Опубликовано в журнале:
«Студия» 2011, №15

Перевёл с немецкого Виктор Алёкин

ГЕРМАН ГЕССЕ
СТИХИ ШКОЛЯРА И СТУДЕНТА
(Из романа “Игра в бисер”)

СЕТОВАНИЕ

Нет бытия, есть быт. А мы без скреп,
Все образцы и формы не в чести,
И день, и ночь, то в монастырь, то в склеп
Бредём и жаждем образ обрести.

Без отдыха, за шагом снова шаг,
И дым отечества забыт давно,
Всегда в дороге мы, наш дом – большак,
Не манят нас ни плуг и ни зерно.

Неведомы нам Господа пути,
Всего лишь глина в длани у Творца,
Немы, мягки, мы созданы почти –
Плоть вылепив, Он не обжёг сырца.

Хоть раз бы твёрдым стать! Застыть однажды!
Стремленье наше – позабыть о вещном,
Но душам робким не ослабить жажды,
И потому они в блужданье вечном.

Варианты третьей строфы:

Не ведаем во что Бог воплотит,
Мы только глина в длани у Творца,
Немы, мягки, бездушны во плоти,
Нас Он слепил, но не обжёг сырца.

Не знаем, что создаст Его рука,
Мы только глина для игры Творца,
Податливая плоть нема, мягка.
Нас Он слепил, но не обжёг сырца.
Читать далее

Читать по-русски Вышел поэтический сборник Германа Гессе Krisis в русском переводе
			Елизавета Соколова, чьи работы составляют большую часть сборника, — переводчик сравнительно молодой, но уже замеченный и отмеченный. И не только местными германистами и собратьями по цеху, но и немцами. Эта известность принесла Соколовой несколько лет назад премию Жуковского в номинации «Молодой переводчик». Результат закономерен — если судить по тому, каким получился Krisis. Это не обычный поэтический цикл, а дополнение к знаменитому роману «Степной волк». То же позднее было сделано и с «Игрой в бисер». Но если во втором случае стихи вошли в текст и плоть романа, то в первом остались, так сказать, за бортом (за исключением «Бессмертных»). Что ничуть не умаляет их достоинств. Поскольку сборник с характерным названием — почти столь же впечатляющая резекция души Гарри Галлера, героя «Степного волка», что и сам роман. Здесь присутствует все та же неповторимая атмосфера, сотканная из суицидальных настроений, разврата, джазовых ритмов и декадентских причуд, которую выплескивает на читателя Волк Гарри. И которая в общем-то была свойственнa изрядной части европейской богемы между двумя мировыми войнами. А вот достоверность этой атмосферы и сила производимого эффекта — во многом заслуга переводчицы. Как правило, Елизавета Соколова стремится передавать оттенки настроений лирического героя Гессе как можно ближе к оригиналу — дотошно перенося на русскую почву каждую существенную деталь. То есть следует традиции скорее буквалистического перевода в духе Михаила Лозинского, нежели вольного пастернаковского. Хорошо это или плохо? Зависит от исходного материала. В данном случае буквализм уместен, поскольку в образе Гарри важны именно полутона — при вольном переложении вся его извилистая рефлексия может превратиться в набор общих мест. Соколова бережна к оригиналу, при этом строй русского синтаксиса у нее не слишком страдает, как это сплошь и рядом случается с буквалистами. Но и рабской зависимости от оригинала нет: перевод также не выглядит рифмованным подстрочником. Есть и рискованные решения. Скажем, в «Пьяном поэте» для передачи немецкого Und der noch mehr Geld verdient hatte und Kinder gezeugt на полную катушку задействован русский сленг: «Денег срубить и детей настрогать». Вариант небесспорный, но по большому счету созвучный подлиннику (вспомним, как герой Гессе стремится опроститься). Одно слегка смущает. Два магистральных текста — «Степной волк» и «Бессмертные» — даны исключительно в хрестоматийных переводах Соломона Апта. А жаль, что соколовские варианты отсутствуют. Попытка поспорить с мэтром выглядела бы весьма интересно. В наших литературных широтах качественный перевод — редкость. С некоторых пор. Вряд ли стоит подробно распространяться о могучей переводческой школе советских времен. Лозинский, Апт, Ратгауз, Райт-Ковалева — эти имена звучали. За счет чего достигалось качество, известно. Многие ступали на переводческую стезю потому, что не имели возможности печатать собственные стихи. Ситуация вполне выморочная, но каков результат! В последние полтора-два десятилетия литература и литературный перевод превратились в занятие для маргиналов. Выходят из этого положения в России и в Европе по-разному. Если «у них» благородное ремесло отдано на откуп филологам-академистам, то нам выбирать не приходится, поскольку платят за труд переводчика копейки. В итоге Запад имеет сегодня технократически выверенный, скучноватый, но в целом качественный продукт. А у нас? Что говорить, если в одной из русских версий первого тома «Гарри Поттера» употреблялись выражения вроде «его бока свисали по обе стороны табурета». Приятно, когда сталкиваешься со счастливым исключением из правил. Евгений Белжеларский

 

Александр Давыдов: «Чем больше переводов, тем лучше…»

Переводчик с французского: «Дискуссия о качестве переводов продолжается…»

Александр Давыдов объясняет, чем русский язык отличается от французского и английского, переводит Рильке с русского на русский и дискутирует с Виктором Топоровым по поводу неканонических переводов.

Подробнее

Виктор Топоров

Покушение на убийство

Причем убийство заказное. По законам жанра переходим от исполнителя к заказчику

Дискуссия о необходимости новых переводов продолжается. Переводы Немцова из Сэлинджера можно сравнить с покушением на убийство. Целились в Риту Райт-Ковалеву, а попали в самого молчальника.

Подробнее

http://sologub.lit-info.ru/sologub/stihi/perevody/pol-verlen.htm

Федор Сологуб

Впервые Фёдор Сологуб обратился к стихам Поля Верлена (1844-1896) на рубеже 1880-90-х гг. Тогда же появились первые публикации переводов Сологуба в журнале "Северный вестник". В свою первую книгу стихов 1896 года Сологуб включил перевод из Верлена "Синева небес над кровлей...". В 1908 году в изд-ве "Факелы" вышла отдельная книга - "Поль Верлен. Стихи, избранные и переведённые Фёдором Сологубом", - которую составили переводы, опубликованные в журналах в 1893-1907 гг., а также 16 переводов, ранее не издававшихся. Важно отметить, что издание имело и второе заглавие: "Фёдор Сологуб. Стихи. Книга седьмая. Переводы из Поля Верлена", что указывало на значение, которое Сологуб придавал этим переводам. В этом издании Сологуб претворил одним из первых идею расположения нескольких переводов одного и того же стихотворения.

В 1923 году в изд-ве "Петроград" было выпущено второе издание, в котором были подвергнуты правке прежние переводы, а также включены новые.

В конце добавлены разные переводы из других изданий.

Читать далее

Донн Д.
Стихотворения и поэмы

М.: Наука, 2009. – 567 с.
«ЧИТАЕМ ВМЕСТЕ» / Ноябрь, 2009

Возвышение духа

Говорить о Джоне Донне сложно: таких людей и в былые времена было немного, а нынче и вовсе почти не делают. Или, во всяком случае, литературой они больше не занимаются. Но четыреста лет назад в Британии - да и в Европе - владение словом было столь же неотъемлемым признаком благородного человека, сколь и владение шпагой. Причем шпагой волей-неволей владели все, а вот слово не каждому давалось.

Но Джону Донну, кажется, было подвластно все: и его портреты, помещенные в книге, красноречиво об этом свидетельствуют. Юный кавалер, со шпагой в руке, добровольно принявший участие в морских экспедициях против испанцев (на портрете дата: «ANNO DNI. 1591» - Донну здесь 19 лет), неистовый любовник, ответственный и авторитетный служитель церкви, капеллан короля, читавший перед Его Величеством проповеди в Уайтхолле, настоятель лондонского собора св. Павла, автор остроумных на грани фола эротических стихов, проникнутых высочайшим религиозным экстазом сонетов и глубоких философских поэм, блестящий проповедник, написавший «свидетельствующий о его глубокой учености» труд «Псевдомученик», принесший ему степень Кембриджского университета... Да, это все Джон Донн, один из образованнейших людей своего времени и великолепный поэт... Вот только, как справедливо отмечает в статье «Другая оптика» исследователь творчества Донна А.Н. Горбунов, «поэт очень сложный, трудный для понимания, а подчас даже и темный. Его стихотворения невозможно уместить в рамки готовых определений; они словно нарочно дразнят читателей своей многозначностью, неожиданными виражами мысли, сочетанием трезвоаналитического суждения со всплесками страстей». А теперь попробуйте передать все эти качества в переводе.

К чести составителей антологии, впервые представляющей русскому читателю полное собрание светской и духовной поэзии Джона Донна, им это удалось. Большую часть стихотворений перевел Георгий Кружков, великолепный знаток английской поэзии XVII века (временами кажется, будто он уже переселился в ту эпоху или, по крайней мере, бывает там наездами и общается с авторами непосредственно); поэмы и духовные стихотворения даны в переводах Д. Щедровицкого. Ряд стихотворений представлен в переводах М. Бородицкой, А. Сергеева, В. Васильева и еще нескольких переводчиков, - все они искренне влюблены в английскую поэзию.

А без любви к Донну можно и не подступаться. Две главные темы, скрепляющие все его поэтическое творчество - а, пожалуй, и всю его жизнь - это любовь и смерть. Сегодня скажут - как банально! Но во времена Донна в плотской любви видели только грех, а смерть - смерть все время была рядом. Нравы и законы в милой сердцу наших западников Англии в ту пору мягкостью не отличались. Донн постиг это на своем опыте: брак по любви, заключенный вопреки воле отца невесты, стоил ему свободы, карьеры и материального благополучия (в заключении оказался не только Донн, но и венчавший молодых Сэмюэл Брук, и посаженный отец невесты Кристофер Брук). Как писал Исаак Уолтон в классическом «Жизнеописании доктора Джона Донна» (читатель найдет его в Дополнении к настоящему изданию), Донн «оказался на свободе, но положение его по-прежнему было тягостным... место на хорошей службе он потерял и был вынужден доказывать свои права и добиваться воссоединения с супругой путем долгой и утомительной тяжбы». В итоге «состояние мистера Донна было в значительной мере растрачено на многочисленные путешествия, книги и дорого давшийся ему опыт; у него не было никакой оплачиваемой работы, способной поддержать его и жену, которая отличалась необычайно обширной образованностью; благородные натуры, оба супруга привыкли оказывать благодеяния, но не быть их предметом...» Немудрено, что, перечисляя испытания и невзгоды, сопровождавшие Донна на пути к духовному сану, Уолтон сравнивает его с самим Блаженным Августином.

Джон Донн оставался, однако, именно Джоном Донном. Было бы неверно прочесть его жизнь и творчество как путь возвышения духа - взгляд, бытующий и ныне, и присущий и современникам поэта.

Все, однако, было не совсем так: титаны Возрождения, к числу которых, несомненно, относится и Джон Донн, не вписываются в простые схемы, и гедонизм, эротика, философия и теология присутствуют в творчестве Донна с самого начала до самого конца. Проблему для исследователей представляет здесь тот факт, что сам Донн относился к своим стихам довольно-таки пренебрежительно и перед смертью просил их уничтожить. Их собирали уже потом - и датировки многих произведений до сих пор предмет дискуссии. Достоверно, однако, что в последние десять лет жизни Донн отошел от поэзии. Тем не менее, с юности и до самой смерти его волновал примерно один и тот же круг проблем, а потому между шутливо-эротической «Блохой», открывающей эту книгу, до венчающего ее «Гимна Богу, моему Богу, написанного во время болезни», который Донн сочинил за неделю до кончины, и «Книгой молитв и благочестивых размышлений», которую современник называл «священной картиной духовных восторгов и прозрений», куда больше общего, чем можно было бы предполагать.

Это общее - в искусстве видения мира, в искренней убежденности в его познаваемости. И пусть мир этот - прах и тлен, а человек в нем - песчинка, остается вера, способная привести человека на небеса.

Яснов М.
Амбидекстр: Стихи и переводы

СПб.: Вита Нова, 2010. – 240 с.: 37 ил.
«ЧИТАЕМ ВМЕСТЕ» / Июнь, 2010

Десница и шуйца Михаила Яснова

Думается, поэт и переводчик Михаил Яснов не нуждается в представлении. Его новая книга «Амбидекстер» – явное тому доказательство. Сборник стал своего рода избранным, в которое вошли стихи и переводы, созданные за последнее десятилетие. По словам автора, обе части книги равнозначны. И это не преувеличение.

Что же до названия, амбидекстр (в переводе с латинского) тот, кто в равной мере хорошо владеет правой и левой рукой (проще говоря, человек с одинаково развитыми мозговыми полушариями). И действительно, Михаил Яснов демонстрирует прекрасное владение языком и стилистикой (что особенно поражает, когда речь идет о чужой лексике).

Совершенно разные поэты в этой книге объединены лишь одним – великолепным качеством переводов. В остальном же каждый действует в рамках своей поэтики: Бодлер по-прежнему остер и меток в эпиграммах, Верлен мрачен и взыскателен, Рембо одновременно зол и прекрасен в моменты восхваления знаменитой эстетики безобразного. Аполлинер печален и устремлен в прошлое, а Превер парадоксален в своей сюрреалистичности.

Но и это не все. Точнее, не переводы главное (при всей их безупречности, безусловно).

Основная часть сборника – собственные стихи Михаила Яснова. Местами мрачные, тяжелые, задумчивые. В них бытие лирического героя невыносимо: «Кожа морщится, будто сводит ее изжогой. / Посмотри, как набухли вены, – хочешь, потрогай! / Вот тут, на боку, появилась какая-то блямба. / А ты говоришь о преимуществах ямба». Но есть и другие, ясные, полные птичьих голосов и солнечного света, когда поэт твердо заверяет: «я не спеша из каждой буквы / клонирую свой алфавит».

Вообще поэтические тексты Михаила Яснова отличаются замечательной игрой слов, вроде «стоскелетья» или «бегонии, пустившейся в бега». И в то же время рождают совершенно удивительные образы: «подъезды все чаще встают на крыло / и сбиваются в черные стаи», «Деревья потрескивают во сне / в предчувствии скорой топки» и так далее.

ЕВГЕНИЙ ВИТКОВСКИЙ

ОЧЕНЬ КРУПНАЯ ДИЧЬ,
или
РЕКВИЕМ ПО ОДНОЙ ПТИЦЕ

Заметки о том, как "Альбатрос" Шарля Бодлера более ста лет ковылял по палубе русской поэзии и что он претерпел за это время

1. ВЕЩЬ В СЕБЕ

Погубили нас птицы.
Д. Аминадо

Дата создания оригинала покрыта плотным туманом. Не то стихотворение привезено из путешествия, которое совершил Бодлер на Маврикий и Реюньон в начале 1840-х годов, не то написал в 1858 году, опубликовал в "Ревю де Франсе" 10 апреля 1859, а полный текст появился лишь в 1861 году во втором издании "Цветов зла" (в первом издании стихотворения не было вовсе). Так же трудно, кстати, бывает установить и точную дату создания русских переводов этого стихотворения – которых мы, дабы не обнимать необъятное, рассмотрим пятнадцать – опубликованы они (или хотя выполнены, нам придется частично изучить и неизданные переводы) в период с 1895 по 2001 год.

Едва ли кем-то оспаривалось или оспаривается, что "Альбатрос" – наиболее программное стихотворение поэта, оно входит в любую уважающую себя поэтическую антологию. "Альбатросом" обычно представляют творчество Бодлера в тех изданиях, где каждый поэт публикуется лишь в одном образце. Во французских изданиях его почти не комментируют: упоминается разве только то, что для слова "трубка" в третьей строфе употреблено простонародное выражение, также подчеркивается классическая возвышенность синтаксиса двух последних строк. Единственная загадка стихотворения – стоящее на рифме в 14-й строке слово l'archer ("лучник", или, судя по определенному артиклю, скорее "лучники"): комментаторы предполагают, что речь идет о легендарных парфянских лучниках, бивших без промаха, – версия эта, впрочем, ничуть не лучше той, что слово взято случайно и стоит "для рифмы". Нет смысла анализировать множество русских переводов "Альбатроса", не приведя прозаического перевода всех четырех бодлеровских строф.

«Нередко, чтобы развлечься, члены судовой команды / Ловят альбатросов, больших морских птиц, / Следующих, подобно праздным спутникам, / За кораблем, скользящим над горькими безднами.

Едва они попадают на палубу (букв. "на плоские доски" – Е.В.) / Эти короли лазури, неуклюжие и стыдящиеся, / Жалко волочат свои белые крылья, / По бокам, подобно веслам.

Этот крылатый странник неуклюж и беспомощен, / Он, прежде такой красивый, как смешон и уродлив! / Один тычет ему в клюв трубкой, / Другой, хромая, передразнивает некогда летавшего калеку.

Поэт подобен этому принцу облаков, / Который знается с бурей и смеется над лучниками: / Он изгнан на землю в гущу гиканья и свиста, / Крылья великана мешают ему ходить».

Читать далее

---

[1] В. Перельмутер. Пушкинское эхо. Записки. Заметки. Эссе. - М.-Торонто: Минувшее, 2003.

http://www.vz.ru/columns/2006/9/19/48964.html

Виктор Топоров: Репертуар Карузо

19 сентября 2006, 13:31

Поэтический перевод? Проникновенное пушкинское перевыражение? Высокое искусство? Заслуженно знаменитая отечественная школа?.. Вот уж чего не стало, того не стало! А то безобразие, что в последние 15–20 лет пришло ему на смену, удачнее всего вписывается в рамки старого еврейского анекдота:
– Ви знаете, у великого Карузо таки нет ни голоса, ни слуха!
– А ви что, слышали великого Карузо?
– Таки нет, не слышал. Но Рабинович таки спел мне весь его репертуар!

Классики поэтического перевода один за другим сошли со сцены: кто умер, кто устал, кто в условиях свободы избрал иное литературное поприще.
Отшатнулись от высокого искусства и середняки, составлявшие в советское время более или менее профпригодный культурный слой, – ремесло перестало кормить.
Поэтический перевод, даже в ярчайших образцах, стал занятием заведомо дилетантским, стал минутой редкого и случайного вдохновения, а то и отдохновения.
Не согласны с этим лишь две категории переводчиков: графоманы и хитрованы. Они-то и выдают на-гора удручающе промышленные объемы кое-как зарифмованных словес как бы с иностранного.
«В дураках издатель, в дураках заграница, в дураках и читающая публика: получается, что у великого Карузо и впрямь нет ни голоса, ни слуха!» Графоманы, впрочем, издавая собственные стихи за чужой звучной подписью или (чаще) вывешивая их в Сети, делают это хотя бы за свой счет – и с садомазохистским удовольствием изничтожают затем друг друга.
Хитрованы – их в советское время не пускали в перевод дальше грязной подворотни, именуемой поэзией народов СССР, – берут приступом (или измором) издательства и посольства, втюхивая профессионально и душевно далеким от поэзии людям убогие вирши и пожиная гонорары, гранты и премии.
В издательствах смутно осознают, что вершины зарубежной поэзии в русских переводах издавать зачем-то надо.
Вопрос только в чьих?
Тут, как лист перед травой, на пороге встает хитрован. У него все переведено заново и, как он утверждает, не в пример лучше прежнего. В посольствах (и в культурных институтах, на посольства замыкающихся) знают: переводчиков с твоего языка нужно подкармливать.
Вопрос только, каких?
Хитрован поспевает и сюда – и в глазах у него (а шакалы сытыми не бывают) голодный блеск.
В результате едва ли не при каждом издательстве, едва ли не при каждом посольстве заводится собственный Рабинович – и горе тому Карузо, репертуар которого он от начала до конца повадился исполнять.
Горе целой литературе, превращающейся под его пером в макулатуру. В дураках издатель, в дураках заграница, в дураках и читающая публика: получается, что у великого Карузо и впрямь нет ни голоса, ни слуха!
В выигрыше – Рабинович: он уже разучивает репертуар Паваротти или, чем черт не шутит, Хворостовского.
Гостьей нынешней ММКВЯ стала Франция, вот ею-то мы давайте и займемся.
С французского переводили все лучшие русские поэты – от Батюшкова и Пушкина до Анненского и Пастернака. И классики перевода – от Лозинского и Бенедикта Лившица до Вильгельма Левика и Сергея Петрова.
И живые классики – взять хоть Анатолия Гелескула и Владимира Микушевича. Но сейчас «на французской волне» звучит сплошной Рабинович.
«Подготовил и частично перевел наиболее полные в России по составу и комментариям тома стихов и прозы Гийома Аполлинера (1994, 1999, 2002), Жака Превера (1994), Поля Верлена (1999), Поля Валери (2000), Жана Кокто (2000, 2003), двухтомник Эжена Ионеско (1999). Подготовил к изданию и откомментировал книгу Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак» в серии «Литературные памятники» (1997). В 2000 г. в серии «Азбука-классика» издательства «Азбука» вышло полностью подготовленное и переведенное двуязычное издание стихотворений Гийома Аполлинера «Мост Мирабо». Перевел с французского книги: «Беседы с Дмитрием Вячеславовичем Ивановым» (1999), «Гниющий чародей. Убиенный поэт» Г. Аполлинера (2002), «Собиратель теней» Жан-Мари Ле Сиданера (2002), «Парижский прохожий» Л.-П. Фарга (2004), «Стихотворения 1–3» Мишеля Деги (2004), «Нежный обман» Колетт Ламбриш (2004), а также четыре книги Жана Бло… Подготовил к изданию книгу прозы Сирано де Бержерака (2001) и две поэтические антологии – «Умственный аквариум» (из поэзии и прозы бельгийского символизма) и «Поэзия французского сюрреализма» (обе – 2003). В 2005 г. в связи со 150-летием со дня рождения подготовил и откомментировал юбилейную книгу стихотворений Артюра Рембо. В том же 2005 г. в издательстве «Наука» открыл антологией «Проклятые поэты» новую серию «Библиотека зарубежного поэта». Среди переводов для детей с французского переведены книги «Бретонские баллады» (1995), «Бретонские сказки» (2005), трехтомная антология французских стихов для детей «Поэзия вокруг нас» (1992–1993)… В 2005 г. вышла первая книга из серии «Стихи французских поэтов для детей». Значительная часть стихотворных переводов опубликована в учебниках французского языка и хрестоматиях по французской литературе», – пишет о себе в автобиографической справке Рабинович, и пишет, кстати, безграмотно: что это за «полностью переведенное двуязычное издание», что это за «дети с французского», что это за «среди переводов переведены», чье это 150-летие – уж не собственное ли (как вытекает из синтаксической конструкции) – он в 2005 году отпраздновал?

И если наш Рабинович испытывает такие трудности, сочиняя по-русски (и сочиняя такую безделицу, как биобиблиографическая справка на самого себя), то как же он переводит Карузо, Паваротти и Хворостовского?
Виноват, как напевает Верлена, Рембо и Аполлинера?
Не говоря уж о том, какие пишет к собственным переводам из них «научные» комментарии.
«Французского» Рабиновича зовут Михаилом Ясновым. «Яснов, понятно, псевдоним / А что скрывается под ним / Еще написано на роже / И кое-где пониже тоже», – гласит эпиграмма четвертьвековой давности.
Скромный выпускник вечернего отделения филфака ЛГУ (специальность «русский язык и литература») и мой земляк, он лет до сорока пробавлялся именно что переводами «с чечено-ингушского на сберкнижку», как это тогда называлось, а в его конкретном случае – с молдавского и с нанайского; сунулся было в англистику, но, переведя одно-единственное стихотворение Чарльза Мура «My Lesbia has a beaming eye» («Глазок у Лесбии лучист», – вывела недрогнувшая рука), заслуженно вернулся восвояси, к нацменам.
Но тут разразилась перестройка, открылись окна возможностей – и по-настоящему талантливых людей из поэтического перевода ее вольным ветром выдуло.
Остались графоманы и встрепенулись хитрованы.
Яснов встрепенулся не в последнюю очередь и потому, что один за другим умерли двое главных отечественных специалистов по французской поэзии – Самарий Великовский и Морис Ваксмахер, которые доморощенных Рабиновичей к репертуару Карузо на пушечный выстрел не подпускали.
А тут, когда начальство ушло, – самое время петь во все воронье горло! И жрать деликатесный сыр, пока морда не треснет…
В 2003 году Яснов стал лауреатом премии как раз имени Ваксмахера.
Как он переводит?
Количество (см. выше) само по себе говорит о качестве.
Но если вам нужны примеры, приведу один, причем не из случайных, – именно это стихотворение Рембо в собственном напеве (есть и классический перевод, но Рабиновичу до него нет дела: взяв оттуда все, что смог утащить, он постепенно, но неотвратимо вытесняет его из авторских сборников и антологий) Яснов включил в авторскую подборку избранных переводов (общим числом в три штуки), снабженную соразмерно лаконичной автобиографической справкой, фрагменты которой приведены выше.
Вот привокзальный сквер, покрытый чахлым ворсом
Газонов, здесь всему пристойность придана:
Сюда по четвергам спешат мещане на
Гуляние, мяса выгуливая с форсом.

Что за хрень? Какие такие мяса? Как может – кроме как у Рабиновича, осваивающего репертуар великого Карузо, – появиться в русском стихе уродливый анжабаман «мещане на», не говоря уж о том, что и зарифмован он с «придана» – в несвойственной нашему языку пассивной конструкции. Да и ворс на пару с форсом – это, прошу прощения за мой французский, – моветон!
Фальшивит музыкант, лаская слух рантье;
За тушами чинуш колышутся их клуши,
А позади на шаг – их компаньонки, те,
Кто душу променял на чепчики и рюши.
Первая строка комически храпит (хрантье), вторая – отчаянно шепелявит (Рабиновичу кажется, будто это раскатистая рулада), в третьей – вновь уродливый анжабаман, и на сей раз – со сдвигом, похожим на подпоручика Киже (компаньон Ките), в четвертой – вновь сплошные «ч» и «ш»: одним словом, фальшивит не аккомпаниатор, а исполнитель.
Довольный буржуа сидит в кругу зевак,
Фламандским животом расплющив зад мясистый.
Здесь даже как зарифмовано, смотреть не надо – и так ясно, что галиматья. Зад, расплющенный животом, это уже не по-фламандски, а по-голландски – не Рубенс, а Босх в Саду Страстей, – а ведь голландский так похож на идиш!
Мяса были ни к чему и в первой строфе, но если уж они появились там, то от эпитета мясистый лучше было, пожалуй, удержаться. Однако Рабиновича уже понесло:
Я тоже здесь – слежу, развязный, как студент,
За стайкою девиц под зеленью каштанов.
Им ясно, что да как; они, поймав момент,
Смеются, на меня бесцеремонно глянув.
Смеются на меня – как это хорошо, как это звонко, а главное, как это по-русски! Что, не там стоит запятая? Запятая, говорил Маяковский о стихах, не спасает.
Карузо спел: «Улучив мгновенье», Яснов откликнулся: «Поймав момент»; вот именно – поймал момент и откликнулся. «Бесцеремонно глянув» в классический перевод и в иноязычную партитуру.
Так Рабинович поет, когда он в голосе.
По собственному ясновскому мнению, в голосе.
В котором он бывает, очевидно, не всегда (как все мы грешные), зато поет – см. вышепроцитированную справку – всегда. Поет без умолку. Поет без удержу. Поет без оглядки.
Вот и получается, что и Карузо плохой певец, и Паваротти – плохой певец, и Хворостовский – плохой певец, – а вы еще не слышали ясновского Домингеса! Вы еще не слышали ясновскую Каллас! Вы еще на его детских утренниках не бывали! Вы даже не представляете себе, как вам повезло.
Разумеется, Яснов он не один такой – хотя «по французской поэзии» сейчас самый главный. Любителей напеть на свой лад – и незабесплатно – репертуар Карузо хоть ложкой ешь. Хотя есть их все же уместнее другим столовым прибором. Для начала расплющив его фламандским животом.