Тридцать «коробов»

Завершено издание сочинений Василия Розанова

Собрание сочинений Василия Розанова заявило о себе в 1994 году. На корешке выпущенной тогда книги «Среди художников» цифра «1» не значилась, а титульный лист и аннотация не сообщали, на сколько томов рассчитано начавшееся издание. В начале 90-х даже ближайшее будущее было закрыто густым туманом. Собрание сочинений… — звучит, конечно, гордо, но торжественное имя отнюдь не гарантирует бесперебойного финансирования. Именно об эту пору в моду вошел обычай выпускать в свет многотомники без нумерации книг… Исполним задуманное, и хорошо, а исчезнет вместе с незаконченным Собранием сама фирма — вроде бы, не так стыдно.

Одарить читающую публику сводом творений Розанова решилось издательство «Республика», долгие советские годы именовавшееся «Политиздатом», в новые времена сменившее вывеску и утратившее прежнее — былым партийным хозяином обеспеченное — могущество. Что сталось с «Республикой» теперь, понять трудно (в 90-е какие-то более-менее «культурные» книги им выпускались, ныне — практически нет), но судьба розановского корпуса текстов оказалась счастливой — за шестнадцать лет вышло тридцать томов, в последнем из которых помещен алфавитный перечень вошедших в издание сочинений. Стало быть, дело сделано, Собрание закончено. Пусть и не тем издательством, что его начинало, — в выходных данных заключительных книг с «Республикой» (знак благодарной памяти? реальное участие в деле?) соседствует питерский «Росток», который, надо полагать, и смог завершить этот многолетний и многотрудный сюжет. Можно поздравить Александра Николюкина, под общей редакцией которого ваялся тридцатитомник, и его сотрудников, приложивших руку к подготовке текстов и комментированию отдельных сочинений.

Неясность издательских перспектив при начале Собрания и хаотичность самого огромного наследия Розанова обусловили странную композицию издания. Не тематическую и не хронологическую, а… и слова тут не подберешь. Похоже, порядок выхода томов объясняется просто: что собрали (и якобы откомментировали), то и несем в типографию. Так, после трех томов газетной поденщины 1906–1908 гг. («Русская государственность и общество», «Около народной души», «В нашей смуте») к читателям пришел «Семейный вопрос в России» (сочинение для самого Розанова весьма важное), а потом издание продолжило движение по хронологическому маршруту (шесть статейных томов, представляющих газетную же продукцию 1909–1918 гг.). Далее последовал изящный прыжок назад — и время потекло вспять: под эгидой «Природа и история» вышли статьи и очерки 1904–1905 гг., том «Религия и культура» отступил в 1902–1903 гг., а последовавший за ним «Юдаизм» — к рубежу столетий. Впрочем, какое значение имеет порядок появления томов? На полке тридцать томов можно расставить по своему умыслу — хоть по хронологии, хоть по колористической гамме обложек.

О чем составители и издатели думали напряженно, так это о названиях отдельных «статейных» томов. Большинство из них эффектны и «зазывны», хотя к содержанию розановских писаний имеют отношение косвенное. К примеру, в статьях «Юдаизма» речь идет отнюдь не только о постоянно тревожившем Розанова (и продолжающем много кого тревожить) племени, а «Загадки русской провокации» и «Террор против русского национализма» вовсе не сводятся к разоблачению заговоров: Розанову — как любому тогдашнему профессиональному газетчику — постоянно приходилось писать обо всем. А не только о евреях, мистике пола, проституции, «литературных изгнанниках» и величии государственности. Так что в какую обертку его фельетонистику ни заворачивай, останется она сама собой — пестрой, но и быстро сливающейся в какое-то серо-буро-малиновое пятно хроникой российской жизни, обложенной приличествующими случаю соображениями. Иногда — точными и тонкими, иногда — банальными и пресными. Как положено. Газета есть газета: здравствоваться положено на каждый чих, но фиоритуры пускаются токмо под настроение. Гонорары не за красивости с мудростями платят. А за своевременное заполнение белого листа черными буковками.

Розанов гордился своей хваткой виртуозного газетного халтурщика, позволявшей содержать большую семью и высвобождать время для блаженных домашних досугов и взращивания-пестования сокровенных замыслов. Но Розанов и ненавидел (пожалуй, именно так, хотя слово это плохо идет к образу «мягкого» Василия Васильевича) свое ярмо. «Уединенное», «Опавшие листья» и последовавшие за ними наборы других интимных мимолетностей (изрядная их часть прошла сквозь Гуттенбергов пресс и стала достоянием читателя только в нынешнем Собрании) рождались как отрицание всей «литературы», равно тошнотворными компонентами которой Розанов ощущал сатиры Щедрина, обличительную поэзию, философскую публицистику, всевозможное романное чтиво (если это не Толстой с Достоевским и не бульварные копеечные детективы) и любую — а не только «левую» — газетную писанину. В том числе свою. «Невероятность» главных книг Розанова (сильно потускневшая с тех пор, когда они входили в обязательный и ограниченный круг чтения позднесоветского интеллигента; особенно сильно — после того, как обнаружились вороха новых и новых «мимолеьностей», все теми же парадоксами приправленных, все тем же говорком прошамканных), конечно, растет как из его многолетней халтуры, так и из ее отторжения, преодоления, претворения в «иное». Помня об этом, невольно приходишь к «провокационному» соображению: Собрание сочинений Розанова, в котором интимная «листва» перемешана с типографской трухой, — очень странный феномен. Не нужный ни «умникам» (которым с лихвой хватит трех давно «канонизированных» коробов), ни простодушным читателям (которым тем более нет дела до газетной ветоши столетней выдержки), ни историкам культуры. Последним Собрание, конечно, пригодилось бы — будь оно подготовлено на достойном филологическом уровне. Только если издавать Розанова как должно, на работу, пожалуй, лет сто потребуется. А так — за шестнадцать справились. Хвалиться можем: пристойно изданных Сумарокова и Карамзина, Лескова и Писемского, Фета и Случевского (и еще много кого) у нас нет, зато Розанов — в тридцати томах. С важными архивными пополнениями. Вся мелочевка собрана. И не поспоришь.

Андрей Немзер

02/03/10

http://www.ruthenia.ru/nemzer/rozanov.html

«Я САМЫЙ ОБЫКНОВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК…»

Ирина Тлиф. «Корень рождения моего…» (К истории рода В. В. Розанова: статьи, архивные документы, воспоминания). — Кострома: ДиАр, 2005. — 336 с.: ил.

Василию Васильевичу Розанову повезло: его труды наконец-то вновь приходят к читателю, его имя уже заняло в истории русской культуры место, по праву ему принадлежащее.

Компенсируя ущерб, нанесенный отечественному розановедению доперестроечными неофициальными полузапретами и «неупоминаниями», исследователи рьяно взялись за осмысление огромного творческого наследия философа. Произведения Розанова активно изучаются, комментируются, рассматриваются с разных сторон и в разных аспектах. Защищаются диссертации. Пишутся новые книги, статьи, монографии. Издается собрание сочинений. Одно за другим выходят фундаментальные «жизнеописания»: Виктора Сукача («Жизнь Василия Васильевича Розанова “как она есть”» // «Москва», 1991—1992), Александра Николюкина («Голгофа Василия Розанова». — М.: Русский путь, 1998; «Розанов». — М.: Молодая гвардия, 2001. ЖЗЛ), Валерия Фатеева («В. В. Розанов: Жизнь. Творчество. Судьба. — Л.: Худож. лит., 1991; «С русской бездной в душе: Жизнеописание Василия Розанова». — Кострома: ГУИПП «Кострома», 2002). При наличии столь обширной фактографии исследователи зачастую просто обречены на «повторение пройденного»: казалось бы, единственное, что им в подобных случаях остается, это дополнять или уточнять сказанное ранее.

Тем не менее книгу «“Корень рождения моего…” (К истории рода В. В. Розанова: статьи, архивные документы, воспоминания)», вышедшую недавно в костромском издательстве «ДиАр», без преувеличения можно назвать уникальной.

В чем ее уникальность? Прежде всего в том, что теперь, благодаря многолетней, кропотливой работе краеведа, научного сотрудника Государственного архива Костромской области Ирины Тлиф, мы получили достаточно полный, прокомментированный свод документов, имеющих отношение к истории рода Розанова. А это — событие, очень значимое, и — отмечу особо — не только для Костромы.

Розановым И. Тлиф начала целенаправленно заниматься в 1993 году. На первых порах это был интерес к творчеству самого загадочного из русских философов, затем — желание дойти до истоков его мировоззрения, разгадать тайну его личности, которая заключалась в том числе и в его родословной, то есть в «корне рождения», как известно, уходящем в костромскую землю, где жили Елизаровы, предки Розанова по отцовской линии, и Шишкины — предки по линии материнской.

Сам Василий Васильевич, как это явствует из его ответов на вопросы анкеты Нижегородской комиссии (1909), об истории своего рода знал мало: «…не знаю дальше родителей, но дед был священником». Священником был не только дед — Федор Елизаров, но и прадед философа по «елизаровской» линии — Никита Иванов. В конце XVIII века он служил в Николаевской церкви села Николо-Ширь Кологривского уезда.

Первая глава книги целиком посвящена Елизаровым-Розановым. Из нее читатель узнает немало примечательных фактов и подробностей. Например, как возникла фамилия, которая так порой не нравилась ее знаменитому обладателю. «Среди духовенства было принято, отдавая детей в учебу, менять их фамилию на новую»; фамилии «часто производили от имен храмов, названий селений» и т. д. Не стал исключением из этого правила и Василий Федорович Елизаров: в 1834 году, при поступлении в духовную семинарию, он обрел фамилию, унаследованную его сыном Василием Васильевичем — «Розанов». По предположению И. Тлиф, Федор Никитич выбрал эту фамилию «в память <…> об одном из преподавателей — Василии Федоровиче Розанове (полном тезке его сына), у которого некогда сам постигал премудрости семинарских наук».

Происхождение обязывает. И как ни восставал Розанов против христианства и церкви, «церковные стены» всегда притягивали его. Да и таким ли уж «христоборцем» он был, если вдуматься? И. Тлиф убеждена в том, что в основе розановского «бунта» лежали чувства истинно христианские — любовь и сострадание.

Не менее тщательно прослеживается и «шишкинская» линия, которой посвящена вторая глава книги. В статье, предшествующей «поколенной росписи» обедневшего дворянского рода, рассказывается о подпоручике Иване Федоровиче Шишкине, отце Надежды Ивановны Шишкиной, ставшей в 1847 году женой В. Ф. Розанова.

Последняя, третья глава особенная: здесь собраны документы, письма и цитаты из произведений Розанова. Они дают представление о самых первых — ветлужском и костромском — периодах жизни будущего философа. Смерть отца, болезнь матери, сложные отношения между членами большой и, увы, недружной семьи — оставили в его душе неизгладимый след и дали ему полное право впоследствии с горечью вспоминать о «страшном» и «печальном» детстве. Однако И. Тлиф акцентирует внимание читателя и на светлых воспоминаниях, относящихся преимущественно к ветлужскому периоду, когда еще «был жив отец, кормилец и опора», и все были вместе, «согретые живительным млеком родства и любви»: ведь в конечном итоге они значили куда больше… Именно эти воспоминания впоследствии предопределили появление двух важнейших, а в каком-то смысле и ключевых мотивов в творчестве Розанова: темы дома и культа семьи — как «самой аристократической формы жизни».

Книга написана мастерски: за внешней «незаметностью», лаконизмом авторского стиля и почти всегда беспристрастной манерой повествования видны и неповторимая индивидуальность (исследовательское «я») Ирины Тлиф, и ее личное отношение к поступкам и судьбам своих героев.

Композиционно материал, текстовый и иллюстративный (около восьмидесяти тщательно подобранных, редких фотографий, большинство из которых публикуется впервые), распределен таким образом, что при чтении возникает ощущение полной достоверности мира, воссоздаваемого на страницах книги. Это закономерно: в книге нет ни одного слова, не подтвержденного документом или строкой «поколенной росписи». Но авторский текст — не просто комментарий и уж тем более — не «преамбула» к документам, а документы — не «приложение» к авторскому тексту; они успешно дополняют друг друга, взаимодействуют.

Документы «говорят» о многом. Несмотря на неизбежную унификацию их внешнего оформления, они представлены в книге с сохранением особенностей стиля, пунктуации, а зачастую — и орфографии оригинала. Такова, например, «Опись имущества П. П. Розанова» от 29 октября 1930 года. За ней следует лаконичная «Выписка из протокола № 49 судебного заседания тройки ПП ОГПУ ПО ИПО» за подписью «Секретарь Тройки», поставившая точку в сфабрикованном по доносу деле «о контрреволюционных сборищах церковников», — зловещее свидетельство сталинской эпохи.

Как знать, не потому ли философ, слывший в революционно-демократических и либеральных кругах «махровым реакционером», столько раз предостерегал русскую интеллигенцию от увлечения радикальными идеями, не потому ли так страстно и язвительно обличал ненавистный ему «нигилизм», что одним из первых увидел, внутренне содрогнувшись, к каким ужасным последствиям эти идеи — при попытке воплотить их в жизнь — могут привести?

…Так кто же он, Василий Васильевич Розанов?

Бунтарь? Пророк? «Русский Ницше»? Или, как писал о нем Н. Бердяев, «гениальный выразитель русской природы, русской стихии», который «зародился в воображении Достоевского и даже превзошел своим неправдоподобием все, что представлялось этому гениальному воображению»?

Вероятно, эти определения верны — ибо каждое из них раскрывает какую-то грань розановского дарования; и ложны — в силу своей односторонности или «литературности». Розанов же целен и нисколько не «литературен».

Для Ирины Тлиф Розанов прежде всего — человек.

Но не так ли и он сам говорит о себе в одной из записей «Смертного»: «Я самый обыкновенный человек; позвольте полный титул: “коллежский советник Василий Васильевич Розанов, пишущий сочинения”.

<…> Да, мне много пришло на ум, чего раньше никому не приходило, в том числе и Ницше, и Леонтьеву <…>. Мне иногда кажется, что я понял всю историю так, как бы “держу ее в руке” <…>. Но сюда я выведен был своим положением <…>, да и пришли лишь именно мысли, а это — не я сам».

Автору книги «Корень рождения моего…» удалось не только создать первое родословие Розанова, но и постигнуть что-то очень важное из того, что составляет тайну розановского «я сам», удалось понять и, главное, принять Розанова-человека, со всеми его странностями, сложностями, противоречиями, которые многих отталкивают.

Если бы это было не так, книга получилась бы совсем другой. Может быть, не менее интересной и талантливой, но — другой.

Александр ВЛАСОВ

5 февраля 2009

Опавшие листья

Подробнее…

Все материалы

Чтоб скованность стерпел, такого не бывало:
Пускай он мертв, и гроб на кладбище несут –
Коленку выставил и скомкал покрывало,
Курить хотел и не пошел на Страшный суд…

Тридцатитомный Розанов

ШТУДИИ

Из промельков самого памятного за треть века работы в Институте мировой литературы: как в начале 70-х Пётр Палиевский восходит на трибуну в притихшем актовом зале и, оправдывая ожидания, начинает свою речь словами громового эффекта: «Великий русский писатель Василий Васильевич Розанов…»

Потом только и пересудов было в кулуарах: да как это он посмел, да кто ж ему позволил, да что бы это значило…

Розанов был тогда под запретом. Что вовсе не значило, будто имлийцы его не ведали. Да и не только имлийцы. Ещё студентами, когда мы с однокурсником Валерием Фатеевым (ныне автором самого объёмистого труда о Розанове) жили в одной комнате высотки МГУ, мы азартно соревновались: кто больше укупит у антикваров знаковых книг Серебряного века. На что уходили не только стипендии, но и все подработки в молодёжном «Спутнике» и солидном «Интуристе». Чаемой вершиной оставался «Столп и утверждение истины» Павла Флоренского (двадцать пять рублей у спекулянтов!), зато сразу за ним шли разрозненные томики Василия Розанова. Добыв как-то (всего за червонец) «Уединённое» в магазине на углу Литейного в Питере (рядом крутился юный тогда ещё Бродский), я надолго выбился в лидеры нашего спора. Так что когда великий педагог по призванию Кожинов стал мне по телефону объяснять, как выглядели прижизненные издания Василия Васильевича (мол, поля, люфт, иной раз одинокая фразочка на странице), я его перебил: «Не трудитесь, Вадим Валерьянович, вот они стоят у меня на полке – почти все эти прижизненные издания…»

Могли ли мы мечтать тогда, что не пройдёт и полвека, как на эти самые полки встанут в роскошных новеньких суперах целых тридцать томов Розанова!

Потрудился над осуществлением задачи Александр Николаевич Николюкин – из поколения Палиевского, тоже имлиец и тоже отчасти американист. Кто когда-нибудь участвовал хотя бы в одном из трудов, коих он был ответственным или главным редактором, тот знает, каким въедливым упорством, каким даром убеждения и какой неукротимостью в достижении намеченной цели обладает этот человек. Все эти качества сполна понадобились ему, чтобы довести задуманное до конца. Отмобилизовав десятка два публикаторов, архивистов, текстологов и комментаторов. Вынужденно лавируя в эпоху крутых перемен между издательствами и даже городами. Затратив на всё про всё около двух десятков лет.

Первый том вышел ещё в 1994 году в полурастаявшем ныне издательстве «Республика» (былом всемогущем Политиздате). Под заманным названием «Среди художников» вновь опубликованы были тогда две известные книги Розанова – помимо титульной ещё «Итальянские путешествия», включавшие и путевой очерк впечатлений германских. Тираж был вроде бы слишком оптимистичный – двадцать пять тысяч. Но он немедленно исчез с прилавков. Забегая вперёд, скажу, что тираж последних томов, только что вышедших, в десять раз меньше, и проблем с их приобретением нет. Так за эти годы всё изменилось: немереные запасы русского леса идут теперь известно на кого.

Но вот я взглянул сейчас на задник обложки первого, 1912 года, издания «Уединённого», тираж – те же две с половиной тысячи экземпляров. Тот же самый, примерно каким выходило прижизненное собрание сочинений Пушкина. Есть над чем задуматься. Похоже, что на вершине отечественной читательской пирамиды вот уже два века пребывают неизменные две тысячи человек.

Кстати, у Розанова с Пушкиным помимо многого прочего (о чём – в изящно изданном не так давно В. Сукачем сборнике «Розанов о Пушкине») есть и одно общее, весьма популярное среди литературоведов определение, к ним обоим применяемое. Мы ведь то и дело слышим: Пушкин – Протей. Но не меньший Протей и Розанов. О нём, правда, нередко пытаются говорить как о серьёзном, даже выдающемся философе. Однако из Розанова можно вывести столько разных философий, что скоро запутаешься. Он и материалист и идеалист, и христианин и язычник, и либерал и консерватор, и юдофоб и юдофил, и националист и суровый обличитель русской «неметёности» в мыслях и быте. Он, короче говоря, импрессионист, с необыкновенной яркостью запечатлевающий – как никто, пожалуй, за всю историю – лики и блики своих непрестанно меняющихся восприятий. Смешно поэтому с ним спорить по вопросам мировоззренческим или религиозным – он и сам с собой спорил в печати, прикрываясь псевдонимами. И был выставлен за дверь знаменитых петербургских философско-религиозных собраний, бушевавших в Северной столице сто лет назад. Какие, мол, споры могут быть с беспринципником. Нашёптывающим (а то и «наплёвывающим», по Андрею Белому) в ухо подвернувшемуся собеседнику в курилке нескончаемые, будто из воздуха состыкаемые парадоксы, один поразительнее и проницательнее другого.

Но вот что интересно: прошло сто лет, и все именитейшие участники тех собраний, казавшиеся великими репрезентантами русского духовного Ренессанса, представляют ныне интерес, скорее, академический. Конечно, находятся интерпретаторы у Флоренского и Франка, Бердяева и Шестова, Лосского и Лосева, Карсавина и Карташёва, С. Булгакова и (тоже тридцатитомного!) Ильина, но истинных продолжателей что-то не видно.

А начни мы перечислять известнейших эссеистов нашего времени, работающих «под Розанова», то остановимся не скоро. Жив курилка-то! Непременно припомним ему вослед и «жизнемысли» Гачева, и бесконечную ассоциативность Галковского, и замысловатую «патологию русского ума» Гиренка, и поэтико-эзотерические размышления «наедине с собой» Головина и так далее, и так далее. Читатель и сам может заглянуть в первый пока ещё том симпатичного труда А. Нилогова «Кто сегодня делает философию в России» и набрать там немалый отряд наследников Розанова. Ещё бóльший соберём урожай, если припомним нынешнюю писательскую эссеистику от Распутина до Личутина, от Проханова до Полякова, от Крусанова до Пьецуха, от Аннинского до Рассадина, от Курбатова до Бондаренко.

В чём тут дело? Ответ очевиден: Россия – страна не философов и даже, как ни странно, не религиозных мыслителей, а писателей. В том числе и тех, кто рассуждает на философские и религиозные темы. Но рассуждает по-писательски. То есть так, что мысль тут не отвлечённость, а живой образ. И Розанов в этом деле – и один из отцов наших, и бесспорная наша вершина.

Горький когда-то назвал Есенина организмом, созданным природой для производства поэзии. Вот таким же органичным был и поток мысли, выделяемый Розановым.

Он, этот поток, ошеломлял своей беспримесной незаимствованностью и внешней естественностью, непридуманностью, своей рождаемостью прямо на глазах и самых гениальных современников Розанова. Ярче всех, разумеется, поведал о том в своих мемуарах Андрей Белый, умевший и словами писать портреты людей убедительнее любых художников. Вот его первое впечатление от «враждебного и яркого» писателя, который вдруг незваным явился к Зинаиде Гиппиус, где хозяйка салона воспаряла в собеседовании с маститым символистом к «высоким проблемам».

Ни в ком жизнь отвлечённых понятий не переживалась как плоть; только он выделял свои мысли – слюнной железой, носовой железой; чмахом, чмыхом; забулькает да набрызгивает отправлениями аппарата слюнного; без всякого повода смякнет, ослабнет до следующего отправления; действует этим; где люди совершают абстрактные ходы, он булькает, дрызгает; брызнь, а – не жизнь; мыло слизистое, а – не мысль.

Да, но почему же подчёркнуто тут сразу у Белого, что писатель ему – «враждебный»? Да потому, что в воспарениях модных «богоискательских» салонов того времени было стойкое неприятие всякой органики, которую принято было списывать на «тривиальность». И Толстой был им, «воспарителям», тривиален, и, конечно, при всей признаваемой – куда же деваться – гениальности, Розанов:

Да, апофеоз тривиальности, точно нарочно кидаемой в лоб нам, со смаком, с причмоком чувственных губ, рисовавших сладчайшую, жирную, приторно пряную линию!.. Отдалось мне: вот просвирня какого-то древнего храма культуры, которая переродилась давно в служащую при писсуаре; мысли же прядали, как пузыри, поднимаясь со дна подсознания, лопаясь, не доходя до сознания, – в бульках слюны, в шепелявых сюсюках.

Характеристика, что и говорить, восторженно-нелицеприятная, чуть ли, при всей восторженности, не брезгливая. Не более того жаловал «декадентов» и Розанов – тоже признавая кое за кем из них литературный талант. Но что толку в красивых словесах, коли дух за ними стоит, по Розанову, бесплотный – бесполый.

Такой же дух долгое время виделся ему и в христианстве, за что Розанов и снискал славу «русского Ницше». Хотя и в этом вопросе, столь важном для испытывающей тотальный кризис православной страны, последовательности у Розанова никакой. Поди разберись, что на уме и на душе у «юродивого» (отзыв Буренина – соперника по фельетонному отделу «Нового времени»). То утверждает, что всё христианство пронизано «тёмными лучами». То вдруг признаёт в великой княгине Елизавете Феодоровне, устроительнице Марфо-Мариинской обители на Ордынке, «самое светлое лицо русской истории». Круть, верть – как ртутный шарик. Приголубь его какой-нибудь монастырь, не было бы у христианства лучшего апологета. Так заключил в одном из писем 1918 года отец Павел Флоренский, наблюдавший последнюю агонию Розанова близ стен Троице-Сергиева монастыря, который – не приголубил.

Среди многих документов соответствующего розановского письма, наполнившего многие тома этого издания, выделяется как раз его переписка с Флоренским. Она составила основу предпоследнего, двадцать девятого тома, вышедшего в текущем году уже в издательстве «Росток», в Петербурге. Опубликована эта переписка впервые, и это, конечно, одно из тех «чудных открытий», которыми одарил нас минувший век. Как ни странно, не так много у нас писательских писем друг к другу, которые стоят любого интеллектуального романа. В «золотом» XIX веке и вовсе ничего – там, считалось, приберегали заветные «цветочки» для художественных произведений. Были, слов нет, гениальные письма Пушкина и Чехова, но ведь у них обнаруживается и явный недоимок равновеликих корреспондентов. А в веке XX припоминаются лишь эпистолярный роман «из двух углов» Вяч. Иванова и Гершензона, послания Блока и Белого друг к другу да «переписка двух Иванов» – Ильина и Шмелёва. И вот Розанов с Флоренским, предоставляющие неофитам – по темам и уровню – материал, которого запросто хватит на множество диссертаций.

Начал переписку младший, Флоренский, ещё до личного знакомства подавший (9 сентября 1903 года), как он выразился, свой голос из чуждых Розанову сфер, – «из тех сфер, где способ мышления – рассмотрение форм, проникающих, упорядочивающих и делающих стройным космос, одним словом, где Логос-устроитель является преимущественным чаянием». Поясняя мотив своего обращения именно к Розанову, Флоренский даёт такую оценку своему желанному корреспонденту:

Вот настоящий гений, гений от рождения, но совсем неполированный и, по-видимому, над собой не работающий человек, который творит новое, подготовляет скачок во всём миросозерцании и, сам того не подозревает, творит так же стихийно, как течёт река.

Нельзя не отдать должное интуиции Флоренского: ведь того «нового» (уединённо-опавше-листного, набравшего целые короба тончайших, неуловимейших «полумыслей-получувств», чем и вошёл Розанов в мировую литературу) ещё не было, рассмотреть всё это можно было ещё разве что в начатках, однако чуткий мыслитель, и сам только-только нащупывавший свою тропу, сразу понял, с явлением какого уровня имеет дело. Уловил он, естественно, и самое неприемлемое для него в Розанове – его маниакальную с точки зрения православной ортодоксии трактовку модной «проблемы пола». Любопытно, что переписка двух русских мыслителей началась в год выхода знаменитой книги Отто Вейнингера «Пол и характер», сделавшейся наряду с трудами тоже венца Фрейда основным интеллектуальным брендом того времени на Западе. Флоренскому предстоит потом ещё полтора десятка лет отстаивать в этой переписке дело и образ Христа и Божией Матери от нападок «фалуссопоклонника». Отстаивать со всем мыслимым почтением к очевидному для него гению корреспондента, но и со всей твёрдостью будущего священника и мученика за веру. В одном из писем он даже предрекает Розанову адовы муки на его, розановский, манер: поместят-де мечтателя в помещение, сплошь состоящее из «фаллусов», вот тогда-то он и взвоет от ужаса.

«Физиологизм» Розанова («философическая порнография» – припечатывал строгий народник Михайловский) одних отталкивал, других завораживал. Видимо, он витал в воздухе в то время. Фрейд его не придумал, но лишь выразил – по-своему – настроение эпохи. «Мысль рождается во рту», – говорили и ультрамодные тогда немецко-швейцарские дадаисты (смотри о них только что вышедшую в ИМЛИ замечательную книгу В.Д. Седельника «Дадаизм и дадаисты»). Неожиданная ассоциация, но – на глубине – оправданная. Вспомним, что розановское «О понимании» было любимым чтением лидера обэриутов Введенского. Или: что первую книжечку о Розанове написал в начале 20-х годов лидер формалистов Шкловский. Увидел в авторе «Уединённого», стало быть, новый, небывалый «приём». У литературы ведь столько всяких измерений, что начать измерять можно с любого конца. Тем более когда речь идёт о таком авторе множества граней, как Розанов.

Выстроено тридцатитомное (в итоге) издание не столько хронологически, сколько тематически. Всё, чем отметился в первую голову гений Розанова и чем он люб нам доныне, можно обрести тут в отдельных, иногда смежно-прилегающих томах. «Семейный вопрос в России», перспективы строительства общественного космоса («русского мира»), терроризм как угроза национальным задачам, история мировых религий – в частности, египетской и иудаистской, портреты русских писателей – как любимых, так и не очень (об одном Гоголе больше десятка статей и заметок и о Достоевском не меньше), эссе «Об эстетическом понимании истории», о «Религии и Культуре», о недооценённых «Литературных изгнанниках» (Страхове и Леонтьеве) – вот, пожалуй, основные сквозные темы всего сорокалетнего творчества одного из самых проницательных и страстных мыслителей России за всю её историю.

Вослед Данилевскому и Леонтьеву (с которым он переписывался) Розанов много размышляет и о национальной «пневматологии», то есть духовной типологии. И достигает местами пророческой зоркости. Так, он не раз пишет о том, что решающие события мира в ближайшем будущем определят три «судьбоносных» народа – немцы, евреи и русские. Если вспомнить о том, какие революции потрясли мир в XX веке – правая немецкая при нацистах в Германии и левая в России, в которой, как и предрекал Розанов, слились русский утопический хилиазм с хилиазмом талмудическим, еврейским, то и тут нельзя не отдать должное русскому «подённому публицисту». «Если это обыкновенное газетное писание, – писал ему тот же Флоренский, – то почему зарницами вспыхивают Ваши мысли, почему заинтересовывает, захватывает то, что никогда ранее не интересовало, почему замирает сердце и слабость восторга вместе с неизъяснимой сладостью проникновения в сущность охватывает всё существо? Почему всё другое кажется после этого пустым, поверхностным, представляется пережёвыванием избитого?».

Потому, хочется ответить, что тут магия небывалой неординарности, вырастающая из такой неброской с виду «тривиальности». Две тысячи русских читателей (плюс потребители Интернета) могут оценить её теперь в полной мере.

Только вот в полной ли? Нет, конечно. В издание не вошли первая, особняком стоящая книга Розанова «О понимании», некоторые другие его работы. Остаётся ещё немало текстов, над которыми сейчас трудятся многочисленные, слава богу, розановеды – давно сердечным зовом, как В. Сукач, В. Фатеев и иже с ними, притянутые к любимому писателю. Своё издание Розанова затеяло издательство Станислава Лесневского – одно из самых авторитетных и, что называется, культурных в наши малокультурные дни. Не успокаивается на достигнутом и славно потрудившийся на этой ниве А. Николюкин. Казалось бы, сделано энтузиастом немало: освоена такая гора, как настоящий тридцатитомник, написана биография для ЖЗЛ, выпущена – на удивление полная и обстоятельная – Розановская энциклопедия, изданы в совершенно роскошном по нашим временам виде материалы грандиозной Розановской конференции 2006 года (около ста участников из многих стран мира!). Но в издательстве Академии наук уже лежит вроде бы благожелательно принятая заявка неутомимого исследователя на академическое собрание сочинений Розанова – такое, где уже не будет претензий ни к текстологии, ни к атрибуции, ни к комментированию текстов писателя, собранных в максимально доступном объёме.

Итак, можно не сомневаться: столь ошеломительно, как внезапный обвал, начатая розановская издательская эпопея будет продолжена!

Юрий АРХИПОВ

http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2010/11/ed15.html

Книжная полка Михаила Эдельштейна

В.  В.  Р о з а н о в. Собрание сочинений, [т. 29]. Литературные изгнанники. Книга вторая. Издание подготовили А. Н. Николюкин, С. М. Половинкин, В. Г. Сукач, В. А. Фатеев, П. П. Апрышко. М., «Республика»; СПб., «Росток», 2010, 957 стр.

Собрание сочинений Розанова затевалось больше 15 лет назад, в совершенно других условиях. Достаточно сказать, что давно уже практически не существует издательства «Республика», где собрание выходило до 21-го тома. Затем на один том оно завернуло в «Алгоритм», а с 23-го обосновалось в питерском «Ростке», где и завершилось тремя годами позже. В итоге вышли 30 томов, в среднем по два тома в год. Производительность невероятная, и, разумеется, скорости ради кое-чем пришлось пожертвовать – уровнем научной подготовки прежде всего. Полноценный комментарий к корпусу розановских текстов, как и решение спорных текстологических вопросов, – дело будущего, и едва ли ближайшего. Правда, уже сейчас затевается что-то вроде «академического» собрания сочинений Розанова – но ни степень проработанности огромного розановского архива, ни нынешнее состояние «розановедения» в целом не дают оснований полагать, что такое издание может состояться на достойном уровне.

Однако всякий проект, тем более столь масштабный, имеет смысл оценивать не по тому, что сделать не удалось, а по объему все же, вопреки всем обстоятельствам, сделанного. Сделано же чрезвычайно много. Не имеет смысла лишний раз подчеркивать знаменитое упрямство редактора и идеолога собрания Александра Николюкина, который, кажется, только один и мог взяться в середине 90-х за подобное дело, а потом, после краха «Республики», найти новые варианты и довести-таки заведомо некоммерческий проект до конца. Можно посмотреть на дело и без «личностей», «объективно». Для этого достаточно перечитать вступительную статью к первому тому собрания, «Среди художников», где составитель формулировал задачи издания и анонсировал его предположительный состав: «В данное, первое Собрание сочинений В. В. Розанова войдут все его главные книги <…> а также неизданные письма и биографические материалы». И несколько лет собрание действительно следовало намеченным курсом, по крайней мере в том, что касается книг. Перелом произошел ровно посередине пути, на 15-м томе, который был составлен из газетных статей Розанова 1906 - 1907 годов. И следующие тома, за редкими исключениями, уже представляли собой сборники газетной (по преимуществу) публицистики разных лет. В итоге сложилось впечатление, что собрание двигалось хаотично, без всякого плана. Андрей Немзер, единственный, кажется, из литературных обозревателей откликнувшийся на выход последнего, 30-го тома отдельной статьей, иронизировал: «Похоже, порядок выхода томов объясняется просто: что собрали (и якобы откомментировали), то и несем в типографию. <…> Впрочем, <…> на полке тридцать томов можно расставить по своему умыслу — хоть по хронологии, хоть по колористической гамме обложек». Немзер отчасти прав, но особого повода для иронии тут на самом деле нет – рецензент и сам упоминает о «хаотичности» розановского наследия. При начале же предприятия составитель явно не подозревал, какое количество розановских текстов погребено в повременной печати первых полутора десятилетий XX века. И именно в кропотливом, пусть и несколько бессистемном собирании и тиснении всего этого материала и состоит главная заслуга Николюкина и главное достоинство выпущенного преимущественно его усилиями собрания.

«Розанову — как любому тогдашнему профессиональному газетчику — постоянно приходилось писать обо всем. А не только о евреях, мистике пола, проституции, (1)литературных изгнанниках(2) и величии государственности. Так что в какую обертку его фельетонистику ни заворачивай, останется она сама собой — пестрой, но и быстро сливающейся в какое-то серо-буро-малиновое пятно хроникой российской жизни, обложенной приличествующими случаю соображениями. Иногда— точными и тонкими, иногда— банальными и пресными. Как положено. Газета есть газета: здравствоваться положено на каждый чих, но фиоритуры пускаются токмо под настроение. Гонорары не за красивости с мудростями платят. А за своевременное заполнение белого листа черными буковками, – пишет далее Немзер. – Помня об этом, невольно приходишь к (1)провокационному(2) соображению: Собрание сочинений Розанова, в котором интимная (1)листва(2) перемешана с типографской трухой, — очень странный феномен. Не нужный ни (1)умникам(2) (которым с лихвой хватит трех давно (1)канонизированных(2) коробов), ни простодушным читателям (которым тем более нет дела до газетной ветоши столетней выдержки), ни историкам культуры. Последним Собрание, конечно, пригодилось бы — будь оно подготовлено на достойном филологическом уровне. Только если издавать Розанова как должно, на работу, пожалуй, лет сто потребуется. А так — за шестнадцать справились. Хвалиться можем: пристойно изданных Сумарокова и Карамзина, Лескова и Писемского, Фета и Случевского (и еще много кого) у нас нет, зато Розанов — в тридцати томах. С важными архивными пополнениями. Вся мелочевка собрана. И не поспоришь».

Прошу прощения за большую цитату, но сомнения относительно необходимости такого Розанова, с «газетной ветошью», но без серьезных комментариев, мне приходилось слышать не только от Немзера, но и от других вполне культурно вменяемых людей. Между тем именно и только потому, что Розанов был газетчиком по преимуществу, подобное собрание и обретает смысл. Иди речь, скажем, об Андрее Белом или даже Мережковском, подготовленных на подобном уровне, критик был бы в своем праве: никому такое издание не нужно, халтура, да и только. Но журналист-поденщик, у которого все его «канонизированные» короба составляют даже не одну десятую, она же надводная часть пресловутого айсберга, а одну, как выясняется, тридцатую наследия, – тут, конечно, дело другое. Вытащить все это многостраничье и многотемье на свет божий и снабдить именным указателем – это уже подвиг. И любой специалист, занимающийся не обязательно персонально Розановым, но и чем угодно вокруг, от славянофилов до символистов, от иудаики до истории русской журналистики, будет, при любом дефиците жилплощади, держать эти тридцать томов на полке и регулярно их оттуда доставать, а доставая, благодарно поминать всех приложивших руку (не говорю уже о собственно «розановедах»). В Химки, в газетный зал РГБ, за каждой статьей не наездишься, да и просматривать микрофильмированное «Новое время» – удовольствие на любителя. Кроме того, чтобы знать, где и что искать, нужно иметь пристойную библиографию розановских работ, а таковая была доведена Виктором Сукачем лишь до начала XX века. Что же до комментариев и текстологии, Николюкин, сделав то, что сделал он, имеет полное право повторить придуманную Владимиром Марковым аббревиатуру эпрбуирт – «это предоставляется разгадывать более удачливым и расторопным толкователям».

Я уж не говорю о том, что насчет хаотичности композиции тоже все не так просто. Потому что как нужно издавать Розанова – на самом деле не знает никто. Принято ссылаться на план собрания сочинений в 50 томах, который сам автор составил незадолго до смерти, в 1917 году. Ссылается на него и Николюкин в преамбуле к тридцатитомнику – непонятно зачем, потому что следовать ему с самого начала никто не собирался, что видно уже по первым томам. Но если б и собирался – план этот (или планы – их в действительности несколько, не вполне совпадающих, а кое в чем и совсем не совпадающих) недостаточно конкретен, чтобы им руководствоваться. Точнее, руководствоваться-то можно, но многое придется домысливать. То есть все равно будет отсебятина и произвол. Что такое, например, «т. 34. О чиновничестве»? Садись, составитель, и отбирай из розановской газетчины то, что сюда, по твоему мнению, относится. Или вот еще: «т. 10-11. Иудей (статьи с отрицательным отношением к иудейству)». Решать, где у Розанова положительное отношение, где отрицательное, и на этом основании сортировать по томам… В общем, кивать на этот план как на универсальный ориентир совершенно бессмысленно за его приблизительностью и неокончательностью.

Если же отвлечься от собрания в целом и обратиться к конкретным томам, то предпоследний, 29-й (в последний вошла та самая «листва») – безусловно, один из самых интересных. Опубликованная здесь переписка Розанова и Флоренского за многие десятилетия внепечатного существования обросла множеством легенд. Как резонно заметил в своем блоге Глеб Морев, «интересно изменились времена: можно представить себе, сколько шуму наделала бы публикация огромного и тематически вполне сенсационного (главные темы: еврейство, христианство, гомосексуальность) эпистолярия первых имен русской культуры лет пятнадцать назад». А сейчас – молчание. Между тем переписка эта, кроме понятной важности для биографов Розанова и Флоренского, представляет и более общий интерес, помогая понять мышление людей той эпохи, которую – не очень удачно – принято называть Серебряным веком.

Может показаться, что это задача не слишком сложная и не слишком важная, – Серебряный век отделен от нас едва ли столетием, откуда за такой сравнительно небольшой промежуток взяться кардинальным переменам в ментальности? На самом деле, однако, серебряновечный язык схож с нашим лишь по видимости: слова все вроде бы те же, но означают они совсем другое и в мозаику складываются иную. Кто-то из историков литературы остроумно заметил, что из всей переписки Белого с Блоком нам по-настоящему понятны лишь две фразы: «Дорогой Саша» и «Дорогой Боря». Так же и в письмах Розанова и Флоренского практически все, кроме «Дорогой Василий Васильевич» и «Дорогой отец Павел», нуждается в переводе, она же интерпретация. Возможно, медленное чтение с едва ли не пословным толкованием в данном случае даже более необходимо, чем в случае Блока и Белого, – полагаю, по степени отклонения от того, что нам представляется очевидностями и здравым смыслом, Флоренский с Розановым обоих символистов превосходят. Но именно по этой причине их эпистолярий оказывается незаменимым пособием для изучения серебряновечной ментальности[5].

[5]Более детально рассмотреть этот вопрос на материале тех писем, где корреспонденты обсуждают так называемые «ритуальные убийства», в том числе в связи с делом Бейлиса, я пытался в статье «Розанов, Флоренский и христианские младенцы», опубликованной в журнале «Лехаим» (2008, № 4).

http://lit.1september.ru/view_article.php?ID=200902416