Понедельник, 16 Августа 2010 г. 15:07 (ссылка)

Сегодня в серии ЖЗЛ вышла биография Сергея Довлатова, написанная питерским прозаиком Валерием Поповым. В книге отсутствуют ставшие уже традиционными для этого издания вкладки с иллюстрациями. Нет фото и на обложке. Вот как прокомментировали это в издательстве "Молодая гвардия", где вышла книга.

Книга, которую вы держите в руках, изначально была другой. В нее входило значительно большее количество фрагментов из сочинений и писем Сергея Довлатова, полнее раскрывающих особенности его личности и творчества. Кроме того, книгу, согласно канонам серии «Жизнь замечательных людей», должны были украсить фотографии, запечатлевшие весь жизненный путь героя, его родных, друзей и недругов.

Жизнь Довлатова была богата трагикомическими ситуациями, в полной мере отраженными на страницах его книг. Неудивительно, что выход книги о нем в серии ЖЗЛ тоже обернулся своего рода трагикомедией. Признаемся, что, заключая договор на биографию Довлатова с известным петербургским прозаиком Валерием Поповым, мы не были готовы к такому повороту событий. Однако уже на стадии работы над рукописью до нас дошли слухи о повышенном и достаточно ревнивом внимании к будущей книге со стороны знатоков и толкователей довлатовского наследия. Обычное дело для России – писатель, при жизни недополучивший внимания и добрых слов со стороны коллег, критиков, а порой и близких, посмертно становится «иконой», которую не позволяется не только критиковать, но и объективно исследовать.

Довлатов, изображенный Поповым – не икона. Это живой человек, не лишенный недостатков, совершающий ошибки, но неизменно вызывающий сочувствие и глубокую симпатию автора. Право на эти чувства Валерию Попову дает давняя дружба с героем его книги, прерванная на много лет вынужденной эмиграцией Довлатова, но оставившая неизменной их взаимный интерес друг к другу. Писательский дар Довлатова и Попова рождался, можно сказать, на соседних улицах «оттепельного» Ленинграда, среди бурного кипения других молодых талантов – Бродского и Кушнера, Горбовского и Рейна, Битова и Голявкина. Это «избирательное сродство» придает особую ценность как житейским наблюдениям автора, так и его мыслям о творчестве Довлатова и литературе вообще.

Однако эти аргументы не остановили упомянутых ревнителей, которые еще до знакомства с книгой Попова почему-то предположили, что она порочит образ Довлатова. Эту мысль они сумели внушить наследникам покойного писателя, которые через своего адвоката обратились к издательству «Молодая гвардия» с грозным письмом. Там со ссылкой на статьи Конституции РФ и Гражданского кодекса говорилось, что издание книги о Довлатове в задуманном автором и издательством виде будет «грубым нарушением норм авторского права, а также охраняемых законом нематериальных благ». Прежде всего это касалось воспроизведения любых фотографий, на которых запечатлен Довлатов – согласно новым положениям российского законодательства, для любого правомерного использования фотографии нужно согласие не только ее автора, но и всех (!) изображенных на ней лиц. Запрет касался также использования многих писем Довлатова, в том числе его переписки с Игорем Ефимовым – ее публикация в свое время была признана незаконной решением суда. В случае несоблюдения их требований с «Молодой гвардии» угрожали взыскать аж целых пять миллионов рублей.

В адвокатской претензии ничего не говорится о первопричине недовольства наследников Довлатова готовящейся книгой Попова. Этой причиной не может быть нарушение авторских прав – ведь издательство сразу выразило желание оплатить все запрошенные правообладателями суммы и учесть все их поправки, для чего выслало рукопись вдове писателя. Автор уже вносил в текст поправки по замечаниям Елены Довлатовой, но эту конструктивную работу внезапно прервал уже упомянутый категорический запрет. Повод был высказан наследниками в письме в издательство: «В своей книге Попов, странным образом перетолковывая материалы, искажает, а зачастую и порочит личность Довлатова. Это уже диффамация». Диффамация, согласно словарю русского языка – «оглашение в печати сведений, позорящих кого-либо». Быть может, диффамацией сочтены те факты из жизни писателя, которые «неудобны» для его родственников – но без которых невозможно по-нимание его личности и творчества? Или те письма, где Довлатов откро-венно рассказывает, какой тяжелой ценой дался ему успех, где он кается в своих недостатках? Но письма эти давно уже всеми прочитаны, причем – с пониманием и уважением, как и другие строки Довлатова, без которых его образ не полон. Да и довлатовская семья в вопросе запрета писем не единодушна. К примеру, сводная сестра писателя Оксана Мечик-Бланк опубликовала письма Довлатова из армии с согласия его отца Доната Мечика, сказавшего: «Я абсолютно убежден, что Сережа был сторонником открытости писем».

А в тексте Валерия Попова абсолютно никакой диффамации нет. Лю-бой, кто прочтет эту книгу, увидит, что Попов ни в коем случае не позорит своего героя - напротив, восхищается его талантом, масштабом его личности, с азартом исследует путь Довлатова к совершенству, его гениальную способность перековывать неудачи жизни в шедевры литературы – и вовлекает в это исследование читателя, выстраивая книгу чрезвычайно добрую и увлекательную.

Любому непредвзятому читателю ясно, что ничего, бросающего тень на образ Довлатова, книга Попова не содержит. Поэтому тем, кто недоволен ее выходом в свет, пришлось обвинять не только автора, но и издательство в других грехах – к примеру, в том, что в той же серии «Жизнь за-мечательных людей» недавно вышла книга о Сталине. «Молодая гвардия» уже не раз сталкивалась с упреками, что ее самая знаменитая серия «испортилась», включив в себя биографии Нерона и Чингисхана, Мазепы и Калигулы. Однако ЖЗЛ – не доска почета. Критерием включения в нее со времен основателей серии Ф. Павленкова и М. Горького является не моральная безупречность, а в первую очередь масштаб личности персонажа, его значение для отечественной и всемирной истории, науки и культуры. Старейшая в России книжная серия, отмечающая в текущем году свое 120-летие, вправе выбирать своих героев без чьей-либо подсказки – а также свободно судить о правомерности претензий родственников этих героев на монополизацию их образа и наследия.

Нетрудно понять, что доведение до логического финала (точнее сказать, до абсурда) права наследников запрещать любое неугодное им исследование жизни и творчества их знаменитых родственников поставит крест не только на создании объективных биографий, но и на изучении новейшей российской истории и культуры вообще. В этом случае опустевшая ниша качественной научно-биографической литературы неизбежно заполнится бульварными «толкователями» жизни великих людей – им-то, поднаторевшим в обходе всяческих запретов, не страшны никакие авторские права. Это, в свою очередь, приведет к дальнейшей деградации нашего общества и приблизит тот час, когда тот же Довлатов, вкупе с другими замечательными писателями ХХ века, перестанет вызывать сколько-нибудь широкий интерес у поглощенных телесериалами и «большими стирками» россиян.

Конечно, мы не думаем, что защитники авторских прав своих знаменитых мужей, отцов или дедов преследуют такую цель – или вообще думают о ней. По всей вероятности, ими двигает вполне понятное стремление защитить свои правовые и имущественные интересы (на которые, впрочем, «Молодая гвардия» и не думала покушаться). Уважая права наследников писателя, мы приняли решение – впервые за 120 лет выпустить книгу из серии ЖЗЛ без всяких иллюстраций, даже без фотографии героя на обложке. Мы также исключили из книги многие письма Довлатова, в том числе его «запрещенную» переписку с И. Ефимовым. Надеемся, что даже с этими изъятиями книга В. Попова сделает то, ради чего она, собственно, и создавалась – расскажет правдивую историю жизни замечательного писателя, внушит читателям желание лучше узнать биографию Довлатова и, конечно, читать и перечитывать его произведения.

Может быть, все изложенное здесь кто-то сочтет ненужными подробно-стями. Но читатели наверняка заинтересуются как «новшествами» в оформлении биографии Довлатова, так и возникшими не по вине издательства пробелами в освещении его жизни. Мы считаем, что поклонники серии ЖЗЛ, пронесшие верность ей через все экономические и идеологические потрясения недавних лет, могут и должны знать, почему это случилось.

Попов В. Г. Довлатов / Валерий Попов. — М.: Молодая гвардия, 2010. — 355[13] с: ил. — (Жизнь замечательных людей: Малая серия. Вып. 10).

Владимир Бондаренко
ЗАПИСКИ ЗОИЛА

До свидания, мальчики

Валерий Попов. Довлатов

Молодая Гвардия, ЖЗЛ, 2010

Маша Тууборг

Это идеальная книга для критика.

Она нервно размахивает страницами, настойчиво выплевывает предложения, и каждое кричит: давай придирайся, ругай, иронизируй, иcходи на желчь и сарказм. Плюс восхитительный бонус — нелепый разлад между автором и наследниками героя, благодаря чему издание моментально превращается в сокровище для педантичного

библиофила-любителя. Грустная, короче, история, и говорить про нее нечего.

Книга тоже очень грустная.
Ну вот родились два мальчика. Один в Казани, в 39-м, другой — в Уфе, в 41-м. К концу войны обоих привозят в Ленинград. Маленьких, застенчивых, толстых, укутанных в дурацкие бабушкины платки поверх пальто. И живут они в одинаковых питерских коммуналках, и на коньках наверняка одинаково смешно катаются по замерзшей Мойке, одинаково игнорируя увещевания интеллигентных родителей. Потом — школа:

… Каждый ученик должен был встать, назвать свою фамилию и имя, а также национальность. И вдруг встает пухленький темненький мальчик и тихо говорит: «Сережа Мечик, еврей». Конечно, по классу пошел смешок. Во-первых, слово «еврей» традиционно вызывало такую реакцию в школе. Во-вторых, фамилия у Сережи была смешная и очень забавно сочеталась с его кругленькой фигуркой: «Мечик» звучит как «мячик».

«Дальше — пунктиром»: университет, портвейн, любовные треугольники. Первый мальчик выбирает в друзья благополучных и успешных. Второй, как известно, тяготеет к плебсу и вообще вскоре отправляется в армию. Возвращение, общие компании, знакомство. Пили ли они на брудершафт? Но вот уже почти приятели, подающие надежды молодые авторы, один — инженер, другой — несостоявшийся филолог. Оба посылают свои рассказы везде, где только можно, но одного печатают, а второго — нет. Первый уверен, что он писатель. Второй, как всегда, ни в чем не уверен.

Несколько раз оказываясь в одних компаниях, я сразу открыл, что даже выпиваем мы в разных ритмах. Даже не сказать, что он быстрее, а я медленнее, или наоборот… просто — вразнобой. И каждый, стараясь приспособиться к другому, чувствует себя скованно и многое теряет. То же самое относится, кстати, и к литературной работе — здесь не теснота нужна, а простор! О каком же можно говорить общем — или даже похожем, — пути?

В конце концов они становятся действительно хорошими писателями, только первый — в Ленинграде, а второй — в Нью-Йорке. А потом один из них обретает бессмертие.

Фото из блога коммьюнити Ретро-Питер

Проходит двадцать лет, и первый мальчик пишет книгу о своем товарище, и это само по себе очень грустный сюжет. Про юность, которая давно закончилась. Про шестидесятые, которые уже стали легендой, но пока не мифом. Ибо живы свидетели того, как по ленинградским улицам — к Невскому от Пяти углов по Рубинштейна — праздно шатались великие, неудачники и отщепенцы, тунеядцы и гении. Они еще не разъехались по миру, не получили Нобелевскую премию, не зазнались, не устали, не умерли, в конце концов. Они беспечны, азартны, а кроме литературы и выпивки интересуются разве что «одной и той же коротко стриженой, миловидной крепостью, расположенной где-то на Песках».

И главное — та блестящая плеяда, в которой так важно было быть, вела открытую, бурную жизнь, лишенную какой-либо кастовости и чванства, и чтобы оказаться рядом с ней, нужно было всего лишь пройти в источающий дивные запахи ресторан «Восточный», сесть с ними за стол и заказать бутылку сухого. И дальше уже — никаких препятствий в этом направлении. Читай свои рассказы хоть прямо здесь. Что-то подобное было, наверное, в Серебряном веке. А этот, наверное, можно назвать, к примеру, мельхиоровым, потому как к замечательным и при этом дешевым закускам подавались ножи и вилки из мельхиора… где найдешь теперь такое?

И вот теперь тоскующий седой мальчик хочет понять: почему у товарища все случилось так, как случилось? Этого занятного парня любили прекрасные женщины, а он ими пренебрег. У него были верные, преданные друзья, отличные обстоятельства, но он — не принял, не проникся, не оценил. Почему? Как? За что? Но как юность не понимает старость, автор — редактора, а веселый выпивоха — запойного алкоголика, так и здоровой психике не дано постичь чужих демонов, и пытаться не стоит. Ничего тут не поделаешь, а конкуренция совершенно ни при чем. Грустная, говорю же, история.

Довлатов был неприветлив и хмур...

Довлатов как поле битвы

Эхо Москвы / Передачи / Непрошедшее время / Sunday, 19.12.2010: Валерий Попов

М. ПЕШКОВА: Прощаясь с годом, хотелось повторить на бис даже в стужу поездку в пансионат «Липки» на юбилейный Форум молодых писателей России, еще раз увидеть не праздные лица, а сосредоточенность и интеллект молодых авторов со всей страны, не сбегающих с семинаров погулять, а отдавшись себя тому, для чего приехали: встречам, обсуждениям, общению. Дня явно было мало, вечера и до полуночи в спорах о кинофильмах, спектаклях. Кто вы, будущие Агнии Барто или Михаилы Шолоховы? Хотела узнать их лица и тексты. А в кулуарах встретилась с петербургским прозаиком Валерием Поповым. Конечно же, расспросила про его книгу о Довлатове, наделавшей в этом году много шума. Но сначала, что писателю дают проводимые здесь мастер-классы.

В. ПОПОВ: Сначала говоришь-говоришь молодым о том, что нужно делать вещь такую не просто хорошую, но такую заметную, она чем-то должна выделяться, она должна задевать, она должна как-то быть связана остро с какими-то важными, волнующими всех проблемами. А потом думаешь: «Что ты говоришь? Ты сам-то этого не делаешь. Себе лучше скажи». Отражаясь от них, некоторые упреки в тебя ударяют. Думаешь: «Ну ты вот учишь, что надо сначала не рассказывать, сначала озадачить читателя, чтобы потом постепенно, как в тумане шел на ощупь, постепенно бы находил тот свет, который ты несешь. Но ты самом-то это умеешь делать? Ты сам этого не умеешь делать. Учишь, а сам не умеешь». То есть, вот твои советы, отраженные от учеников, часто попадают тебе в сердце, потому что ты говоришь часто то, о чем сам болеешь, о чем сам волнуешься. То есть, это как бы свои проблемы высказываешь им в качестве советов. И действительно как-то вот думаешь: «Как же я здорово это сказал, что ж ты сам-то так не делаешь?» Вещь не должна быть такой совершенно узкой, узко такой домашней, она как-то должна резонировать. Вот подумай, чтобы это не просто драма семейная проходила, а чтобы она как-то так была на фоне эпохи. Очень многие советы молодым, может, им не пригождаются, а мне пригождаются. (смеется) То есть, я сам себя учу здесь довольно строго. Вот эта польза есть, да.

М. ПЕШКОВА: Это уже седьмой раз вы сюда приезжаете. Оставляют ли они какой-то сильный след для вас как для писателя?

В. ПОПОВ: Может, мне не хватает педагогического терпения, чтобы долго рассказывать какие-то ликбезовские вещи, понимаете? Как моя любимая присказка: то, что общеизвестно – то неверно. Почему я не могу преподавать, наверно? Потому что нужно долго-долго сначала азы рассказывать. Я предпочитаю сказать что-нибудь такое острое и парадоксальное, ударить в точку один раз, чем вот разжевывать, там, композиции и прочее. Я считаю, что надо что-то вот такое один раз ударить, но так, чтобы попало в сердце вот человеку. Поэтому я, как вот Горький… вроде того, что Чехов сказал, что вот писатель неплохой, но чтобы стать хорошим, ему надо изменить своей жене. Такой вроде бы безобразный совет, но точный. Вот я предпочитаю вот такие вещи говорить, понимаете? А рассказывать долго и нудно, как нужно это делать в университете или на курсах каких-нибудь, это я не люблю. А вот времени мало, поэтому надо точно, так сказать, плюнуть в самое больное место. Вот некоторым девушкам говорю: «Вам не надо серьезно писать. Вот пишите вот так же слабенько, как вы пишите, и идите в коммерческое издательство, не заходите ни в какие толстые журналы, а вот прям туда идите. Чего ее мучить, все у вас получится». Ну, они чаще всего не идут, они не очень предприимчивые. Вот. Молодежи чаще этого не хватает.

М. ПЕШКОВА: То есть что, молодежь зажата?

В. ПОПОВ: Ну, не так она, как говорят, заточена, не в такой степени заточена, что вот обязательно надо за год добиться успеха. Замечаю у многих молодых, что они седьмой раз приезжают, и все еще так крутятся на месте, прорыва не произошло.

М. ПЕШКОВА: А может быть, это то, что называется процесс накопления, потом будет взрыв?

В. ПОПОВ: К сожалению, нет, нет. Скорее теряние…

М. ПЕШКОВА: Разбрасывание.

В. ПОПОВ: Разбрасывание, да. Когда удачная вещь, ее хвалишь, на следующий год слабее. Как-то вот нарастание вот такого яростного штурма не наблюдается. В советское время как-то люди были отчаяннее. Может быть, литература больше значила. То, что я целый год ел хека и писал, и ничего меня совершенно не интересовало…

М. ПЕШКОВА: Господи, а как вы топили печку у себя в Комарово?

В. ПОПОВ: Да, да, брикетами, которые чуть меня не отравили, да. (смеется) Но книгу я напечатал левой рукой. Как-то я с другом выпил, и у меня отнялась правая рука, пережало нерв. Я левой рукой книгу напечатал. Левой не в смысле небрежности, просто другого не было времени. У меня такая машинка была, огромная… «Ундервуд» такой тяжелейший, западали клавиши…

М. ПЕШКОВА: Довоенный. Это были кнопки такие…

В. ПОПОВ: Западали клавиши, я их поднимал, снова бил. (неразборчиво) плохая была, я ее бил... Левой рукой напечатал целую книгу, и ничего важнее не было. Есть такое ощущение, что молодым все равно. Как бы не нет, так нет. Не вопрос жизни.

М. ПЕШКОВА: Но вам не все равно, вы же родили книгу о Довлатове. Почему никто, кроме вас, не написал? Воспоминаний о Довлатове много, а биографию Довлатова. Что, еще не пробил час и вы были пионером? Близкий друг…

В. ПОПОВ: О близком друге труднее написать гораздо было бы. Лицом к лицу лица не видать, какая-то дистанция. Но мы часто встречались и как бы, так сказать, уважали друг друга, интересовали друг друга и косились друг на друга, смотрели друг на друга, поэтому имею право. Он меня упоминал в разных интервью, и я его упоминал. То есть, пожалуй, может быть, это одна из самых сильных завязок в ленинградской литературе, я и он, потому что у меня много друзей, но Довлатов – завязка очень сильная. И он меня тоже вспоминал. И вообще ленинградская школа – это самое, конечно, густое, что было в его жизни. Он потом сам писал, что вот эта ленинградская компания замечательная, где были вот Бродский, Горбовский, Битов и так далее, вот эта закваска была самой главной в его жизни. Поэтому…

М. ПЕШКОВА: Это его бульон…

В. ПОПОВ: Да, да. Ну а потом… нет, такой мысли, о нем писать, не было, кроме вот юбилейного сборника, который Арьев выпустил, где я написал статью «Кровь – единственные чернила» о Довлатове, что вот он погиб, потому что серьезная литература делается кровью, а другими жидкостями делается, там, фельетон или публицистика.

А потом вдруг «ЖЗЛ» приобрела огромный престиж после замечательной книги Басинского о Толстом и Варламова об Алексее Толстом. Я понял, что… ну, не то что они получали все время «Нацбест» и «Большую книгу», но это тоже где-то застряло в голове, что это достойное поприще. И вот из этих всех комочков слепилась эта книга.

М. ПЕШКОВА: Меня удивило, что она оказалась в малом формате. Что, Довлатов не тянул на большой формат?

В. ПОПОВ: Нет, дело в том, что она была значительно больше, но в последний момент Елена Довлатова прислала сообщение, что она снимает все фотографии и две пачки писем, как я понимаю, потому что она владелиц их официальный. Я не понимаю, кто чем владеет, но вот эти две пачки она изъяла. Это переписка Довлатова из Вены с ней. По-моему, это очень такая нежная пачка писем, вот единственное, где Довлатов впрямую говорит о любви, о семье, о дочери. Он обычно ироничен, обычно он ради слова меняет чувства, в какой-то маске выступает. Тут вот действительно самые его лирические письма. Ну, я думаю, что она, может быть, не поэтому изъяла, потому что он ничего плохого не говорил. Говорил, что хочет к семье, хочет жить с дочкой, хочет писать хорошие книги. Пришлось эти письма пересказать очень кратко. Не письма, а вот эту историю его венского пребывания, где он написал «Компромисс», пришлось очень кратко. И вторая пачка писем – это переписка с Ефимовым. Эту переписку один раз она уже осудила и выиграла суд…

М. ПЕШКОВА: С издательством «Захаров».

В. ПОПОВ: Да, в издательстве «Захаров» вышла переписка с Ефимовым Довлатова, но потом уже она в Интернете так висела, так уже часто мне про нее говорили, я решил, что… может быть, какая-то эйфория моя обычная виновата, кажется, как вообще может быть между близкими людьми какие-то склоки, свары – я этого не понимаю. Ну, вот оказалось, что эту пачку писем она тоже изымает. Хотя, по-моему, если там говорилось о семье очень хорошо, в венской пачке, в этой пачке, собственно, вся суть работы довлатовской. Потому что там больше об его характере, об его интригах, так сказать, в которых он был замечательный мастер. А вот тут о работе со словом, с текстом. Именно было в «Эрмитаже» у Ефимова, потому что Игорь – человек другого склада, очень такой скрупулезный, старательный, умный. И вот он… безусловно, сложили книги довлатовские они вместе, потому что Довлатов, будучи мастером в короткой форме, вот большие формы как-то слеплял неуверенно. Он «Зону» то так слеплял, то так. Потом еще к ней прилепились нью-йоркские куски. Вот в монтаже больших вещей ему очень помог Ефимов. И потом даже говорили… меня спросили на одной моей встрече: «Вы не находите, что странно: он уехал таким разгильдяем каким-то из Ленинграда, и вдруг пришли шедевры? Может быть, кто-то другой писал за него?» Я говорю: «Нет, конечно, другой не писал, но то, что вот в издательстве «Эрмитаж» прошла огромная работа…» Закрывать эту тему, закрывать эти письма, мне кажется, тоже странно. Но, Бог судья, как говорится.

М. ПЕШКОВА: А чем сама Елена мотивирует изъятие этих писем?

В. ПОПОВ: Ну, пришло письмо, что Попов произвольно трактует факты. Не говорится, что я искажаю факты, но я их произвольно трактую. И что в конце концов получается диффамация. А мне вот недавно сказал один друг, что жена прочла мою книгу, его жена прочла мою книгу и говорит: «Надо же, какой Валера добрый». То есть, книга добрая, я не стал вытаскивать совсем уже всяких неприятных вещей. Я считаю, что к гению необязательно их прилеплять, тем более, что они не на основной линии книги. По-моему, она добрая, книга. Но Лена сочла диффамацией. Вот я все время на встречах спрашиваю: «Друзья мои, вы читали книгу? Ну вот объясните мне». Одна наша общая знакомая с Довлатовым эмигрантка написала мне письмо. Я сказал: «Наташа, ради бога, прочти книгу и объясни мне, чем я кого обидел». Она мне не ответила. Но я вынужден сам трактовать этот конфликт… вот меня спрашивают, я должен отвечать. Я думаю, что, может быть, это эмигрантская обида на то, что я слишком хорошо описываю 70-е годы в России, когда, там, Брежнев по 6 часов говорил речи, но нас это настолько не колыхало, а настолько действительно была интенсивная и большая работа и такое обилие шикарных писателей: тогда были и Битов, и Искандер, и Голявкин, и Горбовский, и Кустов. Это была эпоха расцвета литературы. И на Довлатова это важнейшее значение оказало. Вот почему говорить, что это была тюрьма беспросветная, и ничего не происходило, и что Довлатов спасся только тем, что уехал… Вот это, видимо, эмигрантская все-таки такая боль: им не хочется думать, что здесь можно было жить, им хочется думать, что здесь жить было нельзя и надо было спасаться, и они правы, что уехали. Вот, может быть, эта обида, когда оставшиеся люди не погибли. Им кажется, что… должны были люди погибнуть, а мы еще живем, да еще и пишем книги про тех, кто уехал. Им это кажется, наверно, нахальством. Вот, может быть, такая позиция моя терпимости такой к жизни во всех формах. Я почему не уехал? Потому что было очень интересно в то время, понимаете? И я понимал интуитивно, что в Америке будет жестче и не мягче. Я пишу в книге, что когда я (неразборчиво) Довлатова, у меня не было ощущения такого вот какого-то восторга. То есть, я понимал, что там, что здесь 10 лет пройдет, прежде чем писатель станет писателем. Какая разница: там мучиться, здесь мучиться? Все равно. А здесь мама и так далее. Поэтому вот не было такой принципиальной разницы, где пробиваться. Ну, я пишу, что Довлатов сделал совершенно правильно, что уехал, потому что здесь была большая группа гениев, и он бы, как говорится, долго был бы в длинном списке, как сейчас говорят. А в короткий список он вообще мог бы 20 лет не попасть. А там он стал первым парнем на деревне сразу. Он через несчастья как-то все это делал, он делал все через кровь, через побои, через кутузку он все это сделал, но, тем не менее, он это выслужил и стал первым парнем на деревне. И в Америке действительно, там все эмигранты, все кандидаты наук, пишущие в стенгазеты стишки, они там хлынули, и вот он мог там зануть среди... Но он умно сделал паузу, стал популярным журналистом, популярную газету выпустил и потом уже стал заметен, и его книги, и то они вот долго там притирались, потому что, как вы знаете, он был объявлен то чекистом, то оскорблял расы целые. То есть его там топтали тоже не менее сильно. Поэтому его скачок в Америку, конечно, был подвигом и победой, но победой ценой жизни.

М. ПЕШКОВА: Что сделать, чтобы стать писателем и написать книгу о Довлатове, рассказывает прозаик Валерий Попов на «Эхо Москвы».

В. ПОПОВ: Ко мне пришел один человек, очень любит Довлатова, и говорит: «Я думаю, что здесь бы он еще жил, но не был бы, может быть, так ярок. А тут такой взрыв произошел, который стоил ему жизни».

М. ПЕШКОВА: А о чем вас спрашивают, когда вы встречаетесь с читателями, с читателями этой книги? Какие вопросы сегодня волнуют тех, кто читает Довлатова?

В. ПОПОВ: Поскольку чаще всего приходит молодежь, мне чаще всего говорят: «Почему же у нас нет Довлатова, почему среди нас нет Довлатова? Я говорю: «Это вам виднее, почему нет Довлатова. Вы прочтите тех сто писателей, которых Довлатов прочел. Вы прочтите прочти Платонова, Олешу. Бабеля, Пруста, Кафку. Прочли вы?» Они говорят: «Нет». Я говорю: «Ну что ж вы спрашиваете? А вы виртухаем были?» «Не были». «А вы в вытрезвитель попадали?» «Нет, не попадали». (смеется) Что ж вы хотите, ребята?

М. ПЕШКОВА: Вы в пушкинских местах работали?

В. ПОПОВ: Да, что ж вы удивляетесь, вы работаете если до трех часов ночи, как он работал? «Нет, нам надо на работу к семи». «Ну, - я говорю, - что ж вы спрашиваете?» Потом ведущая вечером: «А может, это и правильно, Валерий Георгиевич, что не надо ребят втягивать в эти приключения ужасные?» Я говорю: «Пожалуй, да». Общество должно быть нормальным, все должны ходить на работу, гулять очень сдержанно, только по праздникам выпивать по рюмочке, безумств быть не должно. Слава богу, установилось нормальное общество, писателей не будет, писателей-смутьянов и возмутителей спокойствия. Так что не огорчайтесь, ребята, все хорошо.

М. ПЕШКОВА: Что вам очень ценно в Довлатове? Где тот самый резонанс душ автора и героя? Как это все произошло в вашей жизни? Вы-то тогда, когда общались с Довлатовым, вряд ли вы думали о том, что вам придется когда-то писать книгу о нем, не ходили не записывали за ним.

В. ПОПОВ: Нет, я не записывал за ним. Я думал, что он за мной записывал тогда еще. (смеется) Я без всякого чванства скажу, что действительно однажды просыпаемся после выпивки, он подходит к зеркалу, смотрит и говорит: «Да, как говорит Попов, с красотой что-то странное творится». То есть, мы взаимно цитировали друг друга. Конечно, стимул был… Мне говорят: «Вы завидуете, ревнуете?» Я говорю: «Нет, у каждого своя судьба. Может быть, я в ширину пошел, а он как-то сузился удачно». Но все-таки посмотреть и для молодежи важно. Каждая книга, каждая глава – это ступень. Например, про армию называется «Писать надо так, чтобы помнила ВОХРа» – это слова Довлатова. То есть, он вдруг понял, что вот эта снобистская компания, в которой он вращался в Питере, ей, во-первых, и не угодишь, они на все брюзжат, а во-вторых, угождать ей не надо. Это бесплодная тусовка, понимаете? Они друг друга будут все время подсиживать, искать мотивы Кафки, там, для диссертаций и так далее. Как, например, я какую-то диссертацию… Довлатов и какой-то драматург 14-го века сравнивается. А вот тут он увидел живые глаза среди охранников, среди зеков. Он понял, что вот душа-то здесь как раз живая. Писать надо так, чтобы помнила ВОХРа, а не снобы. Вот это важнейший этап его жизни. И вообще он там разнежился как-то, стал писать, влюбился в Светлану Меньшикову. Я пишу, что вот интересно, если бы он женился на Светлане. Она была очень светлая, очень веселая и добрая. Потому что в основном женщины его мучили чаще всего, и он их мучил. А вот со Светланой какие-то у них легкие были отношения. И он мог бы стать хорошим не советским, но русским писателем, поскольку уже печатался… но его, видимо, не устроила благость, благость ему была чужда, ему надо было туда, где хуже, туда, где страшнее. И он бросил Светлану и пошел в ад, свой ад.

М. ПЕШКОВА: По поводу «своего ада», его посмертная жизнь… его книги печатаются, по сей день раскупаются, читаются, о нем говорят, его много цитируют. Это что, наше невидение на месте, только когда он появляется за бугром, о нем надо писать и говорить? Отношение такое к своему. Раз свой, значит, не очень хороший что ли? И почему Довлатова надо делить? Довлатов-то один, равно как и Бродский.

В. ПОПОВ: Ну, а Пушкина кто только ни поднимал. Пушкина и монархисты поднимали, и церковники говорили, что он глубоко верующий человек, что не совсем было правильно. То есть, Пушкина тоже все повесили на хоругви. И Довлатов, видимо, настолько он на самом деле непроницаем, настолько он всеобщ, как и Высоцкий, то есть, настолько всеобщ, что его все хотят видеть своим. Ну а… я тоже говорю молодым, что надо соображать. И себе. Я уже говорил, что все советы молодым отражаются на меня. Это ты дурак, а не они. То, что на Запад, конечно, он правильно съехал, потому что в тот момент солнце всходило с Запада. Вот тот момент замечательный до сих пор, где они (неразборчиво), они были тогда были первыми критиками. Вот их слово значило все, понимаете? Потому что из Америки тогда доносилась правда о русской литературе. И то, что он оказался там и подружился с ними – это гениальный ход. Не ход, а движение. Ходом это как-то называть мелко, но это было гениальное движение, потому что вот там оказался он… там, куда все были обращены взоры. Все думали о том, что на Западе счастье, что там настоящее, да? И в том числе почему-то думали, что там русских безумно любят, вот они нас ждут, и Америка, которую мы потеряли. Но эта Америка была создана нашим психозом, эйфорией. Мы думали, что вот наша страна, вот там нас оценят, полюбят. И то, что Довлатов как бы единственное, может быть, оправдание эмиграции… что, ну, кто-то там купил машину, кто-то разбогател, кто-то там просто внуков отдал в колледж, кто-то там вылечил свою болезнь – много об этом говорится. Но то, что вот единственное оправдание эмиграции в высшем смысле художественном вот из этой волны – это Довлатов. Он как бы бог вот всех эмигрантов. Ну вот из-за чего вы уехали,? Стоило уезжать? А как, чего стоило? А вот Довлатов… вот стоило, значит, уезжать. Он как бы смысл эмиграции, Довлатов. Вот. Поэтому когда его пытаются пристегнуть, как я, к Ленинграду, да? Советский писатель, где он действительно очень много имел связей… они, наверное, ревнуют. Нет, ты что, он не советский, он наш, эмигрантский. Вот поэтому, видимо, такая драка и произошла. Потому что они говорят: «Какой же он советский?» Ну, а в Америке, там читали столько, сколько мы читали? Конечно, он ленинградский. Как мне один эмигрант, - не буду называть имени, - он говорит: «А у меня сын прочел «Войну и мир». Потом говорит: «За тысячу долларов, я ему тысячу долларов пообещал» (смеется) Ну, конечно же, это не тот котел, где варится русская литература великолепная. Вот поэтому он, конечно, ленинградский. И Бродский ленинградский, он тоже здесь вот в эту гущу попал, когда мы цитировали Пруста целыми страницами, Олешу читали вообще, как учебник. Вот этот сгусток ленинградский, конечно, не все хотят про это слышать, что это ленинградская школа. Вот. Так что поэтому Довлатова, ну, и, видимо, любого такого светлого гения люди хотят видеть только своим.

М. ПЕШКОВА: Я хотела еще спросить: Довлатов как сотрудник средств массовой информации – это и «Новый американец», это и работа на «Свободе». Это то, что влекло Довлатова или то, что называется, вынужденная посадка? Давало ли это что-то ему, кроме каких-либо материальных благ, может, не самых значительных? Это поддерживало его? Ведь ему приходилось вставать черте когда рано утром, чтобы писать скрипты для «Свободы». Он работал как прокаженный.

В. ПОПОВ: Да, да. Но, с другой стороны, уже в те годы Довлатова знали гораздо лучше, чем живущих в России писателей. И благодаря радио он стал популярнее всех нас. «Новый американец» сделал его популярным. Они ездили по всем городам Америки, везде выступали с огромным успехом, потому что они попали в тон нашей эмиграции, вот технических докторов наук. Вот мы говорим на этом сленге, на этой интонации, а газета «Русская мысль», она была монархически, так сказать, советско-антисоветская. Как когда он сказал, что после коммунистов я не люблю больше всего антикоммунистов. Вот между этими полюсами помещались мы с нашим говорком. И вот он этот говорок уловил в своей газете и стал очень популярным. И он правильно сделал, что сначала написал газету, потом уже… потому что иначе его книги могли просто смыться в унитаз вместе со всем, что выплеснула эмиграция, не всегда гениальная. Вот то, что он не попал в этот потоп первого выплеска эмиграции, а сначала поднялся на пьедестал, ну, конечно, вот это он... Как я вот попал на «Свободу», - через сколько? - через два месяца после его смерти, меня потрясло, что там доска объявлений, она была вся залеплена некрологами, но, правда, в основном на русском языке из эмигрантских газет. Там висела его знаменитая карикатура: медведи вьются вокруг Кремля – это рой медведей. И Генис и Вайль, которые стали вести его программу, они… сказал кто-то из них, что Довлатов говорил: «Да, я вот говнею рассказ ради радиопередачи. Так мне это неприятно… Вот думаю: рассказ или передачу? Рассказ – не известно, что, а вот за передачу я должен получить деньги, и приходится все сокращать, упрощать, обострять политически». Вот, конечно, это палка о двух концах. То, что его убила постоянная каторга… Я помню, что я приехал, и уже его не застал, но вот Марина Рачко, которая заняла его место, жена Ефимова, она печатала вот эту статью и говорила: «Ой, я опаздываю, опаздываю». Я говорю: «Марин, ну чего, давай поговорим». «Ой, не-не-не». То есть, вот такой конвейер, такая лихорадка американская, она нам была незнакома. Мы не так жили, мы лениво жили в России. А то, что вот эта гонка, что надо… если в 12 она ее не передаст, ее уволят – вот это, конечно… для нашего питерского лентяя это было ужасно. Но он выдержал, но погиб.

М. ПЕШКОВА: Валерий Георгиевич, в Ленинграде есть мемориальная доска, где она?

В. ПОПОВ: Она на его доме, Рубинштейна 23, кажется, где вот была вторая квартира. Сначала он жил в коммуналке на другой стороне Рубинштейна, потом, когда он вернулся из Таллинна после всех этих приключений, мама и Лена Довлатова как-то сумели поменять комнату в коммуналке на отдельную квартиру. И вот на этом доме висит доска Довлатова с его автошаржем, замечательно вырезанным профилем. И губернатор открывал эту доску, и что приятно, в толпе было огромное количество молодежи. То есть, он перешел все эпохи, победил.

М. ПЕШКОВА: Но есть еще одна доска. Она висит в Университете, и там тоже имя Довлатова, да. И хотя он не окончил Университет, но, тем не менее, его имя там запечатлели. Это мне рассказывал Игорь Сухих.

В. ПОПОВ: Игорь Сухих, да, автор одной из книг о Довлатове. Даже не боялся ее читать… не читал, чтобы не было какого-то взаимовлияния. Но, тем не менее, он, конечно, прославил Университет. Может быть, будет его имени когда-нибудь. После Жданова согласится или нет, но, тем не менее… (смеется) Думаю, что он бы не согласился, он противник помпы такой официальной.

М. ПЕШКОВА: Вы собираетесь делать следующее издание исправленное, дополненное? Наверно, у вас еще много материала?

В. ПОПОВ: Ну, хорошо бы вернуть эти письма, конечно. От одного издателя, - я даже не могу его пока назвать, - он сказал: «А если я пробью разрешение на фотографии и на закрытые письма, будет хорошо?» Я говорю: «Ну, давайте попробуем». Я говорю: «Но это ж невозможно». «Нет, нет, я все это улажу» - сказал один издатель. И, может быть, выйдет более полное издание, добавленное. Но, понимаете, я не знаю, будет ли это лучше, потому что какая-то ярость, какое-то отчаяние при написании, когда я понял, что вот книга горит, горящая рука опять у меня… то есть, это придало какую-то отчаянную энергию этой книге. И вот то, что она такая быстрая и такая отчаянно летящая такая, вот, может быть, и лучше. То есть, вот то, что я писал ее на отчаянии, когда чувствовал, что все рушится, что опоры падают, может быть, это придало энергетику. А слишком благополучная работа – это не по-моему и не по-довлатовски. Даже, может, хорошо, что все горело. (смеется) Может, это и к лучшему. Так что я не знаю, может, более благополучное издание будет скучнее.

М. ПЕШКОВА: С питерским прозаиком Валерием Поповым встретилась на Десятом Форуме молодых писателей России и зарубежья. Фонд Филатова проводит ежегодно эти встречи. И говорили в том числе о последней книге Валерия Георгиевича, жзл-овском издании жизнеописания Сергея Довлатова. Звукорежиссер Александр Смирнов, я Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».


Полная версия: http://echo.msk.ru/programs/time/735120-echo/

МАСТЕР МИФА И ПИАРА

 Говорят, книгам скандалы вокруг них – только на пользу. Если так, то биографии Сергея Довлатова, написанной прозаиком Валерием Поповым и изданной в серии ЖЗЛ «Молодой гвардией», повезло ещё до выхода. Дело в том, что наследники Довлатова запретили использовать в книге фотографии и некоторые письма писателя. В итоге изображение героя отсутствует даже на обложке, что сначала воспринимается в качестве такого концептуального прикола. Потом (из предисловия издателя) выясняется, что никакого прикола нет, а есть конфликт: родственники решили, что Попов опорочил образ Довлатова. Сразу становится интересно, чем именно.

Ищи­те жен­щин

Объ­яс­нить эмо­ци­о­наль­ную ре­ак­цию вдо­вы не­слож­но – хо­тя бы ста­рым ме­то­дом «ищи­те жен­щи­ну». Рас­суж­дая о бур­ной лич­ной жиз­ни Сер­гея До­вла­то­ва, ав­тор вы­но­сит до­воль­но ка­те­го­рич­ные оцен­ки. На­при­мер, он счи­та­ет луч­ши­ми жен­щи­на­ми в жиз­ни До­вла­то­ва не его «офи­ци­аль­ных жён», а зна­ко­мую ар­мей­ско­го пе­ри­о­да из Сык­тыв­ка­ра и ещё тал­линн­скую по­дру­гу. «Мо­жет, и сто­и­ло ему тог­да же­нить­ся на пра­виль­ной, ве­сё­лой, про­сто­душ­ной и че­ст­ной Свет­ла­не Мень­ши­ко­вой?» – рас­суж­да­ет ав­тор (са­ма по­ста­нов­ка во­про­са по­буж­да­ет пред­по­ло­жить, что офи­ци­аль­ные жё­ны пи­са­те­ля бы­ли не­пра­виль­ны­ми, не­ве­сё­лы­ми и т.д.). – «Жизнь бы его точ­но сде­ла­лась про­ще и чи­ще… Сер­гей мог бы быть сча­ст­лив». Или вот: «Са­мы­ми сим­па­тич­ны­ми по­дру­га­ми До­вла­то­ва, ко­то­рые лю­би­ли его ра­до­ст­но и бес­ко­ры­ст­но и мог­ли бы дать ему сча­с­тье, бы­ли как раз Та­ма­ра Зи­бу­но­ва – и ещё сык­тыв­кар­ская Свет­ла­на Мень­ши­ко­ва». Ко­неч­но, род­ст­вен­ни­ки До­вла­то­ва име­ют пра­во на оби­ду, но ведь и По­пов име­ет пра­во на оцен­ку – тем бо­лее что он не че­ло­век с ули­цы, а дав­ний пи­тер­ский зна­ко­мый До­вла­то­ва, оче­ви­дец, кол­ле­га и со­уча­ст­ник.

По по­во­ду при­ро­ды кон­флик­та меж­ду По­по­вым и вдо­вой До­вла­то­ва Еле­ной есть ещё дру­гая вер­сия – по­ли­ти­че­с­кая. О ней – ни­же.

Как бы то ни бы­ло, ил­лю­с­т­ра­ций в кни­ге нет, и это не­пра­виль­но. Фор­маль­ная за­кон­ность тре­бо­ва­ний до­вла­тов­ских род­ст­вен­ни­ков ме­ня здесь ни­как не убеж­да­ет, по­то­му что та­кие тре­бо­ва­ния пред­став­ля­ют­ся глу­бо­ко не­спра­вед­ли­вы­ми по су­ти – пусть да­же и бе­зу­преч­ны­ми юри­ди­че­с­ки. До­вла­тов, в кон­це кон­цов, при­над­ле­жит чи­та­те­лям не мень­ше, чем род­ст­вен­ни­кам. Не го­во­ря уже о том, что вся кни­га По­по­ва на­пи­са­на в под­чёрк­ну­то до­б­ро­же­ла­тель­ном клю­че. Это, ска­жем, Ли­мо­нов в сво­их «Не­кро­ло­гах» пре­спо­кой­но на­зы­ва­ет До­вла­то­ва «крас­но­ва­тым сы­рым брев­ном че­ло­ве­ка» – и ни­че­го, ни­ка­ких скан­да­лов.

Био- и ав­то­био

Оте­че­ст­вен­ная би­о­гра­фи­че­с­кая ли­те­ра­ту­ра – тот её под­раз­дел, ко­то­рый име­ну­ет­ся «би­о­гра­фии пи­са­те­лей», – чув­ст­ву­ет се­бя очень бо­д­ро. Жиз­не­опи­са­ния пи­са­те­лей с ус­пе­хом (до «Боль­шой кни­ги» вклю­чи­тель­но!) из­да­ют ве­ду­щие ли­те­ра­то­ры стра­ны – про­за­и­ки Дми­т­рий Бы­ков, Алек­сей Вар­ла­мов, За­хар При­ле­пин, кри­ти­ки Лев Да­нил­кин, Па­вел Ба­син­ский… По­хо­же на то, что каж­дый ува­жа­ю­щий се­бя пи­са­тель дол­жен не­пре­мен­но от­ме­тить­ся в се­рии ЖЗЛ – для на­ча­ла хо­тя бы в ка­че­ст­ве ав­то­ра. Пи­тер­ский мэтр Ва­ле­рий Ге­ор­ги­е­вич По­пов, как ви­дим, то­же стал би­о­гра­фом. Но на са­мом де­ле его «До­вла­тов» – не столь­ко би­о­гра­фия в клас­си­че­с­ком по­ни­ма­нии, сколь­ко ли­ри­че­с­кие ме­му­а­ры.

Это да­ле­ко не на­уч­ный и не ис­то­ри­че­с­кий труд. Мне, к при­ме­ру, хо­те­лось бы уз­нать по­дроб­нее о жиз­ни от­ца и де­да До­вла­то­ва в мо­ём род­ном Вла­ди­во­с­то­ке до и по­сле ре­во­лю­ции, но прак­ти­че­с­ки ни­ка­ких но­вых све­де­ний (кро­ме тех, что с из­ряд­ны­ми воль­но­с­тя­ми из­ло­же­ны са­мим До­вла­то­вым в «На­ших») здесь не при­во­дит­ся. Это же, впро­чем, од­но­вре­мен­но и хо­ро­шо – что вме­с­то, ка­за­лось бы, не­из­беж­ной учё­ной су­хо­ва­то­с­ти мы на­хо­дим в кни­ге тёп­лую по­пов­скую ин­то­на­цию. Это до­ку­мен­таль­ная про­за с би­о­гра­фи­че­с­ки­ми (и ав­то­био­гра­фи­че­с­ки­ми) мо­ти­ва­ми – а по-дру­го­му, на­вер­ное, и не­воз­мож­но, ес­ли ты за­нят жиз­не­опи­са­ни­ем не дав­но от­ст­ра­нив­ше­го­ся от нас клас­си­ка, а сво­е­го же дав­не­го дру­га. Иное де­ло, на­при­мер, ког­да За­хар При­ле­пин пи­шет би­о­гра­фию Ле­о­ни­да Ле­о­но­ва – в его кни­ге са­мо­го При­ле­пи­на поч­ти нет, он на­ме­рен­но и тща­тель­но за­ма­с­ки­ро­вал­ся и да­же са­мо­ус­т­ра­нил­ся из тек­с­та. И это хо­ро­шо. У По­по­ва – прин­ци­пи­аль­но дру­гой под­ход, но это в дан­ном слу­чае то­же хо­ро­шо. В «До­вла­то­ве» са­мо­го По­по­ва ни­как не мень­ше, чем его ге­роя, при­чём ав­тор не бо­ит­ся ни вы­во­дить на пер­вый план се­бя, ни быть от­кро­вен­но субъ­ек­тив­ным. Но по­че­му бы, в са­мом де­ле, не про­честь ме­му­а­ры Ва­ле­рия По­по­ва – да­же вне свя­зи с До­вла­то­вым? Лю­бо­пы­тен сам взгляд ав­то­ра – на­при­мер, на опи­сы­ва­е­мое им вре­мя. Кни­га в пер­вом при­бли­же­нии не за­ма­хи­ва­ет­ся ни на ка­кие шо­ки­ру­ю­щие от­кры­тия (и во­об­ще, ка­жет­ся, По­пов боль­ше по­ла­га­ет­ся на свою па­мять, не­же­ли на си­де­ние – вро­де бы обя­за­тель­ное для би­о­гра­фа – в ар­хи­вах и биб­ли­о­те­ках). Го­лос ав­то­ра зву­чит не­гром­ко и не­на­вяз­чи­во, но при этом По­по­вым сде­лан ряд чёт­ких по­ле­ми­че­с­ких вы­па­дов.

Жизнь, оп­ро­вер­га­ю­щая текст

Ин­те­рес­но пе­ре­да­на ат­мо­сфе­ра Ле­нин­гра­да 60-х, при­чём без пе­ре­ко­сов как в апо­ло­ге­ти­че­с­ки-со­вет­скую, так и в огуль­но-ан­ти­со­вет­скую (оба кре­на ху­же) сто­ро­ны. По­по­ва труд­но за­по­до­зрить в «ма­х­ро­вом со­ве­тиз­ме», но вот он вдох­но­вен­но опи­сы­ва­ет, как ве­се­ло и сво­бод­но хо­ди­ли по Ле­нин­гра­ду мо­ло­дые та­лант­ли­вые лю­ди, гу­ля­ли в луч­ших ре­с­то­ра­нах, эле­гант­но оде­ва­лись – и это сви­де­тель­ст­во цен­но са­мо по се­бе. «Боль­шое ко­ли­че­ст­во кра­си­вых, со­лид­ных, яв­но ус­пеш­ных лю­дей в хо­ро­ших ко­с­тю­мах… Не бы­ло тог­да, как мно­гие счи­та­ют, по­валь­но­го раб­ско­го стра­ха – но не бы­ло и все­об­ще­го без­дум­но­го эн­ту­зи­аз­ма». «Мы с обыч­ной сти­пен­ди­ей в ко­шель­ке мог­ли по­се­щать луч­шие го­род­ские ка­ба­ки… В эти не­по­вто­ри­мые го­ды уже про­бу­див­ша­я­ся сво­бо­да ду­ха сча­ст­ли­во со­че­та­лась с бла­го­при­ят­ной для нас то­та­ли­тар­ной жё­ст­ко­с­тью цен». «Луч­ше­го вре­ме­ни для то­го, что­бы стать хо­ро­шим пи­са­те­лем, в на­шем го­ро­де, да и в Моск­ве, не бы­ло, и уже вряд ли бу­дет». Или вот, уже по­зд­ние 70-е, До­вла­тов на­всег­да уез­жа­ет в эми­г­ра­цию и под­ни­ма­ет­ся спи­ной впе­рёд по тра­пу са­мо­лё­та. В ру­ке – бу­тыль вод­ки, из ко­то­рой он пе­ри­о­ди­че­с­ки от­хлё­бы­ва­ет. Ком­мен­та­рий По­по­ва: «Да, дру­гие бы­ли вре­ме­на! Нын­че не то что с ог­ром­ной бу­тыл­кой вод­ки, вы­пи­ва­е­мой на хо­ду, – с фла­ко­ном оде­ко­ло­на в са­мо­лёт не пу­с­тят!».

Портрет Сергея ДОВЛАТОВА работы Нины АЛОВЕРТ

За­пис­ные ан­ти­со­вет­чи­ки мо­гут ска­зать, что кни­га про­ник­ну­та но­с­таль­ги­ей по СССР. Дей­ст­ви­тель­но, ав­тор то и де­ло срав­ни­ва­ет «те» вре­ме­на с «на­ши­ми» – и срав­не­ние ока­зы­ва­ет­ся не в поль­зу вто­рых. Кри­ти­ку­ет По­пов и Аме­ри­ку, при­чём в ду­хе «Нью-Йорк – го­род кон­тра­с­тов». Кол­ба­сы, мол, мно­го, а ду­шев­но­с­ти нет. Быв­шие ве­сё­лые пи­тер­ские по­эты хо­дят по Аме­ри­ке «се­рые от ус­та­ло­с­ти» – а в Ле­нин­гра­де у них да­же квар­ти­ры бы­ли по­луч­ше, не го­во­ря об ат­мо­сфе­ре ку­хон­ных раз­го­во­ров, ока­зав­шей­ся в США рос­ко­шью… «Вся­че­с­кая по­ш­лость жиз­ни, на Ро­ди­не сдер­жи­ва­е­мая су­ро­вой цен­зу­рой, тут об­ре­ла сво­бо­ду… Сто­и­ло ли для это­го бро­сать преж­нюю жизнь?» – за­да­ёт­ся во­про­сом По­пов. Воз­мож­но, имен­но это и ста­ло при­чи­ной (или од­ной из при­чин) раз­молв­ки По­по­ва с Еле­ной До­вла­то­вой: не «лич­ная жизнь», а вот имен­но что «по­ли­ти­ка», точ­нее – че­рес­чур до­б­ро­же­ла­тель­ное изо­б­ра­же­ние жиз­ни в СССР.

Од­на из глав­ных ли­ний кни­ги По­по­ва – то­таль­ное не­со­от­вет­ст­вие меж­ду ре­аль­но­с­тью и её псев­до­до­ку­мен­таль­ным (вплоть до на­ро­чи­то­го ис­поль­зо­ва­ния ре­аль­ных фа­ми­лий) изо­б­ра­же­ни­ем в до­вла­тов­ской про­зе. По­пов пла­но­мер­но, с при­ме­ра­ми до­ка­зы­ва­ет, что про­за До­вла­то­ва не то что име­ет к ре­аль­но­с­ти ко­с­вен­ное от­но­ше­ние – а по­рой во­об­ще ни­ка­ко­го от­но­ше­ния не име­ет. Ес­ли бы во­хров­цы или жур­на­ли­с­ты ве­ли се­бя так, как это опи­са­но у До­вла­то­ва, – их бы не про­сто ра­зо­гна­ли на тре­тий день, жизнь во­об­ще ста­ла бы не­воз­мож­на, ут­верж­да­ет По­пов. Но не пи­сать же о скуч­ных буд­нях! По­это­му До­вла­тов не про­сто «сгу­ща­ет кра­с­ки» (как мно­гие), но ста­ра­тель­но на­гне­та­ет от­ча­я­ние и аб­сурд, что­бы про­за ста­ла не­скуч­ной и «эк­зи­с­тен­ци­аль­ной».

Воз­мож­но, на­и­бо­лее ин­те­рес­ный те­зис По­по­ва – о не­вы­со­ком ка­че­ст­ве ран­ней про­зы До­вла­то­ва. По­пов до­ка­зы­ва­ет, что она не мог­ла пе­ча­тать­ся преж­де все­го по ху­до­же­ст­вен­ным со­об­ра­же­ни­ям, а не из-за – опять же – по­ли­ти­ки: «Он бле­с­тя­ще на­пи­сал о глум­ле­нии ре­жи­ма над ше­де­в­ра­ми, ко­то­рых тог­да у не­го на са­мом де­ле ещё и не бы­ло». Имен­но у По­по­ва, го­во­ря­ще­го о До­вла­то­ве с лю­бо­вью и не стес­ня­ю­ще­го­ся на­зы­вать его ге­ни­ем, по­доб­ные оцен­ки зву­чат кор­рект­но и убе­ди­тель­но. И это – очень важ­ный мо­мент. По­то­му что цен­зу­ра, ко­неч­но, бы­ла, но сва­ли­вать на злоб­ную цен­зу­ру всё (как это мно­гие лю­бят де­лать) не сле­ду­ет. «Не­из­ве­ст­но ещё, кто боль­ше тес­нил тог­да До­вла­то­ва – чу­жие или свои», – го­во­рит По­пов. Ав­тор ЖЗЛ мяг­ко, но по­сле­до­ва­тель­но до­ка­зы­ва­ет: хо­ро­шо, что ран­няя про­за До­вла­то­ва не из­да­ва­лась. В тот же пе­ри­од, го­во­рит он, пуб­ли­ко­ва­лись (хоть и с тру­дом) ве­щи по­ос­т­рее и, глав­ное, по­та­лант­ли­вее. «До­вла­тов до­га­ды­вал­ся…, что рас­ска­зы его не мо­гут быть опуб­ли­ко­ва­ны в СССР. И, увы, не толь­ко из-за по­ли­ти­ки. «По­ли­ти­ки»-то у не­го как раз бы­ло на­мно­го мень­ше, чем у Со­лже­ни­цы­на и Ша­ла­мо­ва, а их ве­щи уже бы­ли на­пе­ча­та­ны и име­ли шум­ный ус­пех… Де­ло бы­ло как раз в рас­ска­зах, а не в «чу­до­вищ­ном ок­ру­же­нии»… «Со­вет­ское» тог­да во­все уже не тре­бо­ва­лось. Го­раз­до боль­шей сим­па­ти­ей поль­зо­ва­лось ан­ти­со­вет­ское…». Ещё важ­ная ци­та­та: «Счи­та­ет­ся, что До­вла­то­ва «до­ве­ла» не­воз­мож­ность про­бить­ся в офи­ци­аль­ную со­вет­скую ли­те­ра­ту­ру. Ну так её поч­ти уже и не бы­ло… Пи­сать по её ка­но­нам тог­да уже счи­та­лось «за­пад­ло»… Ду­маю, что До­вла­то­ва боль­ше уби­ва­ла не­воз­мож­ность бы­с­т­ро про­бить­ся в со­вре­мен­ную не­со­вет­скую ли­те­ра­ту­ру… До­вла­тов по­ни­мал, что на эту го­ру ему не вска­раб­кать­ся и пер­вым не стать… Вот что, ду­маю, до­во­ди­ло его до от­ча­я­ния».

По­пов до­ка­зы­ва­ет, что До­вла­тов стре­мил­ся стать при­знан­ной ве­ли­чи­ной в ли­те­ра­ту­ре не офи­ци­аль­ной, а «ан­де­г­ра­унд­ной» – и вот это-то бы­ло са­мым труд­ным в том мощ­ном твор­че­с­ком ок­ру­же­нии. От­сю­да, по мыс­ли По­по­ва, и пе­ре­ез­ды До­вла­то­ва из Ле­нин­гра­да в дру­гие точ­ки стра­ны и пла­не­ты, где он мог бы стать пер­вым – сна­ча­ла в Кур­ган, по­том в Тал­лин, по­том во­об­ще в Нью-Йорк. Но пе­ре­ез­ды эти от­нюдь не бы­ли от­ча­ян­ны­ми прыж­ка­ми, как мож­но за­клю­чить из книг До­вла­то­ва. А бы­ли – чёт­ко рас­счи­тан­ны­ми ша­га­ми.

Это уже сле­ду­ю­щий важ­ный вы­пад Ва­ле­рия По­по­ва. Он убеж­да­ет, что До­вла­тов толь­ко при­ки­ды­вал­ся в сво­их кни­гах, да и в жиз­ни эта­ким не­ук­лю­жим не­до­тё­пой-не­удач­ни­ком (сей­час бы ска­за­ли – ло­хом), тог­да как на са­мом де­ле был со­вер­шен­но дру­гим че­ло­ве­ком: хи­т­рым стра­те­гом и изо­щ­рён­ным пи­ар­щи­ком са­мо­го се­бя, рас­чёт­ли­во стро­я­щим судь­бу. Мож­но, ра­зу­ме­ет­ся, со всем этим спо­рить, но на­блю­де­ния и вы­во­ды очень ин­те­рес­ные: «Уме­ние при­ки­нуть­ся в труд­ные ми­ну­ты «ва­лен­ком» и не­умё­хой – ге­ни­аль­ная на­ход­ка До­вла­то­ва»; «До­вла­тов с его фаль­ши­вой ро­бо­с­тью»; «Он был на­мно­го пре­ду­с­мо­т­ри­тель­нее лю­бо­го из нас»; «До­вла­тов ока­зал­ся ге­ни­аль­ным ма­с­те­ром пи­а­ра»; «Хо­тя хи­т­рый До­вла­тов стре­мил­ся… пред­ста­вить­ся не­пу­тё­вым Шу­рой Ба­ла­га­но­вым – «че­кан­ный про­филь ко­ман­до­ра» про­сту­па­ет всё чёт­че».

Текст, оп­ро­верг­ший жизнь

Ещё од­на по­ле­ми­че­с­кая ли­ния свя­за­на со смер­тью До­вла­то­ва в Нью-Йор­ке ле­том 1990 го­да. Ва­ле­рий По­пов до­ка­зы­ва­ет, что До­вла­тов ушёл во­все не на взлё­те. Ка­за­лось бы: на­ко­нец-то – из­ве­ст­ность, пре­стиж­ный жур­нал «Нью-Йор­кер», вот-вот кни­ги вый­дут на ро­ди­не, и во­об­ще «жизнь уда­лась»… Нет, го­во­рит По­пов, пи­са­тель ушёл в глу­бо­чай­шем лич­ном и твор­че­с­ком кри­зи­се, ес­ли не ска­зать – ис­чер­пан­но­с­ти. Ста­рые, со­вет­ские те­мы вы­ра­бо­та­ны, но­вые – аме­ри­кан­ские – не под­да­ют­ся, как и о чём те­перь пи­сать – не­по­нят­но; се­мья под во­про­сом; опять же – ал­ко­голь. «Всю жизнь До­вла­тов бо­рол­ся с тем, что­бы не слить­ся со сво­им об­ра­зом. И в кон­це кон­цов всё-та­ки слил­ся», – ста­вит мрач­но­ва­тый ди­а­гноз По­пов. «Аме­ри­ка… бы­ла ему не по зу­бам»; «До­вла­тов мрач­но шу­тил, что «сго­ра­ет» сра­зу на че­ты­рёх ра­бо­тах – га­зе­та, ра­дио, се­мья и ал­ко­го­лизм. И все че­ты­ре ста­ли при­но­сить толь­ко од­ни стра­да­ния»; «Уже ни­ка­кие за­стёж­ки… не спа­са­ли его от рас­па­да. «Уп­лыл» и по­след­ний кит, на ко­то­ром он мог бы ещё сто­ять, по­след­няя на­деж­да на спа­се­ние – нор­маль­ная се­мья». И вот – опять за­пой, и ин­фаркт, и смерть в ка­ре­те «ско­рой по­мо­щи», при­чём сви­де­те­лем по­след­них ча­сов жиз­ни ока­зы­ва­ет­ся во­все не же­на, а сно­ва дру­гая жен­щи­на…

И не то что­бы всё это пре­тен­до­ва­ло на ста­тус «сен­са­ци­он­ных ра­зоб­ла­че­ний», во­все нет; но всё-та­ки По­пов со­зна­тель­но сти­ра­ет брон­зо­вое на­пы­ле­ние с мо­ну­мен­таль­ной фи­гу­ры умер­ше­го два де­ся­ти­ле­тия на­зад До­вла­то­ва (хо­тя при этом и не ску­пит­ся, слов­но ком­пен­си­руя это не­из­беж­ное «сни­же­ние об­ра­за», на воз­вы­ша­ю­щие эпи­те­ты – «ге­ни­аль­ность», «ше­де­в­ры» и т.п.). По­нят­но, что та­кой под­ход дей­ст­ви­тель­но мог не по­нра­вить­ся (и вот не по­нра­вил­ся) род­ст­вен­ни­кам. Но всё же по­лу­чи­лось так, что са­мо­му-то вы­хо­ду кни­ги По­по­ва ще­пе­тиль­ность на­след­ни­ков До­вла­то­ва не по­ме­ша­ла; а вот на вос­при­я­тие этой кни­ги чи­та­те­лем – без фо­то и вы­пав­ших тек­с­то­вых ма­те­ри­а­лов – по­вли­я­ла, при­чём яв­но в худ­шую сто­ро­ну. Так что со­мне­ва­юсь, на поль­зу ли кни­ге скан­дал в дан­ном слу­чае. За­кон, ко­неч­но, за­ко­ном, но очень не хо­те­лось бы, что­бы та­кой дик­тат род­ст­вен­ни­ков не­дав­но умер­ших лю­дей по от­но­ше­нию к их би­о­гра­фам (и, как след­ст­вие, к чи­та­те­лям би­о­гра­фи­че­с­кой ли­те­ра­ту­ры) стал обы­ден­ной прак­ти­кой. Да­же при всей спор­но­с­ти суж­де­ний ав­то­ра ЖЗЛ.

Василий АВЧЕНКО,
г. ВЛАДИВОСТОК

http://www.litrossia.ru/2010/42/05665.html

Валерий Попов «Довлатов» 
Молодая гвардия, ЖЗЛ, 2010

Вышла книга Валерия Попова о Сергее Довлатове. Вышла в «ЖЗЛ» в «малой серии», чуть ли не специально по такому случаю изобретенной. По требованию вдовы и дочери писателя из книги изъяты фотоматериалы и большинство писем, даже на обложке – всего-навсего записка «Здесь был Вася» (то есть, прошу прощения, «Здесь должен был быть портрет С. Довлатова»), - отсюда и заведомо заниженный объем, а значит, и «малая серия» как некий доселе фактически не существовавший формат. Конечно, поначалу Валерий Георгиевич Попов рассчитывал на другое (см. его интервью «Российской газете»), но уж как вышло, так и вышло. Вернее, что получилось, то  и получилось. Выход книги приурочен к двадцатилетию со дня смерти Довлатова.

Имена двух прозаиков и практически ровесников – Довлатова и Попова – часто, и вполне правомерно, связывают. Оба по типу дарования хохмачи или, по слову Хлебникова, смехачи. Хохмачи-миниатюристы: чем длиннее пишут, тем хуже у них получается. Применительно к Довлатову я некогда ввел в обиход термин «микроабсурд», из таких чаще всего блестящих микроабсурдов и состоит его проза, все остальное не более чем физиологический раствор. Попова хватает, как правило, на две страницы (тоже совершенно замечательные), на третьей текст начинает сыпаться, а где-то с пятой-шестой идет вразнос  окончательно и бесповоротно, - и это  стало особенно ясно с тех пор, как писатель перешел на повести и, страшно сказать, романы.

Поначалу с большим отрывом лидировал Попов (вернее, лидировал Андрей Битов, за ним с большим отрывом следовал Попов – и вновь далеко позади Довлатов и все остальные; и только Рид Грачев, пожалуй, впереди всех – но, увы, не только впереди, но и сбоку).  Американской известностью и посмертной всероссийской славой Довлатов затмил, деморализовал и, по сути дела, погубил Попова, превратив его из веселого эпикурейца с программным «Жизнь удалась!» в завистливого халявщика, без конца (и без малейшей надобности) то и дело бессильно ноющего: «Повезло Довлатову, причем повезло дважды: сперва уехал, а потом умер!» В последние годы Попов, впрочем, как-то приободрился, приосанился – и вот даже, возжаждав не столько гонораров, сколько премий, регулярно вручаемых авторам «ЖЗЛ», решился написать книгу о Довлатове. Это было безусловно неудачное решение – не по Сеньке шапка – и тем удивительнее, что результат ни в коем случае нельзя назвать однозначно провальным.

Шапка была не по Сеньке, потому что Валерий Попов не умеет писать ни о чем и ни о ком, кроме самого себя. Да и о самом себе пишет только в категориях неутолимого и неисцелимого консюмеризма (где погулял, что выпил, что съел, кого – с осторожной оглядкой на жену – трахнул, куда съездил, чьей литературной похвалы удостоился), то есть опять-таки халявы. Хуже того, о самом себе Попов уже давным-давно написал всё, что знал, причем не по одному разу  (ресторан «Восточный», поездка в США к Бродскому, дружба с Кушнером, восхищение деловой хваткой Битова, и т.д. и т.п.). То есть всё, известное ему лично и имеющее хотя бы опосредованное отношение к Довлатову, он разболтал загодя – и сложить из этого новый пасьянс было невозможно по определению.

Оставался, правда, research – то есть кропотливое исследование или, как выражался пресс-секретарь первого президента России, «работа с документами». Но шапка была не по Сеньке и в этом отношении. Потому что  с документами Валерий Попов умеет работать только в ельцинском смысле (а не, допустим, в золотоносовском). Книги в «ЖЗЛ», как правило, пишутся так: ты прорабатываешь пять скучных книг, написанных предшественниками, и компилируеш ь на их основе свою, шестую (и, по возможности, нескучную), втискивая ее в заранее заданный формат. Но ведь и компиляция – занятие трудоемкое: факты надо сопоставлять, проверять и перепроверять, анализировать (а для этого как минимум держать их в голове); выписки помогают, но не очень, - ведь все равно нужно помнить, что откуда выписал и что куда следует вставить. А если привлечь к этой работе «литературного негра», то с  ним придется делиться и без того скудным гонораром, а значит, это тоже не выход... Ну и наконец уже упомянутая проблема третьей страницы, начиная с которой текст Попова сыпется, а затем и рассыпается.

С источниками Валерий Попов (или его «призрак», он же «литературный негр») все же самую чуточку поработал, но поработал некритически. То есть не сверил одни высказывания третьих лиц  с другими высказываниями третьих лиц (им противоречащими), а подобрал более-менее однотипные.  Подобрал с тем, чтобы опровергнуть этой «правдой жизни» ту «неправду», которая содержится якобы в прозе Довлатова. Забавный парадокс этот (все источники - устные и письменные – говорят сущую правду, а Довлатов только и делает, что врет) мало-помалу осложняется другим: все они – Тамара Зибунова, Вайль с Генисом, Арьев с Ефимовым, Людмила Штерн, и т.д. и т.п. – чрезвычайно чистые и чуткие люди (Попов и вообще любит говорить о людях только хорошее), а вот Сергей Довлатов, хоть тоже в некотором смысле человек замечательный, но все же как-то похуже. Да и его неразговорчивая (с Поповым) вдова тоже. Да и дети от этого брака... Вот и получается, что в книге полно положительных персонажей (и сам Валерий Попов, естественно, главный из них), но есть и отрицательные или как миниум амбивалентные – и это как раз Сергей Довлатов с женой и детьми. Стоит ли удивляться «эмбарго», наложенному Еленой Довлатовой на публикацию документальных материалов в поповской книге.

Особенно наглядна «правда жизни», проверки которой якобы не выдерживает проза Довлатова. Автор биографии имеет дело с устными рассказами и (реже) с письменными воспоминаниями заинтересованных лиц. Заинтересованных в двух вещах – 1) выглядеть самому (или самой) как можно лучше; 2) подчеркнуть свою максимальную «положительную близость» Довлатову.  Скажем, Вайль (ныне покойный) с Генисом и отдельно Игорь Ефимов, не говоря уж об Андрее Арьеве, превратили громко декларируемую и широко разрекламированную дружбу с писателем в пожизненный бизнес: да, мы влияли на Довлатова, но влияли на него в хорошую сторону! Что не есть, мягко говоря, истина в последней инстанции.

Со стороны кажется, например, что двое типичных «совков» из Риги (или, если угодно, «антисовков», - но ведь хуже советского только антисоветский), грубо льстя Довлатову, откровенно паразитировали на нем, - ну, и какая может быть вера их «свидетельствам»? Ефимов опубликовал подтасованную переписку с Довлатовым, в которой он предстает царем горы, а его визави – посетителем цирка, в котором то и дело стреляет пресловутая пушка.  Переписку, запрещенную к распространению по решению суда, но Валерий Попов относится к ней с доверием, а главное, с пониманием – ведь и ему, понимаешь, хочется, чтобы Довлатова стало поменьше, а его незадачливого оппонента побольше: литературные способности и жизненные обстоятельства Игоря Ефимова таковы, что им, по-моему, не способен позавидовать даже автор книги о Сергее Довлатове. Меж тем именно «американские показания» Валерий Попов воспринимает особенно некритически.

Свою «неправду жизни» Довлатов сперва озвучивал как устный рассказ, затем обкатывал в письмах бесчисленным адресатам, потом обрабатывал как очередной литературный микроабсурд – и только после всего этого включал эпизодом в тот или иной рассказ (или повесть). Этот неизбежно нарастающий от одной стадии к другой уровень бытовой недостоверности оборачивался (в подавляющем большинстве случаев) правдой художественного факта – так стоит ли проверять ее сомнительными воспоминаниями тех, кто всякий раз «врет как очевидец»?

Der Mensch ist was er isst (человек есть то, что он ест), а создатель книги в формате «ЖЗЛ» есть то, чьими воспоминаниями и свидетельствами он питается.  Валерий Попов обратился по преимуществу к недругам Сергея Довлатова (явным или тайным) – или к друзьям такого сорта, при наличии которых не нужно врагов. Да и сам предстал в своей книге где тайным, а где и явным недругом своего героя.

Иногда дело доходит до анекдота. Вот Валерий Попов с грустью пишет о том, как донимали Довлатова в самые последние годы жизни так называемые «пылесосы» - то есть друзья из СССР, охочие до швейцарских ножичков, японской видеотехники и техасских штанов, но лучше, конечно же, в конвертируемой валюте... И тут же, причем с еще большей грустью, признается, что сам собрался в Америку «пропылесосить» Довлатова в сентябре 1990 года, но тот, подлец, возьми да умри еще в августе.

Вспоминается скандальная история с Довлатовской премией, учрежденной было в 1993 году журналом «Звезда». Премия мыслилась как безденежная – и жюри возглавил Валерий Попов. Но тут Елена Довлатова пожертвовала на премию аж сто долларов – и дело тут же переиграли: первым лауреатом стал сам председатель жюри.
С обстоятельствами смерти не достигшего еще пятидесятилетия Сергея Довлатова, с психологической, да и творческой атмосферой, в которой произошла трагедия, связаны главные претензии к рецензируемой книге. На мой взгляд, Валерий Попов просто не имел права написать то, что он написал, по сведениям и домыслам, почерпнутым из третьих рук, а главное, в отсутствие мало-мальского консенсуса в оценке этих событий. Упомяну лишь один факт: Попов пишет о творческой опустошенности и исчерпанности Сергея Довлатова, меж тем три самых последних рассказа – абсолютные шедевры и едва ли не лучшее изо всего им написанного.

Конечно, равнять Довлатова с Бродским нельзя – не тот масштаб и, не в последнюю очередь, не тот масштаб личности. Но нельзя не упомянуть о благородной деликатности друзей Бродского в связи с обстоятельствами последних лет жизни – и о благородно возвышенной книге Льва Лосева, вышедшей в той же «ЖЗЛ». Но ныне покойному Лосеву было что сказать о «высокой страсти... для звуков жизни не щадить», а Валерий Попов при всем своем интуитивном литературном чутье и таланте (давным-давно угасших, но время от времени если и не вспыхивающих, то хотя бы искрящих даже сейчас) зациклен исключительно на быте и на литературном быте – и если уж на довлатовском, то только в сопоставлении со своим собственным.

Назвав Попова несколькими абзацами раньше тайным недругом Довлатова, я, пожалуй, несколько погорячился: Валерий Попов при всей своей внешней благожелательности человек и писатель прежде всего глубоко равнодушный – к Довлатову в том числе. Не то беда, что человек человеку волк, а то, что человек человеку бревно... Но, конечно, при таком равнодушии, замешенном на таком неумении и нежелании критически работать с источниками, за биографическую книгу лучше было не браться. А за биографическую книгу о своем покойном ровеснике (и победительном сопернике) – тем более.

И все же рецензируемая книга довольно  интересна и, соответственно, довольно удачна.  Портрета Довлатова в ней не получилось (ни в ленинградской части, ни в американской, ни в таллинской), а вот автопортрет Валерия Попова вышел куда более выпуклым, чем в дурашливых повестях последних десятилетий и в книге мемуаров «Горящий рукав», - и куда более откровенным. Поэтому отсутствие довлатовского портрета на обложке (пусть и имеющее иное объяснение) воспринимается как нечто совершенно естественное и правомерное. Валерий Попов в очередной раз поведал нам о себе – и ухитрился втюхать эту повесть читателю под двумя раскрученными брендами – Сергея Довлатова и «ЖЗЛ». Да, все мы не красавцы, но жизнь удалась, на Сеньке шапка горит,  но за горящий рукав его все равно никто не поймает. Здесь был Валера!

Виктор ТОПОРОВ

http://www.online812.ru/2009/11/17/013/print.html