскричал бы оробелый,
Раздул костёр в благоговейном страхе,
Запричитав, рукою ослабелой
Огню предал с узорами лист белый;
Потом вздремнул, вмиг позабыв о прахе,
Небытии, волшебной пелене,
Об ужасах, которым не вернуться,
Оправясь от болезни в полусне,
Он наконец-то смог бы улыбнуться.

(Перевод Виктора Алёкина)


АЛФАВИТ

Ты пишешь на листе, и смысл, означен
И закреплен блужданьями пера,
Для сведущего до конца прозрачен:
На правилах покоится игра.

Но что, когда бы оказался рядом
Лесной дикарь иль человек с луны
И в росчерки твои вперился взглядом:
Как странно были бы потрясены
Глубины неискусного рассудка!
Ему бы, верно, эти письмена
Привиделись живою тварью, жутко
Коснеющей в оцепененье сна;
Пытливо вглядываясь, словно в след,
Вживаясь в этот бред, ища ответ,
Он целый мир немых существований,
Невнятных мирозданий распорядок
Увидел бы за вязью начертаний,
Томясь загадками, ища разгадок.
Он головой качал бы и дивился
Тому, как строй вселенский исказился,
Войдя в строенье строк, как мир вмещен
Во всем объеме в чернокнижье знаков,
Чей ряд блюдет свой чопорный закон
И до того в повторах одинаков,
Что жизнь и смерть, решеткой рун членимы,
Неразличимы и почти что мнимы...

Но под конец от нестерпимой муки
Он завопил бы, и разжег бы пламя,
И под напевов и заклятий звуки
Огню бы предал лист, сжимая руки;
Потом с полузакрытыми глазами
Дремал бы он и чувствовал, что сон
Развоплощен, развеялся, вернулся
В небытие, что морок прекращен, –
И лишь тогда б вздохнул и улыбнулся.

(Перевод С. Аверинцева)

Буквы

Берем перо, легко наносим знаки
На белый лист уверенной рукой.
Они ясны. Понять их может всякий,
Есть сумма правил для игры такой.

Но если бы дикарь иль марсианин
Вперился взглядом в наши письмена,
Ему б узор их чуден был и странен,
Неведомая, дивная страна,
Чужой, волшебный мир ему б открылись
И перед ним не А, не Б теперь,
А ноги б, руки, лапы копошились,
Шел человек, за зверем гнался б зверь,
Пришелец, содрогаясь и смеясь,
Как след в снегу, читал бы эту вязь.
Он тоже копошился, шел бы, гнался,
Испытывал бы счастье и страданья
И, глядя на узор наш, удивлялся
Многоразличным ликам мирозданья.
Ведь целый мир предстал бы уменьшенным
В узоре букв пред взором пораженным.
Вселенная через решетку строк
Открылась бы ему в ужимках знаков,
Чей четкий строй так неподвижно-строг
И так однообразно одинаков,
Что жизнь, и смерть, и радость, и мученья
Теряют все свои несовпаденья.

И вскрикнул бы дикарь. И губы сами
Запричитали б, и, тоской объятый
Несносною, он робкими руками
Развел костер, бумагу с письменами
Огню принес бы в жертву, и тогда-то,
Почувствовав, наверное, как вспять
В небытие уходит морок зыбкий,
Дикарь бы успокоился опять,
Вздохнул бы сладко и расцвел улыбкой.

(Перевод С. Апта)

 

Hermann Hesse. Der letzte Glasperlenspieler
(Герман Гессе. Последний умелец игры в бисер)

Der letzte Glasperlenspieler

Sein Spielzeug, bunte Perlen, in der Hand,
Sitzt er gebuckt, es liegt um ihn das Land
Verheert von Krieg und Pest, auf den Ruinen
Wachst Efeu, und im Efeu summen Bienen.
Ein muder Friede mit gedampftem Psalter
Durchtont die Welt, ein stilles Greisenalter
Der Alte seine bunten Perlen zahlt,
Hier eine blaue, eine wei?e fa?t,
Da ein gro?e, eine kleine wahlt
Und sie im Ring zum Spiel zusammenpa?t.
Er war einst gro? im Spiel mit den Symbolen,
War vieler Kunste, vieler Sprachen Meister,
War ein weltkundiger, ein weitgereister,
Beruhmter Mann, gekannt bis zu den Polen,
Umgeben stets von Schulern und Kollegen.
Jetzt blieb er ubrig, alt, verbraucht, allein,
Es wirbt kein Junger mehr um seinen Segen,
Es ladt ihn kein Magister zum Disput;
Sie sind dahin, und auch die Tempel, Bucherein,
Schulen Kastaliens sind nicht mehr... Der Alte ruht
Im Trummerfeld, die Perlen in der Hand,
Hieroglyphen, die einst viel besagten,
Nun sind sie nur noch bunte glaserne Scherben.
Sie rollen lautlos aus des Hochbetagten
Handen dahin, verlieren sich im Sand...

ПОСЛЕДНИЙ ИГРОК В БИСЕР

Не выпуская бусинок из рук,
Сидит, сутулясь, он; лежит вокруг
Опустошённый край, среди развалин
Рой пчёл, в плюще жужжащих, нереален.
В уставший мир сквозь тихих звуков сладость
Прокрались одряхление и слабость.
Старик стекляшкам предан всей душой,
То белую подвинет к голубой,
То мелкую соединит с большой,
Привычной занимаясь ворожбой.
Он игроком был некогда великим,
Ценителем искусств и полиглотом,
Паломником по странам и широтам,
Известностью, светилом многоликим,
В кругу коллег был первым неизменно,
Теперь он стар, заброшен, одинок,
Не ждёт его похвал младая смена
И не зовут на диспут мастера;
Ни храмов нет, ни книг, и не звенит звонок
В стенах кастальских школ… Закончена игра
Дремотой над распадом, и в руке
Те, что когда-то много означали,
А ныне просто пёстрая подмена,
Их отпускает старец без печали,
Чтоб затерялись стёклышки в песке…

(Перевод Виктора Алёкина)

ПОСЛЕДНИЙ МАСТЕР ИГРЫ СТЕКЛЯННЫХ БУС

Не выпуская из руки прибор,
Сидит он, горбясь. И война и мор
Прошлись окрест, так странен и печален
Развалин вид, и виснет плющ с развалин.
Пчелы вечерней медленное пенье
Легко дрожит, – покой и запустенье!..
А он стекляшки пестрые подряд
Перебирает, ловкою рукой
Их по одной располагая в строй,
Игрой назначенный, в разумный ряд.
Он в этом был велик, во время оно
Магистра имя было повсеместно
В кругу умов утонченных известно.
В числе светил первейших небосклона
Духовного повсюду он считался.
Теперь все кончено. Тот мир ушел.
О, если бы коллега постучался
Или пришел, робея, ученик!
Но нет их больше, нет ни тайн, ни школ,
Ни книг былой Касталии... Старик
Покоится, прибор держа в руке,
И, как игрушка, шарики сверкают,
Что некогда вмещали столько смысла,
Они выскальзывают, выбегают
Из дряхлых рук, теряются в песке...

(Перевод С. Аверинцева)

Последний умелец игры в бисер

Согнувшись, со стекляшками в руке
Сидит он. А вокруг и вдалеке
Следы войны и мора, на руинах
Плющ и в плюще жужжанье стай пчелиных.
Усталый мир притих. Полны мгновенья
Мелодией негромкой одряхленья.
Старик то эту бусину, то ту,
То синюю, то белую берет,
Чтобы внести порядок в пестроту,
Ввести в сумбур учет, отсчет и счет.
Игры великий мастер, он немало
Знал языков, искусств и стран когда-то,
Всемирной славой жизнь была богата,
Приверженцев и почестей хватало.
Учеников к нему валили тыщи...
Теперь он стар, не нужен, изнурен.
Никто теперь похвал его не ищет,
И никакой магистр не пригласит
Его на диспут. В пропасти времен
Исчезли школы, книги, храмы.
Он сидит на пепелище. Бусины в руке,
Когда-то шифр науки многоумной,
А ныне просто стеклышки цветные,
Они из дряхлых рук скользят бесшумно
На землю и теряются в песке...

(Перевод С. Апта)

Hermann Hesse. Seifenblasen

(Герман Гессе. Мыльные пузыри)

SEIFENBLASEN

Es destilliert aus Studien und Gedanken
Vielvieler Jahre spat ein alter Mann
Sein Alterswerk, in dessen krause Ranken
Er spielend manche su?e Weisheit spann.

Hinsturmt voll Glut ein eifriger Student,
Der sich in Buchereien und Archiven
Viel umgetan und den der Ehrgeiz brennt,
Ein Jugendwerk voll genialischer Tiefen.

Es sitzt und blast ein Knabe in den Halm,
Er fullt mit Atem farbige Seifenblasen,
Und jede prunkt und lobpreist wie ein Psalm,
All seine Seele gibt er hin im Blasen.

Und alle drei, Greis, Knabe und Student
Erschaffen aus dem Maya-Schaum der Welten
Zaubrische Traume, die an sich nichts gelten,
In welchen aber lachelnd sich erkennt
Das ewige Licht, und freudiger entbrennt.

МЫЛЬНЫЕ ПУЗЫРИ

В конце пути, сквозь опыт прорастая,
Старик в игре забудет об узде
Премудрости, и истина простая
Взойдёт в его итоговом труде.

Корпя в читальнях среди тысяч книг,
Студент усердный и со свежим взглядом
Внезапно в дух учения проник,
В своей работе с гением встав рядом.

Сидит малыш, в соломинку дыша,
В полёт из мыла пузыри пуская,
В них, как в молитву, вложена душа,
Блистает эфемерность колдовская.

Старик, студент, ребёнок — все втроём -
Мир создают из пены чудотворной,
Волшебный сон, немного смехотворный,
И в нём, зовущем нас за окоём,
Свет вечный, загораясь, узнаём.

(Перевод Виктора Алёкина)

Вариант первой строфы:

В конце пути, себя перерастая,
Старик в игре о шорах и узде
Забудет вдруг, и истина простая
Блеснёт в его итоговом труде.

Вариант третьей строфы:

Соломинка в руках у малыша,
И он, из мыла пузыри пуская,
Возносит гимн, ведь в них его душа
Животворящая и колдовская.

МЫЛЬНЫЕ ПУЗЫРИ

Как много дум, расчетов и сомнений
Понадобится, и года пройдут,
Пока старик из зыбких озарений
В свой поздний срок соткет свой поздний труд.

А юноша торопится меж тем
Мир изумить и спину гнет прилежно
Над построением философем --
Неслыханных и широты безбрежной.

Дитя в игру уходит с головой:
Притихши, бережно в тростинку дует,
И вот пузырь, как бы псалом святой,
Играет, славословит и ликует.

И так творятся в смене дней и лет
Из той же древней пены на мгновенье
Все те же сны, и нет у них значенья:
Но в них себя узнает ив ответ
Приветнее заблещет вечный свет.

(Перевод С. Аверинцева)

МЫЛЬНЫЕ ПУЗЫРИ

На склоне жизни облекая в слово
Дум и занятий многолетних мед,
Из понятого и пережитого
Старик свой труд итоговый плетет
 
С мечтой о славе свой затеяв труд,
Намаявшись в архивах и читальнях,
Юнец-студент спешит вложить в дебют
Все глубину прозрений гениальных.
 
Пуская из тростинки пузыри
И видя, как взлетающая пена
Вдруг расцветает пламенем зари,
Малыш на них глядит самозабвенно.
 
Старик, студент, малыш -- любой творит
Из пены майи дивные виденья,
По существу лишенные значенья,
Но через них нам вечный свет открыт,
А он, открывшись, радостней горит.

(Перевод С. Апта)