|  non-fiction, филология, мечтатели

Петит

О ГЕНИАЛЬНЫХ КРЕТИНАХ И ЛИТЕРАТУРЕ НИЖЕ ПЛИНТУСА

Владислав Ходасевич. Собрание сочинений в 8 т. Т. 2. Критика и публицистика 1905–1927.
– М.: Русский путь, 2010. – 720 с.

В свое время писатель Корней Чуковский размышлял о том, что в России нужно жить долго.

Поэт Владислав Фелицианович Ходасевич (1886–1939) прожил в России 36 лет, из них занимался литературной критикой и того меньше – 17. Но количество тем, затронутых в статьях и содержащихся в них оригинальных суждений, хватило бы другому литературоведу на несколько отдельных объемистых монографий.

Как, впрочем, и в его суждениях, написанных в русском зарубежье.

Статьи и рецензии Ходасевича отличает не только разнообразие выбранных тем, но и одновременно обстоятельность и профессиональный подход. И неважно, о чем писал поэт: о театральных премьерах (пьеса Михаила Кузмина «Венецианские безумцы» или «Проклятый принц» Алексея Ремизова), истории литературы (поэзия Каролины Павловой, национальная еврейская лирика) или о современных книжных новинках (Иннокентий Анненский, Морис Метерлинк).

Возможно, глубина видения достигалась потому, что им были сформулированы четкие критерии оценок. Так, например, в поэзии автор «Счастливого домика» выделял четыре типа стихотворца: подлинного, обещающего, безнадежного и обманувшего надежды. Позже в эмиграции к ним прибавится литература «ниже плинтуса». К последней он, в частности, относил рифмоплетство небезызвестного Павла Горгулова – убийцы французского президента Поля Думера, писавшего под псевдонимом Павел Бред. Впрочем, его клон есть и в данном сборнике – некий Иоанн Павлушин.

Благодаря этим критериям, довольно скептически глядя на футуризм, Ходасевич тем не менее высоко ставил поэзию одного из лидеров направления – Игоря Северянина.

Понятно, что Владислав Фелицианович не всегда бывал объективен (в критике вообще сложно соблюдать такт и дистанцию) и не везде следовал избранным правилам. Отмечая правдивость воспоминаний Зинаиды Гиппиус «Живые лица» (верность содержащихся в них оценок – отдельный вопрос), Ходасевич не был столь же справедлив в собственных статьях и мемуарах. Серьезный исследователь жизни и творчества Валерия Брюсова Василий Молодяков аргументированно доказал ошибочность не только оценок, но и приводимых фактов в очерке, посвященном автору «Алтаря победы». Можно также сравнить статьи Ходасевича о Брюсове, написанные при жизни Валерия Яковлевича и созданные post mortem. Сравнение будет не в пользу Владислава Фелициановича.

Да и оценка Велимира Хлебникова как «гениального кретина» (в нем действительно были черты гениальности; кретинистических, впрочем, было больше) явно не близка не только политкорректности (что вообще-то хорошо), но и все той же объективности. Хотя далекий от Ходасевича поэт и мемуарист Георгий Иванов писал о Хлебникове тоже как о «несчастном идиотике с вытекшими мозгами».

Впрочем, поэтам такие оценки раздавать можно. На то они и поэты. Даже когда выступают критиками. Может быть, поэтому их статьи гениальны.

Андрей Мартынов

В этом году в издательстве «Вита Нова» (Санкт-Петербург) вышла первая биография Валерия Брюсова (672 страницы, отлично иллюстрированное энциклопедическое издание). Автор этого исследования, Василий Молодяков, в предисловии задается вопросом, почему до сих пор в России не было биографических трудов, посвященных этому великому поэту и литературному деятелю? Ответом на этот вопрос отчасти может служить то, о чем мы говорим на страницах Перемен в рамках проекта Неудобная литература. Брюсов вступил в литературный мир как «неудобный литератор», «декадент» – до революции. И оставался неудобным после революции, уже для Советской власти (хотя он и принял революцию и занимал должности, но в своих стихах не стеснялся иной раз говорить такое, что было властям не очень приятно). Однако в контексте нашего разговора о Неудобной литературе нас сейчас могут заинтересовать скорее первые литературные шаги вождя русских символистов. Коллективные сборники символистов, изданные под его руководством, вызвали в литературном и окололитературном мире начала прошлого века шум и гвалт подобный тому, который сейчас вызывает роман Елены Колядиной «Цветочный крест». Брюсова поливали грязью и ругали очень многие. Потому что все новое и прогрессивное воспринимается широкой публикой и ее литературными жрецами в штыки. За что ругали (и передразнивали) Брюсова? Кто именно? Как и почему? Об этом как раз (а также о некоторых пиар-приемах, которые использовал Брюсов) идет речь в главе четвертой книги Василия Молодякова, глава называется «Искусство быть «Валерием Брюсовым». Издательство «Вита Нова» предоставило нам возможность опубликовать эту главу, что мы и делаем сегодня (с небольшими сокращениями). Ко дню рождения Валерия Брюсова.

Василий Молодяков
«Искусство быть «Валерием Брюсовым»

В 1909 году востоковед-иранист Владимир Тардов, он же поэт и критик «Т. Ардов», опубликовал большую статью «Ересь символизма и Валерий Брюсов», в которой хорошо передал впечатление от дебюта московских декадентов и объяснил, почему реакция на него была именно такой — в русском обществе в целом и среди «тех, кто ищет»:

«В эпоху оскудения и стихийного торжества пошлости <…> появилась вдруг яркая ересь. Пришли какие-то люди, до сих пор неизвестные, стали писать о вещах, о которых нельзя было и, казалось, не нужно было писать, и таким языком, какого до тех пор не слыхали в юдоли толстых журналов. Чувствовалась огромная дерзость: люди давно отвыкли говорить и давно привыкли молчать, а эти странные „мальчишки“ осмеливаются быть свободными. В их бурных песнях, казавшихся такими дикими, звучали трепеты пробужденного тела, радующегося жизни, порывы в неизведанные дали, где могут быть опасности, непосильные для добрых филистеров, святотатственные дерзновения, неоглядывающаяся насмешка над тем, что весьма воспрещается. <…> Было неуважительно, неприлично, главное — неуместно! Встречая в печати эти новые произведения, такие странные, изысканные, подчас неудобопонятные, экзотически причудливые, вызывающе резко звучавшие под нашим серым небом, подобные невиданным орхидеям, вдруг выросшим на почве, где до того произрастала лишь картошка да капуста, вообще хлеб насущный, — обыватель только отфыркивался: какая странная штука! Новая поэзия рождала в нем то же чувство, которое является у него, когда он рассматривает уродца в спирту или читает в газетной „смеси“ про гориллу, обольстившего девицу. <…> Читатель относил эти стихи к симптомам вырождения, называл всех без разбору декадентов маньяками, дегенератами, распространял басни о том, что все они морфиноманы, галлюцинаты, садисты. <…>

Читать далее

Зайцев Б.
Дневник писателя

М.: Дом Русского Зарубежья им. Александра Солженицына: Русский путь, 2009. – 208 с.
«ЧИТАЕМ ВМЕСТЕ» / Март, 2010

Свободная книга свободного писателя

Некоторые дневниковые записи Бориса Зайцева были объединены им в циклы и частично опубликованы. В 1925–1929 годах – цикл «Странник» (Берлин, газета «Дни» и Париж, «Возрождение»), в 1929–1932 годах – «Дневник писателя» (Париж, «Возрождение»). Третья серия публикаций под названием «Дни» печаталась в разных эмигрантских изданиях с перерывами с 1939 по 1972 год.

Эти циклы вписываются в традиционный контекст мировой и русской классики. Приметы дневникового жанра определились в XIX веке, когда литераторы начали публиковать свои текущие записи. Исповедальность и сочетание двух начал, документального и художественного, были характерны, например, для «Дневника писателя» Ф.М. Достоевского. Его емкая форма позволила совместить очерковые заметки и полемические наброски, критические и мемуарные зарисовки, проблемные статьи и художественные эскизы. В начале ХХ века варианты автобиографических жанров умножились, и каждый нес на себе отпечаток яркой творческой личности (Д. Мережковский, З. Гиппиус, М. Арцыбашев, В. Розанов, Ю. Олеша и др.), каждый являлся живым откликом на происходящее.

В записках Бориса Зайцева развивались и варьировались разные традиции писательских дневников. Если первый его цикл, «Странник», почти буквально соответствовал своему названию, отражая непосредственные впечатления от странствий эмигранта, то в следующем за ним «Дневнике писателя» каждая часть сделалась уже не случайным штрихом-комментарием к событиям повседневности, но законченным, цельным текстом. Объекты осмысления в «Дневнике» – это писатели-классики и современники, философы и ученые, театр и изобразительное искусство, русская святость и папские энциклики, политические новости и прогнозы. А метод их изображения – излюбленное писателем «вчувствование», лирическая рефлексия. Полный текст «Дневника писателя» публикуется впервые.

Ходасевич В.
Собрание сочинений в 8 томах. Том 1: Полное собрание стихотворений

М.: Русский путь, 2009. – 648 с.
«ЧИТАЕМ ВМЕСТЕ» / Август-Сентябрь, 2010

«Мир созерцает художник – и судит»

В нем не было ни капли русской крови, но он всегда считал себя русским по культурной принадлежности. Владислав Фелицианович Ходасевич был русским поэтом и блестящим знатоком русской литературы, вне которой не мыслил своего существования. «Опоздав» родиться (1886–1939), он не вошел в плеяду символистов, но все же узнал их как современник. Заодно с ними изведал мир теней, звуков, угадываний и предчувствий иного бытия, отчего навсегда остался чужд какому-либо утилитарному пониманию искусства. «Поэт, не искажая, но преображая, создает собственный мир, в котором незримое стало зримым, неслышное слышным… Попадая в поэзию, вещи становятся не только тем, чем были в действительности» – эти строки из статьи 1927 года могут служить личным литературным манифестом автора.

Еще до революции в столичных журналах стали появляться как стихи Ходаcевича, так и его рецензии. Талант молодого критика был замечен ведущими представителями всех литературных направлений. После 1917 года Ходасевич оставался в России до середины 1922 года, занимался самой разной литературной работой, успел по настоянию Горького переехать из Москвы в Петроград. А потом начался эмигрантский, самый зрелый период творчества, когда Владислав Фелицианович стал одной из самых заметных фигур русской литературы в изгнании. Он работал как критик, исследователь, мемуарист и как поэт, сохраняя для неведомого ему будущего высочайший уровень русской культуры и духовности, а также литературную память о жизни и творчестве своих современников.

Издательство «Русский путь» предприняло выпуск полного собрания сочинений В.Ф. Ходасевича в восьми томах. Первый том (поэзия) уже вышел – с научными комментариями, черновиками, сведениями о публикациях разных лет, фотографиями и т.д. Есть уверенность, что блестящее академическое качество издания сохранится в последующих томах.

Побойтесь Блока!

ЛИТПРОЗЕКТОР

Виктор ЗАХАРОВ, САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

В.И. Новиков – литературовед, литературный критик, автор многих критических книг, а также жизнеописания Владимира Высоцкого – тоже в ЖЗЛ. Он известен не только в литературном мире, но и в академическом – он профессор, доктор филологических наук, преподаёт на кафедре литературно-художественной критики и публицистики факультета журналистики МГУ (согласно ВИКИПЕДИИ), даже академик одной из сегодняшних литературных академий. Кому как не ему писать о литераторах, в том числе и Серебряного века? И вот книга об Александре Блоке. Если судить по библиографии, приведённой в конце книги, автором использован значительный объём публикаций о поэте. Надо сказать, что там, где речь идёт о биографической канве, В. Новиков достаточно последователен и точен. Он внимательно прослеживает истории дружб и страстей Блока, его отношения с женой, с Андреем Белым, с Л. Дельмас и другими. Книга написана по открытым, опубликованным источникам, в ней нет каких-либо неожиданных открытий, но есть интересные положения, трактовки отдельных моментов жизни великого поэта. Другое дело – обращение к философии Блока, к его стихам, к таким темам, как «Блок и история», «Блок и Революция». Понятно, что в последние десятилетия происходит переосмысление многого в творческой биографии и в судьбе Блока. Но до каких пределов может дойти это переосмысление, сказать трудно.

Вот показательный пример. Автор анализирует известное стихотворение Блока: «Шов между двумя половинами стихотворения незаметен, как незаметна синтаксическая небрежность в кульминационной, часто цитируемой строфе:

Что же делать, если обманула
Та мечта, как всякая мечта,
И что жизнь безжалостно стегнула
Грубою верёвкою кнута?

В третьем стихе не на месте «и что», надо бы отредактировать. Например, сделать так: «Если жизнь безжалостно стегнула…» Но у кого поднимется рука? Интонация сглаживает шероховатость, и мы произносим эти строки от своего имени, присваиваем их, не думая при этом о прототипическом контексте» (стр. 273–274).

Побойтесь Блока, уважаемый автор! Синтаксическая небрежность гения – это очередной его шедевр. У вас рука как раз и поднялась, хотя вы очень аккуратно замаскировали это желание встать вровень с поэтом. А ведь как приятно поредактировать Блока, предложить «если» вместо «и что»! В принципе сегодня это стало болезнью биографического литературоведения. Так, автор книги о Пастернаке, похваливая (именно так!) стихи поэта, одновременно обрушивается на них с критикой. Поинтересуйтесь, как он расчехвостил стихи Бориса Леонидовича на смерть Владимира Маяковского. Дрожь берёт! А Вл. Новиков, очевидно, перепутал Александра Блока с поэтами литературной студии МГУ, если начал предлагать поэту более предпочтительные варианты. Нет, всё-таки «и что», как Блок и написал в своей строфе, а не новиковское «если».

Обращаясь к теме «Блок и революция», автор тоже «передёргивает карты». В 1917 году отношение русской интеллигенции к революции было в основном восторженным. Революция отвечала идеалам российских либералов. Другое дело, что из этого получилось, по какому пути двинулась история страны. Но ни Блок, ни другие этого ещё не знали. Блок воспринимал революцию как справедливое «возмездие» – и это несмотря на свою разорённую усадьбу и библиотеку. А какова трактовка Вл. Новикова? – «Это потом, намного позже, революция станет для многих наших соотечественников синонимом абсолютного зла» (стр. 94). Профессор Новиков заговорил прямо-таки устами президента Рейгана об империи зла. Почему? Как он, бедняга, жил при этом абсолютном зле, защищал кандидатский дисер, преподавал студентам? Кривил душой, что ли? Или не относился к тем многим соотечественникам, а относился к другим, для которых страна не была синонимом зла? Вот непонятно. Зачем притягивать Блока практически за уши к антисоветской пропаганде? Александру Александровичу и без Новикова выпало немало страданий, в том числе и от новой власти, которую он поначалу всей душой принял.

Иногда Новикова посещают странные прозрения. Например, анализируя статью «О назначении поэта» автор биографии делает, в общем-то, правильный вывод: «И Пушкин и Блок – не жертвы чьего-то произвола. Трагизм судьбы обоих – это следствие конфликта личности и мира (конфликт личности и общества входит сюда как нечто более частное)» (стр. 341). Это так. Извечная тема «поэт и чернь» актуальна для любого общества. Но Новикову явно не хватает имени врага. Ему, наверное, хочется, чтобы Блока убил не мир в извечном противостоянии гению, а укокошил реальный враг, персонифицированный в машине новой власти.

Таким образом, автор заявляет о себе как о верном поборнике демократии. Молодец! Отталкиваясь от текста последнего восьмистишия Блока, написанного почти в шутку в связи со встречей с Александрой Кропоткиной (дочерью знаменитого князя-анархиста) и практически безграмотным объявлением о том, что «каждый гражданин имеет право быть сожжённым в «Петроградском государственном крематории», Новиков находит в этом «глубокий смысл»: «Всё, что советская власть дала человеку, – это возможность бесплатного сожжения его трупа. «Советское» ассоциируется со смертью, а воплощением жизни предстаёт женщина из древнего княжеского рода…» (стр. 343). Заметим, что советская власть давала многим не только возможность бесплатного сожжения, но и открывала дорогу к бесплатно защищаемым докторским диссертациям, в том числе и Вл. Новикову. Зачем же так мрачно, уважаемый доктор фил. наук?

Но пафос автора заходит уж совсем далеко – тут уже и о Блоке нет речи, сводятся счёты с прошлым, вот новый выпад в адрес давней революции: «Может быть, нынешнее неблагополучие российской жизни – следствие революционного удара теперь уже почти столетней давности»

(стр. 313). Какое глубокое утверждение!.. Только зачем так далеко ходить? А вдруг это неблагополучие – следствие недавних ударов власти по народной жизни в 1985–1991 годах, в 1993 году, в 1998 году и так далее?

Мы бы не стали останавливаться на противоречивых чувствах автора книги о Блоке к советскому, если бы они не возникали уже почти беспричинно в разных частях книги. Приятно быть борцом, когда бороться уже не с чем. Например, вот таким образом: «…в результате «неслыханных мятежей» в стране воцарилась тоталитарная власть, она ещё долго продолжала лицемерно пользоваться революционной риторикой…» (стр. 95).

Может быть, это не главное в книге о Блоке, но тем досаднее, что трагическая судьба великого поэта используется для сведения ложнополитических счётов. Кстати, коммерческий антисоветизм – черта многих авторов, сочиняющих биографии наших великих соотечественников, живших в XX веке. Особенно отличился в этом смысле А. Варламов, издавший в «ЖЗЛ» книги о Пришвине, А. Толстом, Грине, Булгакове.

К сожалению, «предъявы», высказанные В. Новиковым, отчасти делают книгу, изданную к 130-летию поэта, во многом очередной агиткой против российской истории. Это резко снижает возможную ценность новой, точнее – очередной в серии ЖЗЛ книги о поэте.

Владимир Новиков. Александр Блок. – М: Молодая гвардия, 2010. – 362(6) с.: ил. – (Серия биографий «Жизнь замечательных людей»; выпуск 1258). – 5000 экз.