Франсуа Жибо рассказывает о Селине

“LIRE, HORSE SERIE” N° 7 – 2008


Люсетт Альманзор и Франсуа Жибо


Для тех, кто никогда не слышал о Франсуа Жибо, достаточно будет узнать, что он автор монументальной трехтомной биографии Селина, написанной в 80-ых. Она считается наиболее полной и точной среди множества других, поскольку содержит редкие материалы, документы и личные вещи Селина, которые любезно предоставила автору вдова Луи Фердинанд Селина – Люссет Альманзор. Юрист по профессии, Фрасуа Жибо с 1962 года защищал ее интересы. Кроме этого, он принимал участие в издании “Ригодона” и даже написал предисловие к этому роману Селина, помог в 1998 году издательству Галлимар выпустить “Lettres de prison à Lucette Destouches et à Maître Mikkelsen 1945-1947”. В настоящее время является руководителем Всемирного общества друзей Селина.

Каким был Селин?

Разговор с Франсуа Жибо


- Каким образом вы узнали о Селине?

Я познакомился с его супругой, Лусетт Детуш, через Андре Дамьена в июле 1962 года, спустя год после смерти Селина. Это произошло при необычных обстоятельствах: во время одного из своих путешествий я повредели спину. Люсетт дала мне уроки гимнастики, благодаря которым я выздоровил. Со временем мы познакомились лучше и она доверила мне расшифровывать манускрипт “Ригодона”. По будням я продолжал свою адвокатскую деятельность – в тот период я вел громкие дела – покушение на Де Голля, убийство Бен-Барки...а по выходным, вооружившись лупой, расшифровывал Ригодон, находясь в Медоне, там же, где Селин жил и работал последние годы. Я потратил на это много лет, мне иногда помогал в работе мой друг – Боб Вестхофф, бывший муж Франсуазы Саган, что облегчило этот непростой труд. В 1969 по просьбе Люсетт Альманзор я написал предисловие к роману “Ригодон”.

 

Читать далее

Луи-Фердинанд  Селин
ГРОМЫ И МОЛНИИ

Перевод Маруси Климовой, 288 стр., ISBN 598144-058-9

В сборник вошли прежде не переводившиеся на русский язык драматические произведения Л.-Ф.Селина: пьесы "Церковь" (1933), "Прогресс" (1927), а также сценарии и балетные либретто.

Все свое мастерство Селин обращает на то, чтобы последовательно поливать грязью все, что обычно всегда пользуется самым большим уважением в обществе: все привычные социальные ценности, от патриотизма до личных человеческих отношений и любви.

Лев Троцкий

Боль и ужас, соединенные в отвращении, являются самыми адекватными образами апокалиптического видения, воплощенного в письме Селина.

Юлия Кристева

Безусловно, книги Селина останутся в вечности как единственные по-настоящему глубокие и беспощадные отметины современного кошмара

Филипп Соллерс

http://www.liveinternet.ru/journal_editpost.php?jpostid=156502605&journalid=1150469

http://magazines.russ.ru/znamia/2004/8/haz18-pr.html

 КНИЖНАЯ ПОЛКА КИРИЛЛА КОБРИНА

Луи-Фердинанд Селин. Интервью с профессором Y. Перевод с французского, примечания Маруси Климовой и Вячеслава Кондратовича. СПб., Общество друзей Л.-Ф. Селина, 2001, 102 стр.

Сколько ни читаю Селина, не могу отделаться от дурацкого ощущения — в моей голове его тексты будто озвучиваются голосом Жириновского. Не читается Селин глазами, и все тут. Никак. Будто кто неизвестный и тайный заставил лидера ЛДПР набормотать в микрофон все сочинения этого мизантропичного истерика, а потом способом, почерпнутым из “Секретных материалов”, вживил эти записи в мое сознание. А жаль, писатель ведь первоклассный...

Если же серьезно (впрочем, и предыдущий абзац абсолютно серьезен и правдив), то у актерствующего постсоветского политика и у знаменитого маргинал-писателя есть какое-то пугающее сходство. Оно заключается в том, что оба нередко правы. Жириновский ведь часто, слишком часто говорит то, что знают и чувствуют все, но боятся признаться себе (и, конечно, другим). Жириновский — нечто вроде коллективного бессознательного, перехлестывающего через шлюзы внутренней цензуры, то есть культуры. Если верить психоанализу, это и есть подлинное.

Честно говоря, с Селином тоже почти всегда соглашаешься (если не трусишь). Взять хотя бы пассаж, вынесенный на обложку этой замечательной книги: “То же самое и прол, заметьте!.. но ему уже обычной фальшивки недостаточно!.. ему нужен ее суррогат!.. „подретушированное фуфло”!.. и что, вы думаете, у вас украдут сначала? на что набросятся ваши „чистильщики”? в первую очередь? при первом нападении? на ваш домашний очаг? да черт побери, на всякую гадость, на то, что вы сами постеснялись бы на себя надеть!.. а ваши хорошие вещи просто сожгут!” Ведь верно. Недавно у меня обокрали свояченицу. Унесли старый полудохлый монитор, приняв его, видимо, за ящик грез — телевизор. А только что купленный системный блок не взяли, но разбили чем-то тупым и железным.

Единственное, что надо иметь в виду: и Селин, и Жириновский (при всей гигантской разнице их дарований) работают только на одном довольно быстро достижимом уровне правды. Уже следующая ее ступень предыдущую хотя и не отменяет, но “снимает” — по-гегелевски. Для неэстетической практики (как в случае Жириновского) это обстоятельство гарантирует одноразовость употребления правды ее уровня. Для практики эстетической, для литературы, например, все зависит от таланта. Селин дьявольски талантлив. Именно потому его инвективы в адрес несправедливого и лживого мира пережили несчастного мизантропа.

Примером тому — эта книга. Памфлет о продажной и фальшивой культуре. Трактат о мерзавцах издателях, жуликах писателях и идиотах читателях. Апология сумасшедшего гения. Фантасмагорический рассказ о бейнальном изнасиловании. Как угодно. Перевод книги энергичен и полнокровен. Отдельное спасибо Марусе Климовой и Вячеславу Кондратовичу за слово “фуфлогон”.

Одна из мишеней хорошо организованной истерики Селина — знаменитый издатель Гастон Галлимар. Гастон такой и Гастон сякой... “...для Гастона, имеющего репутацию „акулы”, сожравшей уже не одного своего конкурента, проглотить всю эту мелюзгу не составляло большого труда! Гастон есть Гастон! о, о нем вы можете не беспокоиться!.. взгляните лучше на его автомобиль!.. роскошная машина, как бы специально созданная для акулы... с вот такими зубищами в виде радиатора!” Заглянем в выходные данные книги, в место ее первого издания на языке оригинала. “Editions Gallimard”.

Несмотря на мировое признание, ставшее к настоящему времени вполне прочным, Луи-Фердинанд Селин для многих навсегда останется одиозной фигурой – прежде всего из-за симпатий к фашизму. Но даже противникам Селина приходится принимать тот факт, что без его романов XX век лишился бы одного из самых мятежных, рельефных и захватывающих литературных миров. Как и многие творцы новой европейской прозы, Селин автобиографичен, однако пережитое предстает под его пером фантасмагорией – страшной, печальной и донельзя внятной. Таковы романы "Из замка в замок", "Север" и "Ригодон" – кунсткамеры мрачнейшего опыта, приобретенного Селиным во время скитаний по разрушенной Европе в конце войны. Таков повествующий о детстве и юности роман "Смерть в кредит", который подвергся громогласной критике за антигуманность, цинизм и анархизм, а для европейских радикалов стал в свое время настольной книгой. На этом фоне драматургия Селина выглядит неожиданно – независимо от содержания конкретных вещей, она погружает нас в стихию легкой, прихотливой и непредсказуемой игры. Выстраивая диалоги и мизансцены, Селин тщательно и очень по-своему продумывал динамику представления и визуальный ряд, а со словесной передачей пластического действа справлялся так, как не под силу иным завзятым либреттистам.

Пьесы "Церковь" и "Прогресс", составляющие первую часть нового сборника, были написаны Селиным в 1927 году – еще до первого романа. "Прогресс" был опубликован спустя семнадцать лет после смерти автора, "Церковь" же добралась до театральных подмостков, но сказать, что сценическая судьба ее оказалась сложной, было бы слишком обтекаемо – она почти никогда не ставилась, если не считать единичных представлений, последнее из которых состоялось в 1973-м (разыгран был только заключительный акт). О столь незавидной участи этих пьес остается только пожалеть.

Трагизма и беспощадности, задающих тон в прозе, у Селина-драматурга почти нет. Читатель найдет здесь Селина смеющегося и грустящего (но еще не отчаявшегося), максимум – зло насмехающегося. "Церковь" совмещает лирическую историю французского врача, без особого сожаления оставляющего работу в Лиге Наций и влюбляющегося в американскую танцовщицу, с бескомпромиссной сатирой на мировую бюрократию. Колоритные сцены в африканской колонии и в нью-йоркском театре сменяются буднями Лиги Наций, и здесь Селин впервые по-настоящему обнажает зубы. Мало того, что реальные названия стран и регионов перемежаются здесь пародийными (вроде Чуко-мако-бромо-кровенской республики), а откровенно бессмысленная суматоха бесконечных комиссий дополняется травестийными фигурами представителей различных стран (за что ныне Селина непременно обвинили бы в неполиткорректности). Судьбами мира, оказывается, заправляет директор Службы третейских разбирательств Лиги Наций с выразительной фамилией Юденцвек и его коллеги, внешне неотличимые от него. Что касается лирической линии, то она автобиографична, так что с правдивостью и прочувствованностью проблем нет.

Полуфарс-полуводевиль "Прогресс", в котором кульминационное действие разворачивается в борделе, а старая меломанка поднимается на небеса, чтобы вернуть заключенный в часы с кукушкой дух мира "сильно скучающему и тихонько зевающему" Господу Богу, служит хорошим переходом к балетным либретто и сценариям, читать которые одно наслаждение. Здесь Селин-сюрреалист, а вместе с тем мрачный философ и сатирик, вдохновенно живописует сложные отношения Юпитера с Юноной, стилизует мифологические клише средствами пантомимы и рассказывает об изощренной мести стареющего Нептуна капитану-убийце, а также откровенно любуется кознями дьявола, переквалифицировавшегося в импресарио.

Луи-Фердинанд Селин. Громы и молнии: пьесы, сценарии, балетные либретто / Пер. с фр., составление, предисловие Маруси Климовой. СПб.: Общество друзей Л.-Ф. Селина; СПб.: "Митин журнал"; Тверь: KOLONNA Publications, 2005. – 288 с.

http://zhurnal.lib.ru/v/victor_v_e/puteshestvie_selina.shtml

Глазами гения №30.

Предел беспредела

Маруся Климова (28/05/04)

Двадцать седьмого мая исполнилось сто десять лет со дня рождения Луи-Фердинанда Селина. Вообще-то я всегда была не в ладу с юбилеями так называемых «великих людей», но совпадение дня рождения Селина с днем основания Петербурга, особенно после пышного празднования трехсотлетия последнего, оказалось своеобразным мнемоническим правилом, позволяющим мне теперь без особого труда восстанавливать в своей памяти по крайней мере эту дату. И самое главное, в нужный момент, а не задним числом, как это часто со мной бывает!

По случайному стечению обстоятельств в России первая переведенная мной книга Селина — «Смерть в кредит» — вышла в свет ровно десять лет назад, то есть в год его столетия. ЮНЕСКО проигнорировало тогда это событие, не внеся его в список «памятных дат», так как Министерство культуры Франции, в свою очередь, не выступило с соответствующим предложением... Забавно, что нечаянно оброненная мной по этому поводу фраза во время презентации русского издания «Смерти в кредит» мгновенным эхом отозвалась во французской прессе. Присутствовавший на презентации биограф Селина Франсуа Жибо уже через день поведал мне, что только что из Парижа ему звонила вдова Селина Люсетт и сообщила, что в парижской «Фигаро» появилась заметка, в которой описывалось, как русские переводчики и издатели выразили публичное недоумение ханжеским поведением французского правительства по отношению к своему классику... Короче, попытка «замолчать» эту дату во Франции не прошла и даже обернулась небольшим международным скандалом. Правда, я до сих пор так и не поняла, каким образом это брошенное вскользь замечание, прозвучавшее в стенах небольшой галереи, расположенной в одном из подвалов на Литейном проспекте, столь стремительно достигло Парижа, поскольку из французских официальных лиц, если не считать уже упоминавшегося выше биографа Селина, который приехал в Петербург по своей личной инициативе, так вот, помимо него на презентации я заметила тогда только обвешанную кошелками и полиэтиленовыми мешками с продуктами бабу из Медиатеки Французского Института. И все! Больше определенно никого не было! Тем не менее, факт остается фактом: уже на следующий день одна из влиятельнейших французских газет вынуждена была публично оправдываться за поведение своего правительства.

Луи-Фердинанд Селин

Этот курьезный случай окончательно подвиг меня на создание российского Общества Друзей Л.-Ф. Селина. И надо сказать, что с тех пор мне неоднократно приходилось наталкиваться на сверх мнительных личностей, у которых публичная организация с таким названием вызывает крайне двусмысленные ассоциации: например, что под этой вывеской скрывается объединение чуть ли не тайных антисемитов. Еще бы, Общество друзей коллаборациониста и автора «Безделиц для погрома»! Однако я думаю, что, если бы оно называлось буквально, как его французский аналог, то есть «Обществом селининских исследований», то это было бы еще более амбициозно и, самое главное, дальше от истины. Лично я все-таки считаю себя скорее кем-то вроде друга Селина, чем его исследовательницей. Возможно, это и не самое удачное определение, но дружба, по крайней мере, ни к чему особо не обязывает, ни к каким серьезным и углубленным изучениям объекта своей привязанности — так, слабое любопытство, чуточку более пристальный взгляд в отдельные мгновения бытия, а если друг надоест, то его всегда можно послать подальше. Этим, кстати, дружба отличается не только от кропотливой исследовательской работы ученого, но и от любви! Надо сказать, что я вообще предпочитаю держаться на дистанции от людей, чтобы не грузить себя никакими излишними обязательствами перед ними. В конце концов, если уж с кем и дружить, то лучше с покойником, к тому же, достаточно известным, несмотря на некоторые отягощающие это светлое и легкое чувство особенности его известности... Тем не менее, мне приходилось встречать во Франции литературоведов, которые, наоборот, начинают энергично отнекиваться и отмахиваться, даже когда их кто-либо вдруг просто назовет «селинистами», а не «селинологами», как им бы того хотелось. О дружбе, то есть о публичном обозначении своих симпатий, в данном случае речь и вовсе не идет. Впрочем, столь тонкое колебание смысла из-за каких-то там суффиксов трудно уловить русскому уху, так как в России огромное количество людей, изучающих куда более извращенного и патологического, чем Селин, поэта именуют себя «пушкинистами», ни капельки не стыдясь подобного звания. Слабое понимание этого нюанса, вероятно, приходит только тогда, когда речь заходит об отличии «сталинистов» от «сталинологов»...

Как бы то ни было, но, по моим наблюдениям, селинологов сейчас не только во Франции, но и во всем мире, как собак нерезаных. Россия в этом отношении стоит несколько особняком, так как, насколько мне известно, на русском языке в настоящий момент существует только одна посвященная Селину диссертация, и та была написана совсем недавно: где-то года три назад... Но по большому счету, это не так уж и важно, так как, общаясь с французскими селиноведами, я очень скоро пришла к выводу, что между ними и их русскими коллегами, занимающимися изучением того же Пушкина, например, на самом деле, нет никакой существенной разницы!

Никогда не забуду, как в парижской квартире мэтра Жибо, являющегося президентом Всемирного общества селининских изучений, состоялось обсуждение темы очередной посвященной творчеству Селина конференции, на которую как всегда должны были съехаться аспиранты и преподаватели из университетов стран всего мира, включая Австралию и Японию. Сидевший во главе овального стола профессор Сорбонны задумчиво спросил: «Ну что, мадам и месье, что мы будем обсуждать в следующий раз?» После чего вокруг воцарилось гробовое молчание — сидевшие за столом вопросительно уставились на профессора. Наконец, выдержав небольшую паузу, Годар громко и отчетливо произнес: «Peut-etre Demesure?!» — и все радостно закивали. Непродолжительная немая сцена закончилась. Конечно же, demesure, а что же еще!? Это изящное французское слово можно перевести на русский, как «беспредел» или же «беспредельность». Таким образом, темой следующей селининской конференции стала «беспредельность»...

С тех пор прошло уже несколько лет, и я даже успела получить по почте увесистый том с текстами сообщений, сделанных на этой, посвященной «беспредельности» Селина, конференции. Среди их названий мне особенно запомнились два: “Mesure de demesure” и “Demesure de mesure”, то есть «Предел беспредела» и «Беспредел предела»...

Тем не менее, в Париже до сих пор нет ни одной мемориальной доски, посвященной Селину, а его дом в Медоне не получил статуса дома-музея, что позволило бы Люсетт добиться существенных налоговых льгот в оплате своего жилья. Помню, во время своего самого первого приезда в Париж я по наивности отправилась на поиски дома Селина на Монмартре, однако, поблуждав вокруг неоднократно описанного в его романах места, я так и не смогла достоверно убедиться, что вижу перед собой именно тот дом. Там, конечно же, не было никаких мемориальных досок, а бродившие вокруг бомжовского вида личности только недоуменно пожимали плечами. Зато во время своих тщетных поисков я натолкнулась на мраморную дощечку с именем певицы Далиды, которая тоже некогда обитала в этом районе... В Петербурге, впрочем, тоже до сих пор нет никаких знаков, увековечивающих память того же Розанова, к примеру, а какой-нибудь олигофрен вроде драматурга Володина, стоит ему только откинуть коньки, мгновенно удостаивается этой чести. Если уж на то пошло, то уж лучше Далида, чем Володин! Правда, я нисколько не сомневаюсь, что в Париже до фига всяких знаков, напоминающих о пребывании там какого-нибудь Превера и ему подобных, которые по своему уровню развития мало чем отличаются от того же Володина. Ничего не поделаешь — современные большие города во всем мире населены преимущественно кретинами, которые и почитают своих братьев по разуму! А сельская местность — и подавно, иначе бы там не создавались целые мемориальные комплексы, посвященные Астафьеву или же Шукшину...

Однако кажется, об этом я уже где-то говорила, в каком-то из своих интервью... Вообще, вероятно, почти все, что я могла бы сказать теперь о Селине, было уже мной когда-либо сказано или же написано, так что к его очередному юбилею мне уже почти нечего добавить — разве что несколько историй, которые мне довелось услышать от его вдовы Люсетт.

В частности, на момент возникновения российского Общества Друзей Селина мне еще не было известно, что не только Министерство культуры, но его единственная дочь (от первого брака) тоже отказалась от своего отца. Что не помешало ей после смерти Селина попытаться выселить Люсетт из ее дома в Медоне. К счастью, Селин предусмотрительно составил свое завещание таким образом, что ее попытка провалилась. Насколько я помню, дочку звали Колетт. Впоследствии несчастная свихнулась и угодила в Сент-Анн — психушку, расположенную неподалеку от знаменитой тюрьмы Санте. Говорят, что во время своего пребывания там она любила наряжаться в яркие платья и отплясывать с кастаньетами, представляя себя в роли Люсетт, какой ту в своих романах изобразил Селин. Например, в одной из сцен романа «Север», в которой Селин описывает встречу с цыганами во время своего пребывания в Восточной Пруссии в самом конце войны: «Мы жмем друг другу руки... только одна женщина пришла с нами попрощаться, та, что с тамбурином... она даже посылает нам воздушные поцелуи!.. конечно, она танцовщица... у нее же не только тамбурин... у нее еще и кастаньеты... специально для нас она трещит ими через окно... трр! тррр! тррр! целая рулада!.. я говорю Лили: «попроси ее их тебе одолжить!..» но Лили не хочет... я настаиваю... и еще как... а эта Эсмеральда уже зовет остальных, чтобы они посмеялись, она думает, Лили не умеет с ними обращаться, что это всего лишь так, баловство... они собираются над нами посмеяться... пардон!.. Лили надевает себе на пальцы веревочки и тррр! гораздо лучше, чем она!.. сразу видно, настоящая артистка!.. что за трели, что за переливы!.. шквалы... пиццикатти! легкие!.. изысканные!.. те все просто остолбенели... у окон... но они аплодируют... больше им ничего не остается!.. «еще!.. еще!» просят они... старик — тоже, он буквально вопит... оценил... пусть Лили сыграет еще для него!.. еще тоньше!.. еще изысканнее!.. и еще громче!.. громче!.. фуриосо!..». Короче говоря, видимо, дочка Селина Колетт представляла себе нечто в этом роде — во всяком случае, мне так кажется. Вообще все рассказанные Люсетт случаи и анекдоты вполне могли бы попасть в книги самого Селина, а, возможно, даже куда-нибудь и попали, а я их просто случайно пропустила. Пересечения очевидны!

Продолжение следует.

http://www.topos.ru/article/2378

http://ps.1september.ru/article.php?ID=200203813

Голос ночи

О писателе, для книг которого никогда не найти “правильной” полки...

В действительности его имя недалеко от забвения. Стоит только спрятать на время его книги – и он будет забыт. У него нет отчетливых корней, а значит, и нет явных продолжателей… Потому что в благородном пафосе и назидательности его книг можно сильно усомниться. Потому что нет в современной литературе имени более, бесспорно, спорного. Первый же его роман «Путешествие на край ночи» имел оглушительный успех, который не ослабевает и до сих пор. О романе заговорили все разом, начиная с Жан Поля Сартра, которого Селин ненавидел за двуличность, и кончая Луи Арагоном, которого за пропаганду коммунизма зачислил в разряд «идиотов». Генри Миллер восторгался Селином всю жизнь и посылал ему длинные восторженные письма. Лев Троцкий обожал его за антибуржуазность и был инициатором перевода книги на русский язык. И никто из критиков не знал, к какому лагерю Селина причислить… Его творчество породило целую когорту «селиноведов», а роман «Путешествие на край ночи» входит в программу образовательных школ Франции… Его до сих пор переводят и переиздают.

По прошествии лет можно заметить, что жизнь с выводами явно не торопится, в то время как мы спешим рассказать о ней все, чего еще не знаем. Спешим механически, заводя самих себя, как пружину будильника, и трезвоня потом всем, и в первую очередь нашим детям, о том, чего не знаем… Нам кажется, что им важно услышать этот звон именно сейчас, потом будет поздно, и они проснутся обманутыми… В его назидательной трескотне вибрируют наша правда и наша мораль… Мы точно знаем – дети должны быть в нас уверены, а еще сыты, чтобы не думать о голоде и не искать серую кошку по серым углам… Но когда они все-таки будут не удовлетворены своими поисками и нашими ответами, лучше ничего не обещать…
И вот тогда я подложу тебе эту книгу... Не ту, в которой в результате все счастливы, сыты и богаты. А другую, в которой все наоборот и она оставляет все вопросы без ответов, и потому ее до сих пор так тщательно прячут… И пусть книга будет не о правде и не о лжи, а об истине, которую не увидишь сразу. Можно говорить сколько угодно, что в жизни не должно быть войн, страданий и грязи. Но страдания множатся. Можно кричать, что ужасно быть расистом, антисемитом, анархистом… В определенном смысле все это действительно ужасно, но вокруг не одни только «правые» и «левые»… Может быть, будет достаточно одной лишь этой книги, чтобы понять: судьба действительно несправедлива ко всем бедным, а благоволит лишь к именитым и богатым… Стоит только открыть ее или любую из его книг, и можно забыть и не открывать очень долго никаких других авторов…

Необычный талант, необычная исповедальность его письма не только в традициях Монтеня, Руссо или Рембо. Они в прямых аналогиях с биографией Франции ХХ века и его судьбой. Во многом ее «питательность» была исторически предопределена, ибо различных напастей и бед, обрушившихся на его голову, хватило бы на несколько жизней.
Он родился в семье буржуа средней руки. Мать, которую он боготворил всю жизнь, торговала в лавке родителей и кормила семью. Отец целыми днями слонялся в поисках приработка, а по вечерам изливал свою желчь и раздражение на близких. Сначала обучение в пансионе, где Селин получил приличное образование. А потом Первая мировая война, ранение в голову, награды, в том числе Военный Крест, по окончании – работа по контракту в Африке, голод, малярия, ужасы колониализма. Он не выдерживает жутких условий, разрывает контракт, возвращается в Париж, работает врачом и кормится этим ремеслом всю жизнь. Совершенно парадоксально он переживает и Вторую мировую войну, события которой для него еще более трагичны. С 1937 по 1941 год он основательно запятнал свое имя в глазах «прогрессивно настроенной общественности», опубликовав три расистских памфлета. Сомнительное и непредсказуемое поведение в годы оккупации Франции как для коллаборационистов, так и для горячих патриотов. И те и другие приговаривают его к смерти, и только бегство в Данию спасает писателя от расправы. Затем суд, два года тюрьмы. Освобождение под честное слово, годы забвения, нищеты, одиночества и снова шумный литературный успех, связанный с появлением романа «Из замка в замок». Все это сформировало целые легенды, которые витают вокруг его имени до сих пор. Список противоречивых высказываний о нем можно продолжать до бесконечности, но очевидно, что только история со временем расставит все по своим полкам. К нему применимы самые взаимоисключающие определения, такие как «правый анархист». Именно оно лучше всего отражает парадоксальность его воззрений на этот мир, привыкший к жестким ярлыкам.

Свой первый роман «Путешествие на край ночи» Селин написал, когда ему было уже за тридцать. Свой последний – за шестьдесят. Всего четыре романа и одна трилогия. Отношения с Россией у Селина весьма драматичны. Первая книга была пацифистской и антиколониалистской и давала вполне неприглядную картину буржуазного мира. Многие коммунисты видели в Селине пролетарского писателя, преемника Анри Барбюса. Но советские власти, воспринявшие «Путешествие» как прогрессивную книгу, были совершенно обескуражены «Смертью в кредит», которая долгое время на русский вообще не переводилась. Критика в советской прессе была сплошь отрицательной. И до недавнего времени о нем вообще старались не упоминать. Но однажды Селин побывал в СССР. Это был 1936 год. Его вояж был настолько скромен, насколько шумными в те годы были путешествия в Страну Советов французских писателей. Анри Барбюс, Ромен Роллан, Луи Арагон принимались Сталиным с небывалыми почестями. Андре Жид – тот вообще путешествовал по СССР в специальном вагоне. Селин посетил лишь Ленинград в надежде получить хоть какие-то деньги за перевод «Путешествия», но в результате никаких гонораров не получил, а после своей поездки написал два антикоммунистических памфлета. Советский коллективизм произвел на него ужасное впечатление. В результате он окончательно отошел от левых, которые так надеялись на его поддержку.


Его проза исключительно исповедальна и автобиографична. Она продирается через цинизм и противоречия от одной критической ситуации к другой, ей не нужна историческая согласованность, она важна лишь самой себе. И так – всю жизнь. И никакого компромисса. «Путешествие на край ночи» 1932 года начинается с трусости героя, и через всю книгу проходит уверенность в его никчемности и бесполезности. «Из замка в замок» 1957 года – роман, задуманный, как многие полагают, с целью реабилитироваться за свои ошибки, – пропитан еще более страшным пессимизмом. Он начинается с рядовой фразы: «Когда-нибудь я кончу гораздо хуже, чем начал», которая становится рефреном ко всему роману. Он завистлив и хитер, недостоин любви, и потому ее недостоин никто. Он пишет, что недостаточно быть просто писателем, литератором – это фальшиво, бесцветно, такому занятию не хватает реальности. Его письмо рвано, злобно, самоуничижительно. Оно изобилует многоточиями, восклицательными знаками и похоже на вопль, на крик, на лай. Его нарциссизм и эпатажность позволяют ему опуститься на самое дно, слиться с грязью, но, как ни странно, помогают избежать гнетущего безумия. Его любовь к себе и маска вечно голодного и неугомонного пса, вместо того чтобы слететь при первом же удобном случае, оказываются поразительно стойкими и жизнеутверждающими.

Решено, я расскажу тебе о нем. И я не буду его осуждать или оправдывать (потому что не чувствую себя вправе это делать), мне хочется, чтобы ты не оставался довольным этим благополучным миром, мной и моим уверенным незнанием жизни. И я совсем не буду возражать против того, чтобы ты на какое-то время забыл обо всех других книгах. Чтобы ты забыл и обо мне. Меня совсем не пугают твои путешествия внутрь себя, твои бессонные ночи. Я даже хотел бы, чтобы они посещали тебя почаще. Чтобы в их ослепительном блеске ты мог оказаться созвучным только своему невидимому и сокрытому от всех канону и смог вывести из него свою собственную песню.