http://www.spbvedomosti.ru/article.htm?id=10263845@SV_Articles

Выпуск  № 006  от  18.01.2010
По снегу русскому домой...
В литературной жизни произошло знаковое событие – вышла книга Андрея Арьева «Жизнь Георгия Иванова. Документальное повествование»

Александр РУБАШКИН
 

Автор – писатель и критик – отдал своему герою Г. Иванову многие годы. Книге предшествовала небольшая, но емкая работа «Царская ветка», в которой исследовались стихи поэтов, связанных с Царским Селом и традициями И. Анненского, оказавшего влияние на многих. Молодой Г. Иванов скорее внимал М. Кузмину. Однако, выйдя за рамки «своего века», прожив вторую половину жизни в Европе, Г. Иванов сумел, не порывая с традициями, создать свою лирическую интонацию.

Жизнь Георгия Иванова не богата внешними событиями. Первые стихи в России, знакомство с Блоком, Гумилевым, временный отъезд за границу, оказавшийся постоянным и спасительным. Десятилетия жизни во Франции (в том числе и в немецкой оккупации) вместе с женой поэтессой И. Одоевцевой. Нет сенсаций, выигрышных моментов, даже перемен в личной жизни героя. На чем же держится повествование?

На увлечении автора предметом, глубине познаний. На первых публикациях писем Г. Иванова А. Блоку и И. Бунину, Р. Гулю и М. Зенкевичу. На комментариях, без которых невозможно дальнейшее изучение культуры русского зарубежья. Это ведь был целый мир, эмигрантская среда не слилась с французской. Споры, расхождения (Г. Иванов – В. Ходасевич) сочетались с ревнивым вниманием друг к другу. Уже ясно, что по крайней мере писатели первой эмиграции (послереволюционной) остались частью общего русского мира – русский Набоков, весь Ходасевич, весь Иванов, да и русские критики.

Много нового сказано об известных уже у нас писателе Р. Гуле, критике А. Бахрахе и почти неведомом В. Юрасове (он же В. Жабинский), бежавшем из СССР после войны на Запад.

Портрет самого Георгия Иванова в книге получился выразительный и некомплиментарный. Иногда А. Арьеву пришлось защищать своего героя, который не любил тех, кто лишил его родины, да и своих коллег по судьбе не жаловал. Коллаборантом не стал, но считал ниже своего достоинства отвергать наветы. Покладистым не был, почти всю свою доброту отдал Пигалице (как называли И. Одоевцеву), да еще памяти о недостижимой России. Об этом – лучшие страницы лирики поэта:

Об этих поздних стихах своего героя А. Арьев пишет столь же поэтически выразительно: «Это итог, предсмертное видение, а не надежда. Церковка для поколения Георгия Иванова канула – вместе с прошлогодним русским снегом». Тут видно, насколько уловил критик чувства поэта – усилившиеся с годами – «переживание своего беженства, своей заброшенности в чуждый мир».

В конце жизни, через тридцать лет после смерти Г. Иванова (1958), его вдова, поэтесса и автор мемуаров «На берегах Невы» и «На берегах Сены» Ирина Одоевцева вернулась на родину, к своей «Последней надежде», как написал ее муж. Процитирую строки из стихотворения «Все неизменно, и все изменилось» с четким выводом автора рецензируемой книги:

«Эта странная свобода и есть свобода в чистом, беспримесном виде. Георгий Иванов расплатился за нее сполна – стихами».

Сегодня Андрею Арьеву, соредактору журнала «Звезда», исполняется 70 лет. Поздравляем!

«ГЕНИЙ БЕЗ СВОЙСТВ»: БИОГРАФИЯ

11.10.2009 16:00

Ветер с Невы: Жизнь Георгия Иванова.

Иван Толстой

Иван Толстой: Еще ничего не зная об этом поэте, еще не прочитав ни единой его строки люди моего – и много старшего – поколения Иванова слушали: вот этот самый романс Александра Вертинского, написанный на слова ивановского стихотворения.

Александр Вертинский:

Над розовым морем вставала луна,
Во льду зеленела бутылка вина...
И томно кружились влюбленные пары
Под жалобный рокот гавайской гитары.

Послушай... О, как это было давно...
Такое же море и то же вино...
Мне кажется, будто и музыка та же.
Послушай, послушай, мне кажется даже...

Нет! Вы ошибаетесь, друг дорогой,
Мы жили тогда на планете другой,
Мы слишком устали, и слишком мы стары
И для этого вальса, и для этой гитары...


Иван Толстой: С 60-х годов в самиздате стали ходить стихи эмигрантских авторов, и, в том числе, Георгия Иванова. Многим читателям в чуть ли не первыми попались и навсегда запомнились горькие строки:

Эмалевый крестик в петлице
И серой тужурки сукно…
Какие печальные лица
И как это было давно.

Какие прекрасные лица
И как безнадежно бледны –
Наследник, императрица,
Четыре великих княжны…

И почти сразу же – другое стихотворение, ошарашивающее своим отчаянием, опустошенностью, злым торжеством:

Хорошо, что нет Царя.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет.

Только желтая заря,
Только звезды ледяные,
Только миллионы лет.

Хорошо – что никого,
Хорошо – что ничего,
Так черно и так мертво,

Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет
И не надо помогать.

Для многих, для очень многих в этом отчаянии Георгия Иванова и было высшее выражение эмигрантской ностальгии. Вот она, цена, которую платит художник, оставивший родину…


Каким же был Георгий Иванов – красивым в своей тоске? Или циничным, дошедшим до последней черты? Почему его воспоминания – книга “Петербургские зимы” - столь талантливая, считается крайне недостоверной, а то и клеветнической?
В сегодняшней программе мы попытаемся дать портрет Георгия Владимировича Иванова. Помощником в этом будет автор только что вышедшей в петебургском издательстве “Звезда” книги “Жизнь Георгия Иванова” петербургский писатель Андрей Арьев.
Андрей Юрьевич, вы давно уже читаете и изучаете Георгия Иваноа. Чем он Вам полюбился?


Андрей Арьев: Георгий Иванов мне полюбился в первую очередь тем, что он последний из замечательных русских поэтов 20-го века, которого я открыл. В советское время все мы почитывали, конечно, недозволенную литературу, в нее, как ни странно, входили и поэты, такие, как Ходасевич, Цветаева и другие, и их я тогда более или менее уже знал. А вот Георгий Иванов попался мне по-настоящему уже в 80-е годы. И вот я его открыл и как-то до сих пор и не закрыл. И этим обстоятельством и вызвано мое увлечение, тем более, что им практически у нас, ни в СССР, ни в России, никто не занимался. Была, конечно, хорошая книжка Богомолова, изданная в 1989 году, но там поневоле в одном томе было всунуто все - и поэзия, и проза, и всякие очерки. Так что у меня было довольно открытое место в исследовании нового для нашей литературы явления.


Иван Толстой: Ну, не всякого последнего, кого вы для себя открываете, Вы полюбляете, правда? Чем-то он вас поразил. Хотелось бы понять, какая же стрела ваше сердце пронзила?


Андрей Арьев: Меня пронзило, во-первых, то, что все написанное о Георгии Иванове мне показалось ложью, все мемуарные свидетельства как-то очень не соответствовали тому облику, который вырастал из его стихов и, в первую очередь, качество самих этих стихов. Я знал уже все суперотрицательные отзывы о нем и Анны Андреевны Ахматовой, и Надежды Яковлевны Мандельштам, но, в то же время, представить себе, что этот мерзкий тип мог написать такие проникновенные стихи о любви, зная при этом все его прошлое, все эти кузминские штучки и его собственные, и все-таки именно этот человек написал одно из лучших любовных стихотворений в ХХ веке, я имею в виду стихотворение:


Ты не расслышала, а я не повторил
Был Петербург, апрель, закатный час,
Сиянье, волны,  каменные львы...
И ветерок с Невы
Договорил за нас….


Вот писать такие стихи и быть чудовищем как-то суперстранно, и я все-таки решил, что что-то тут не так. Кроме того, этот поэт, который во всех наших учебниках по литературе и во всех отзывах о литературе был каким-то второстепенным поэтом круга Гумилева, каким-то одним из его учеников, участником разных Цехов поэтов, заурядным акмеистом, даже и не акмеистом, в акмеисты его никто не принимал из настоящих акмеистов, как Гумилев, Ахматова или Мандельштам. И вот каким образом этот поэт, книжки которого, дореволюционные, достать было можно, я их прочитал, каким образом этот поэт превратился в такого замечательного поэта уже в эмиграции? Это очень важная тема.
Вообще, тема существования литературы за рубежами страны, не обязательно за рубежами русской страны - одна из существенных в мировой культуре. Потому что, с одной стороны, есть справедливое мнение, что писатель все-таки должен творить на родине, постольку поскольку основное его орудие - язык, это язык той страны, в которой он родился и язык его собственной родины. Но, с другой стороны, получается как-то очень странно, и как раз именно в области поэзии. Порой лучшие стихи пишутся не на родине, а за ее пределами. Начиная с хрестоматийного Данте, который был выгнан из своей любимой Флоренции и написал “Божественную комедию”. Один из лучших и, может быть, даже лучший польский поэт Адам Мицкевич, всю жизнь прожил вне Польши. И вот те поэты, которых мы полюбили в советское время, прежде всего, Цветаева, тоже, оказалось, писала стихи где-то очень далеко от своей страны. И вот все эти примеры подтолкнули меня к мысли, что что-то в нашей традиционной оценке неправильно. И получается так, что настоящий поэт как раз за пределами родины не только может быть, но даже ему это как-то питательно. Самый последний пример - это Иосиф Бродский. И все это вместе и подвергло мне заняться более доскональным и пристальным изучением не только поэзии самой по себе, потому что поэзию можно изучать в отрыве от человеческой жизни, но в данном случае приходится говорить и о жизни, потому что, как я думаю, настоящий поэт - это не только стихи. Многие люди пишут хорошие стихи и, вообще, каждому человеку, более или менее грамотному, в своей жизни, я думаю, случалось написать десяток хороших стихотворений, ничего в этом удивительного нет. Но, кроме стихов, для поэта очень важна судьба, потому что судьба его как-то должна выражаться в стихах. Постольку поскольку лирические стихи являются выражением каких-то внутренних ценностей, вот эти ценности и проявляются в писании стихов. Хотя я не только не сторонник, но не очень способен написать такую классическую биографию, где день за днем был бы описан, мне это не очень интересно. Но вот мне интересно было поразмышлять все-таки о судьбе. Таким образом и появилась эта книжка, которая внешне вроде бы распадается на несколько разделов, потому что помимо основной части у меня там есть хронологическая канва жизни Георгия Иванова, представлена его переписка, от самых ранних его дней, от первых литературных опытов и до самого конца, почти что до предсмертных писем. И в череде этой подборки писем тоже можно понять, как он эволюционировал. И таким образом мне показалось, что можно было создать некоторое гармоническое целое, хотя сам по себе текст, который должен был быть биографией Георгия Иванова, все-таки у меня больше похож на размышления о культуре Серебряного века в целом. И, как ни странно, я считаю, что этот, мало кому известный в те годы, в начале века молодой поэт и явил собой сердцевину этого Серебряного века. То есть явил себя именно как человек, как личность своими стихами, а не как мыслитель, потому что были мыслители и гораздо крупнее Георгия Иванова - Вячеслав Иванов, Андрей Белый. Но, как личность, он мне представился тем самым основным феноменом, по которому можно судить о Серебряном веке. Под Серебряным веком я, конечно, не понимаю все искусство начала ХХ века, а именно его модернистскую часть в России, которая совершила бунт против старой культуры 19-го века и вывела снова на первое место поэзию, как это было в пушкинские времена.

Иван Толстой:

Ликование вечной, блаженной весны.
Упоительные соловьиные трели
И магический блеск средиземной луны
Головокружительно мне надоели.

Даже больше того. И совсем я не здесь,
Не на юге, а в северной царской столице.
Там остался я жить. Настоящий. Я - весь.
Эмигрантская быль мне всего только снится -
И Берлин, и Париж, и постылая Ницца.

...Зимний день. Петербург. С Гумилёвым вдвоём,
Вдоль замёрзшей Невы, как по берегу Леты,
Мы спокойно, классически просто идём,
Как попарно когда-то ходили поэты.


Что же сделало поэзию Георгия Иванова другой? Ведь в России в пору Серебряного века никто не представлял себе, что из него выработается столь оригинальный мастер.


Андрей Арьев: Да, я думаю, что объяснение тому, почему этот малозаметный молодой человек, хотя, как молодой человек, он был вполне заметен, он посещал все возможные собрания, всякие кружки, был непременным участником полночных пиршеств в “Бродячей собаке” и так далее, но как поэт он был не очень заметен. Но совершенно верно сказал его главный в эмиграции противник Владислав Ходасевич. В газете “Утро России” он написал рецензию на сборник Иванова “Вереск”, посвященную его сборнику, вышедшему в 1916 году, когда он был в Петрограде, и этот сборник Ходасевич закончил такой провидческой сентенцией, что поэтом Георгий Иванов станет вряд ли, разве что в его жизни произойдет какая-то страшная встряска, страшная перемена судьбы, и только тогда он сможет стать поэтом. Но так и произошло и с тем же Ходасевичем, и с тем же Ивановым, встряска, дай бог каждому - революция и после этого изгнание. Как ни странно, Ходасевича, как поэта, это изгнание все-таки, я бы сказал, прикончило, а Георгия Иванова, наоборот, вознесло. Потому что, все-таки, основной Ходасевич - это Ходасевич 20-х годов, а его “Европейская ночь” - уже некоторые перепевы.
Почему же вот это случилось, что Ходасевич все-таки пошел вниз? Владимир Марков, один из проницательных исследователей творчества Георгия Иванова заметил, что у Ходасевича основной символ - это падение, а у Георгия Иванова основной образ его лирики - это полет.
Так вот, действительно, Георгий Иванов, скитаясь и в нищете, особенно послевоенной, необыкновенно вознесся. Для него оказался возможен взгляд издалека через какие-то небеса на Россию, и он был для него, как для поэта, необыкновенно плодотворен. Так что, действительно, эта беда, несчастье и сделала окончательно Георгия Иванова поэтом. Он освободился от тех приемов, от тех внешних признаков поэтичности, которые у него были. Они были всегда современными, на уровне поэтики своего времени, если акмеизм был впереди, то он был хорошим акмеистом, если потом уже, после кризиса акмеизма, нужно было приобретать свои какие-то мелодические черты, он прекрасно эту музыку включил в свои "Сады". Все-таки нужно было от всего ему освободиться и окончательно от всего он освободился уже после войны, после Второй мировой войны, в полной нищете, когда он с Одоевцевой скитался по Парижу, по гостиницам, за которые он иногда не в силах был заплатить, жил у друзей каких-нибудь, по старческим домам, по русским домам, и закончил свою жизнь в старческом доме на юге Франции, в Йэре, где он прожил три с половиной года в интернациональном доме для апатридов, то есть для политических эмигрантов, живших во Франции, но не имевших французского гражданства. Причем, Георгий Иванов принципиально не имел этого гражданства, отказался от него, предпочел остаться беспаспортным апатридом на всю жизни, и эта жизнь была связана для него с переживаниями о России.
И хотя политическим поэтом Георгий Иванов никогда не был, он писал политические стихи совершенно блестящие, но не включал их никогда в свои книги, что очень интересно и характерно для него, потому что все-таки он считал себя таким прирожденным надмирным лириком, а свое политическое умение написать политические стихи он ценил не высоко. Хотя, по-моему, из русских эмигрантов, пишущих стихи, лучшие политические стихи написаны Георгием Ивановым. Хотя бы в 30-летнюю годовщину Октября он написал в 1947 году такие строчки:

Россия тридцать лет живет в тюрьме,
На Магадане и на Колыме,
Но лишь на Колыме и в Соловках
Россия та, что будет жить в веках.


Абсолютно афористические, ясные и прекрасные политические стихи. Я уж не говорю о тех стихах, которые он написал на смерть Сталина, стансы знаменитые из двух частей состоящие, и одна из частей заканчивается строчками:

Протест сегодня бесполезный -
Свободы завтрашней залог.
Стучите в занавес железный,
Кричите: Да воскреснет Бог!


Вот многие стучали в занавес железный, и в этом и была миссия эмиграции, но вот так афористически, ёмко сказать вряд ли кто-нибудь мог, как Георгий Иванов.


Иван Толстой: Андрей Юрьевич, литературные войны Русского Парижа: была ли у Георгия Иванова своя стратегия в них?


Андрей Арьев: У Иванова была стратегия простая: он всегда был готов воевать, потому что он всегда чувствовал себя обиженным человеком. И это тоже связано с его судьбой, с его бедами. Вот он всюду был младшим. Когда он вступил в литературу, он побывал младшим эгофутуристом у Игоря Северянина, потом был младшим в группе акмеистов, потом в Париже он был младшим в “Зеленой лампе”. Хотя и был председателем собрания “Зеленой лампы”, но ясно, что руководили всем этим Мережковский и Гиппиус. И вот это его положение заставляло его быть очень агрессивным. Он в душе все время таил какую-то злобу на мир и на тех людей, которые с ним были. Он был человеком в этом смысле невероятно резким, “мастером литературных убийств”, - как сказал о нем Ходасевич. Но я думаю, что это всегда был ответ на тех людей, которые недостойно, на его взгляд, занимали высокое положение в культуре (конечно, не в каком-то там административном плане) и недостаточно внимательно относились к его творчеству. Этим вызвана его резкая полемика с Ходасевичем, который, я думаю совершенно искренне не считал Георгия Иванова сколько-нибудь значительным поэтом. Кроме того, все они были в этом плане хороши – интриги, как во всякой эмиграции, и в русской эмиграции процветали. И, к сожалению, Владислав Ходасевич, замечательный поэт и писатель, прекрасный критик и все прочее, но он распустил главную сплетню, которая помешала Георгию Иванову жить на протяжении многих десятилетий, потому что именно Ходасевич в середине 20-х годов пустил слух в Париже, что Георгий Иванов, вместе с Адамовичем и Оцупом, приехали в Париж по заданию ЧК, по вынужденному заданию, потому что они якобы убили в Петрограде, на квартире у Адамовича, какого-то толстосума и на эти деньги выбрались в Париж. Но, естественно, мол, они был завербованы, иначе бы их не отпустили. И вот с такого рода ужасными слухами приходилось Георгию Иванову жить, и он не хотел с этим примиряться и хотел тех людей, которые таким образом о нем думают или таким образом с ним сводят счеты, как-то тоже преследовать. Он преследовал этих людей жестоко. Так что война там шла жестокая, Георгий Иванов в этой войне участвовал. И он не умел воевать скрыто, он воевал прямо, часто был очень резок и очень несправедлив, но я думаю, что это не потому, что он был природно зол, сам он был прост, как овца, но это была такая овца в волчьей шкуре, если можно так сказать. И этим он тоже свою репутацию не упрочил в эмиграции, потому что ему отвечали не менее злобно, чем он нападал, но если он нападал открыто, то о нем распускали сплетни.
Особенно тяжело ему было после Второй мировой войны, потому что в некоторых кругах распространили слух, что он был коллаборантом, то есть сотрудничал с фашистскими властями во время своей жизни в Биаррице (он провел там всю военную жизнь вместе с Одоевцевой), и от этих обвинений ему тоже долго приходилось отмываться. Так что жизнь была довольно-таки ужасной.
Но, тем не менее, эта ужасная жизнь обернулась для нас, читателей, замечательными стихами. Потому что нужно, мне кажется, и эмигрантский период жизни Георгия Иванова разделить на две части - сравнительно благополучную его жизнь до Второй мировой войны, когда у него и деньги были, потому что его жена, Одоевцева, получала большой доход от своего отца, который в Риге был крупным адвокатом и помогал постоянно Одоевцевой, и, соответственно, косвенно и Георгию Иванову, а после его смерти было вообще много денег у Одоевцевой, они купили с Георгием Ивановым квартиру в Париже, и в Биарпице, где они провели военные годы, купили виллу, что, конечно, тоже раздражало близких к нему людей. И даже такие старшие друзья как Мережковский и Гиппиус с крайнем раздражением писали о той роскошной жизни, которую вели Георгий Иванов и Одоевцева вот эти несколько лет.



Иван Толстой:

Что-то сбудется, что-то не сбудется;
Перемелется все, позабудется.

Но останется эта вот, рыжая,
У заборной калитки трава.

...Если плещется где-то Нева,
Если к ней долетают слова—
Это вам говорю из Парижа я
То, что сам понимаю едва.



Иван Толстой: Петербургское издательство “Звезда” только что выпустило книгу Андрея Арьева “Жизнь Георгия Иванова”. Сам человек недоброжелательный, Иванов умел привлекать недоброжелательное внимание и к собственной персоне. Годы гитлеровской оккупации дались ему нелегко. После войны он был чуть ли не всем Парижем обвинен в коллаборантстве. И якобы имели тому “доказательства”. Вот что пишет об этом Андрей Арьев:

Диктор: “От Георгия Адамовича и пошла эта басня — о приеме Ивановыми в Биаррице немецкого генералитета.
Сейчас можно совершенно определенно сказать: басня лживая. “Светская хроника“ исчезла со страниц „La Gazette de Biarritz“ на следующий день после занятия города немцами. Ни о каких приемах речь в газете больше идти не могла — и не шла. Биарриц стал стратегически важным для немцев укрепленным районом на побережье — со всеми вытекающими из этого обстоятельства последствиями: введением комендантского часа, карточек, отключением света в ночное время и т. п.
Не скажем, что жизнь русской колонии в Биаррице затихла вовсе. 10 августа 1940 года „La Gazette de Biarritz“ призывает „мировую общественность“ отметить семидесятипятилетие Мережковского, каковое он и не усомнился отпраздновать („в семьдесят пятый раз“, острила Тэффи). На торжествах выступал Клод Фаррер, читала произведения Мережковского известная актриса Габриэль Дорза (Gabrielle Dorzat), были среди приглашенных и Георгий Иванов с Одоевцевой… Подобного рода присутствием и ограничивается вся «активность» Ивановых в военные годы. В то время как выступления Мережковского в той же газете куда как часты, в том числе весьма — с точки зрения „текущего момента“ — колоритные. Например, 14 января 1941 года появляется его речь о Паскале, в которой толкуется о необходимости единения Франции и Германии, о сотрудничестве двух „наиболее благотворных для Европы“ латинской и германской рас…
Не об одном, конечно, Мережковском пишет биаррицкая газета. Регулярно даются отчеты о выступлениях певицы Зои Ефимовской (с русским репертуаром), о вернисажах художников Николая Милиотти, Владимира Кривуца… ¬И совершенно ничего — об Ивановых.
Разумеется, в Сопротивление ни тот, ни другая не записывались. Жили, примеряясь к обстоятельствам. Та же язвительная Тэффи замечает в письме к Зайцевым (эти ее письма из Биаррица скорее всего добавили красок в палитру послевоенного отношения Бориса Зайцева к Ивановым): „Одоевцева, ставшая в начале войны Владимировной, снова переключилась на Густавовну“ (Ирина Владимировна Одоевцева — литературное имя; по отцу, обрусевшему немцу, она Ираида Густавовна Гейнике. — А. А.).
Так что силою вещей после войны Георгию Иванову все же пришлось кое-что „общественности“ разъяснять. И знакомым тоже. Делалось это саркастически, но резонно. В 1947 году он пишет в Нью-Йорк своему давнему знакомому, журналисту Александру Абрамовичу Полякову:
„…Шлю Вам привет от фашиста, продавшего Россию Гитлеру и купавшегося в золоте и крови во время оккупации. Таковы, насколько мне известно, слухи обо мне в Вашей Америке, о чем позаботились местные добрые друзья. Если к этому прибавить, что я прожил всю войну в Биаррице, был изгнан друзьями немцами из собственной дачи и ограблен ими до нитки, обвинялся ими в еврейск<ом> происх<ождении> за свой нос и дружбу с Керенским, и, конечно, после liberation, когда все местные гитлеровцы удрали или были посажены, спокойно жил в Биаррице же, пока отсутствие средств не заставило переехать в Париж, — то Вы поймете, я думаю, что, кроме хамления Бердяеву в „Круге“ покойного Фондаминского, других грехов этого рода я не имел“9.
„Хамление Бердяеву“ объясняется известной левизной политических взглядов прославленного философа. Георгий Иванов не признавал ни большевиков, ни коммунистическую идеологию категорически, а потому, как писал тогда же Марку Алданову, „…смешно было бы отрицать, что я в свое время не разделял некоторых надежд, затем разочарований, тех же, что не только в эмиграции, но еще больше в России разделяли многие, очень многие. Но поскольку ни одной моей печатной строчки или одного публичного выступления — никто мне предъ¬явить не может — это уже больше чтение мыслей или казнь за непочтительные разговоры в „Круге“ бедного Фондаминского“.10
„Некоторые надежды“ — это вполне определенные чаяния на освобождение России от большевистского режима при помощи Гитлера. Их на самом деле „разделяли многие“. И все же, повторяет Георгий Иванов, — Марку Алданову:
„Если — по Толстому — нельзя писать о барышне, шедшей по Невскому, если эта барышня не существовала, то еще затруднительней доказывать, что я не украл или не собирался украсть ее несуществующей шубы. Я не служил у немцев, не напечатал с начала войны нигде ни на каком языке ни одной строчки, не имел не только немецких протекций, но и просто знакомств, чему одно из доказательств, что в 1943 году я был выброшен из собственного дома военными властями, а имущество мое сперва реквизировано, а затем уворовано ими же“.11
В стихах — в них много произвола, но не вранья — сказано об ощущениях военных лет иносказательно, тем самым и откровенно:

Она летит, весна чужая,
Она поет, весна.
Она несется, обнажая
Глухие корни сна.

И ты ее, покойник храбрый,
Простишь иль не простишь —
Подхвачен солнечною шваброй,
В канаву полетишь.

И как простить? Она чужая,
Она, дитя зимы,
Летит, поет, уничтожая
Все, что любили мы.

Это сочинилось в Биаррице, в конце войны, и с этого начинается новый Георгий Иванов, не писавший перед тем стихов минимум семь лет.
Бубня любимого Тютчева — „Весна идет, весна идет!“ — поэт с горестной иронией выворачивает его на мрачную изнанку. „Весна чужая“ здесь не только в том смысле, что это весна на чужбине. Смысл тут более жесток и ¬конкретен — это весна победителей, к каковым поэт себя причислить не может, кто бы ни победил. Реальный сюжет этого стихотворения — гибель во время налета союзной авиации на Биарриц весной (в конце марта) 1944 года принадлежавшей Ивановым виллы „Парнас“. Безнадежный парадокс их судьбы заключался в том,¬ что немцы, реквизировав виллу у владельцев, спасли им жизнь: не случись этого, была бы возможность погибнуть среди разрывов дружественных бомб.


Иван Толстой: Андрей Юрьевич, давайте в биографии Георгия Иванова сделаем шаг назад. В 1938 году в парижском издательстве “Дом книги” вышла ивановская прозаическая книжка “Распад атома”, и кто-то из читателей газеты “Последние новости” написал в редакцию письмо, подписанное “Русская мать”, с заклинанием никак не реагировать на ивановскую книжку – во имя сохранения русской культуры, похоронить ее молчанием. А как на эту книгу отзоветесь вы?



Андрей Арьев: Вы знаете, во-первых, эта русская мать, которая, кстати, теперь известно, кто она такая, это писательница Татьяна Манухина, жена замечательного русского врача, который тоже жил в эмиграции, Ивана Манухина. И вот тоже характерно, что, опять же, против Георгия Иванова применялись такие методы. Какая-то “русская мать”. Нет, чтобы человек конкретно написал, что вот я считаю так-то и так-то, что нельзя откликаться на книгу, изданную Георгием Ивановым в виду ее полной аморальности. В результате получилось так, что этой “русской матерью” некоторые считали Ходасевича, так что на Ходасевича лишний груз навалили. Надо сказать, что в “Последних новостях” ничего о “Распаде атома” так и не было написано, никто не откликнулся на эту книжку, действительно очень важна для русской эмигрантской литературы, хотя сам Ходасевич написал большую рецензию в своей газете “Возрождение”.
Но вот эта книга, “Распад атома”, она связана с очень важными ощущениями, которые овладели Георгием Ивановым, да и не только Георгием Ивановым, перед войной. Вот Вейдле, один из противников Георгия Иванова, написал целую книгу “Умирание искусства”. А Георгий Иванов в “Распаде атома” написал о том, что если искусство сейчас и существует, то оно создается из расплава самых каких-то худших переживаний, “из тяжести недоброй”, говоря словами Мандельштама, и что искусство, в первую очередь, не выполняет своей основной функции, оно не спасает человека. То есть, при помощи искусства, при помощи культуры спастись нельзя. И вот такой скорбный плач о культуре он написал, это действительно была поэма в прозе, как ее назвал не без ехидства Ходасевич, а Георгий Иванов, собственно, принял это определение, он потом сам говорил о своей книге “Распад атома” как о поэме в прозе.
И нужно сказать, что это была тоже очень честная позиция, он ее с вдохновением написал, ему очень нравилась эта книжка, но, написав “Распад атома” Георгий Иванов вообще замолчал, после этого он собирался навсегда оставить искусство. И действительно, после книги “Распад атома” ни одного стихотворения, ни одного текста Георгия Иванова не появлялось до самого 45-го года. Так что для него эта книга была выстраданной, важной, я думаю, что она действительно очень важна для нашей культуры, для понимания того, в какой кризис может загнать культуру отношение к жизни как к катастрофе, отношение такое апокалиптическое, которое свойственно не только художникам, но оно свойственно и многим людям, мыслящим религиозно. Все мы, особенно в России, любим поджидать конец света, и некоторые проникаются этими чувствами настолько глубоко, что пишут такие вещи, как “Распад атома”. И действительно, что важно, за этим у Георгия Иванова последовало действие, и очнулся он от этого только после еще более глубокого кризиса, связанного со Второй мировой войной и собственным крахом всех своих просто бытовых и других надежд.


Иван Толстой: Благодаря своей жене Георгий Иванов до войны был материально совершенно благополучен, тем не менее, он пишет книгу, полную отчаяния художника, переживающего тотальный духовный кризис. Не парадоксально ли, что этот распад никоим образом не коррелирует с его материальным благополучием? Какой насмешливый ответ тем, кто считает, что художник страдает, находясь в стесненных обстоятельствах, и благодушествует, когда он обеспечен, не правда ли?

Андрей Арьев: Вы сами и ответили уже на этот вопрос. Для Георгия Иванова такая первичная сторона, материальная сторона жизни практически не значила ничего, хотя он ее очень любил и, конечно, он любил всяческие застолья (“Над розовым морем вставала луна, во льду зеленела бутылка вина….”), все это он ценил еще с юных лет, со времен “Бродячей собаки”, но он знал, что это все-таки не главное для поэта, не главная сторона жизни. Ведь он прекратил жить как поэт, но он продолжал общаться со всеми в конце 30-х годов, и жил шикарно достаточно, и получал от этой стороны жизни удовольствие, но знал, что на самом деле его основная жизнь это жизнь поэта, он был воплощением вот этой поэтической мысли. И для него главные были ценности внутренние, ценности внутреннего бытия.
А лирика, что такое есть лирика? Лирика и есть выражение ценностей внутренней жизни. И вот с этими ценностями, как ему казалось, приходится расстаться, потому что именно, может быть, даже и в благополучии, понятно, что ничего хорошего для внутренней жизни вся эта веселая жизнь, все эти прелести легкие бытия не дают. Так что вот это очень характерно и важно, что именно в такой момент полного благополучия Георгий Иванов пытался покончить с собой как поэт.


Иван Толстой: Андрей Юрьевич, в какую сторону эволюционировал послевоенный Иванов?

Андрей Арьев: Ну, послевоенный Иванов, конечно, отличается от довоенного. Есть его сборник “Розы”, который вывел его на одно из первых мест в русской эмигрантской поэзии, в 1931 году он был издан, но потом, как мы только что говорили, он вскоре совсем замолчал, после “Распада атома”. И после войны, когда наступил полный внешний крах, оказалось, что какие-то внутренние силы все-таки еще есть. Эта возможность в полной нищете прорыва к свету, она и привела Георгия Иванова к мысли о том, что вечное это внутри него, вот капля света, которая внутри человека, где-то в глубине, на самом дне сознания содержится, вот она и есть то, о чем человек должен думать. И вот в одном из стихотворений он, кстати, замечательно написал об этом на примере собственной судьбы, вспоминая свои юные годы и думая о том, что же все-таки поддерживало его всю жизнь.


Ветер с Невы. Леденеющий март.
Площадь. Дворец. Часовые. Штандарт.

…Как я завидовал вам, обыватели,
Обыкновенные люди простые:
Богоискатели, бомбометатели,
В этом дворце, в Чухломе ль, в каземате ли
Снились вам, в сущности, сны золотые…

В черной шинели, с погонами синими,
Шел я, не видя ни улиц, ни лиц.
Видя, как звезды встают над пустынями
Ваших волнений и ваших столиц.


Вот эти звезды над пустынями, стоящие перед поэтом, казались для него важнее всего, вот этот прозреваемый внутренним ощущением свет. И действительно Георгий Адамович, хотя он был с Георгием Адамовичем тоже в очень плохих отношениях, в конце своей жизни совершенно правильно написал в одной из статей, что главное в этих стихах - это то, что все они - какая-то интуиция о свете. Вот эта интуиция о свете привела к созданию замечательных стихотворений, причем, по форме, так сказать, по предмету описания иногда даже почти что нигилистических, но, тем не менее, этот свет всегда у него брезжит, тот свет, который тьма не может обнять.


Иван Толстой: Последний вопрос - о неизвестном Иванове. Какие находки ждут архивиста? Что не опубликовано? Что и не найдено?

Андрей Арьев: В последние годы жизни, когда он был в Йере, на юге Франции, в этом доме для престарелых, Георгий Иванов пытался писать новые “Петербургские зимы”. Новые, но не совсем новые, потому что он хотел убрать всю эту такую легкость, игру, элемент выдумки, который сопутствовал “Петербургским зимам”, который делает их действительно замечательным произведением, тем произведением, в котором иногда вымысел убедительнее фактов, что и должно быть в художественном произведении. Так вот, Георгий Иванов хотел все-таки эту художественность убрать и написать настоящие “Петербургские зимы” о том, чем был хорош и чем был трагичен Петербург, он считал себя всю жизнь петербургским поэтом, даже последним петербургским поэтом, и вот он хотел написать мемуарного типа книгу о Петербурге, о том мире, который он немного легкомысленно уже описал в “Петербургских зимах”. И он во многих письмах упоминает об этом, и Берберовой он пишет, что он хочет написать такую книжку, и Роману Гулю, называет даже по-разному: “Иллюзии и легенды” или “Жизнь, которая мне снилась”. Вот до сих пор ни в каких архивах такой книжки найти не удалось, я думаю, что он ее не написал, потому что одно дело - такие прекрасные замыслы, другое дело - их воплощение.
Стихи Георгий Иванов писал как бы непроизвольно, они ему давались сами, а тут нужно было трудиться. А в последние годы он был еще и к тому же болен и для того, чтобы написать такую книгу, ему просто не хватило сил и, если говорить о том, что еще можно дать к наследию Георгия Иванова, что можно найти в архивах, то я думаю, что, в первую очередь, это только приписка. Но переписка замечательная, потому что я сейчас в этой книжке некоторое количество писем его к Роману Гулю опубликовал, а на самом деле их огромное множество, всего около 250 писем вся эта переписка между Романом Гулем и Георгием Ивановым содержит. И вот мы сейчас с одним итальянским славистом хотим издать всю эту переписку и издадим ее, уже осталось немножко нам ее доработать. Это необыкновенный кладезь литературных сведений, всяких литературных историй, которые могут заинтересовать любого читателя, не только о специалиста, о жизни эмиграции, но и не только о жизни эмиграции, потому что Георгий Иванов постоянно вспоминает о Петербурге, постоянно вспоминает всяческие истории, которые случались с ним и с его друзьями и недругами в эти годы предвоенные в Петербурге. Кроме этой переписки, которая, слава богу, известна, она в Йельском университете хранится, то есть, ее оригиналы, ее очень трудно было расшифровать, потому что у Георгия Иванова был безумно плохой почерк , особенно в последние годы, когда он был болен, и кроме этого я знаю, что существуют еще некоторые письма, которые просто сейчас не достать.
Но вы знаете, что когда архивы не государственные, а частные, то частный владелец имеет право давать или не давать то, что у него есть. И вот в частных руках находятся, например, его письма к Николаю Ульянову, а Николая Ульянова, одного из немногих, Георгий Иванов выделял из Второй волны русской эмиграции. Вот Николая Ульянова и Владимира Маркова. Письма к Владимиру Маркову, тоже, кстати, очень интересные, опубликованы, а вот письма к Ульянову до сих пор не доступны даже к прочтению, не только к публикации.
Потом исчезла переписка Георгия Иванова с Одоевцевой. Они часто были не вместе и, естественно, Георгий Иванов ей писал, и эти письма были бы крайне интересны. Ни одного письма до сих пор не обнаружено. Так что, если что-то и всплывет, то я думаю, что это незначительные какие-нибудь альбомные стихотворения, варианты каких-то стихотворений и, что самое интересное, эти письма, потому что эта эпистолярная культура на наших глазах умирает из-за интернета, из-за всех этих имейлов, которые мы пишем ежедневно, и вроде был переписка в десятки, в тысячи раз возросла по сравнению с доинтернетовскими временами, но эпистолярная культура умирает, а вот это один из последних образцов великой эпистолярной культуры.
Потому что ведь на самом деле мне иногда кажется, что письма Тютчева гораздо интереснее, чем его политическая проза и публицистка, и письма Тургенева порой гораздо лучше, чем его даже прославленная проза, или письма Алексея Константиновича Толстого, и там вообще была эпистолярная великая культура, вот она на наших глазах умирает и хотелось бы представить ее в каком-то еще расцвете и этот расцвет во многом связан с закатом ее. Один из последних замечательных авторов писем - это Георгий Иванов.


Иван Толстой:

Что-то сбудется, что-то не сбудется…
Перемелется все, позабудется…

Но останется эта вот, рыжая,
У заборной калитки трава!

…Если плещется где-то Нева,
Если к ней долетают слова –
Это вам говорю из Парижа я
То, что сам понимаю едва.

http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2010/6/sh18.html

КНИЖНАЯ ПОЛКА ВАЛЕРИЯ ШУБИНСКОГО

А.  Ю.  А р ь е в. Жизнь Георгия Иванова. Документальное повествование. СПб., «Звезда», 2009, 514 стр. («Русские поэты. Жизнь и судьба».)

Наверное, правильнее было бы назвать эту книгу (представляющую собой уже вторую биографию одного из больших поэтов Серебряного века; первая, написанная В. П. Крейдом, вышла несколько лет назад в серии ЖЗЛ) «Иванов: жизнь в искусстве».  Основное внимание биографа уделено профессиональной деятельности поэта, его литературным делам и взаимоотношениям, а не его противоречивой и колоритной личности. Это делает книгу, возможно, менее интересной для массового читателя, зато еще более ценной для специалистов.

Чего стоит хотя бы полный (или практически полный) свод критических отзывов о публикациях Иванова, плод большой и истовой работы исследователя. Единственное, что смущает, — порою чрезмерно эмоциональный и оценочный тон публикаторских комментариев: «Шаблонным — и намеренно шаблонным образом оценил „Розы” Владимир Вейдле. Поклонник Ходасевича (и в угоду ему) <…> занялся самой обычной спекуляцией <…>». И неудобно так писать об одном из лучших русских критиков XX века (впоследствии, как сам же Арьев указывает, Иванова оценившем), и странно выглядит живая полемика с текстами восьмидесятилетней давности. Интересные и парадоксальные сюжеты, связанные со взаимными оценками писателей, были бы, может быть, еще ярче и острее, если бы биограф, щадя своего героя, порою не опускал неприятных для его памяти деталей. Например, того, что «беспрецедентно грубая заметка» о Набокове написана в ответ на неблагоприятный отзыв того о романе Ирины Одоевцевой, жены Иванова (характерное для круга «Чисел» смешение литературы и житейских отношений!); или того, что статья «К юбилею Ходасевича», в которой Ивановым были «окончательно сведены счеты» с главным соперником, была напечатана под псевдонимом, совпадавшим с именем реального писателя (публиковавшегося в одной с Ходасевичем газете)… Поведение другой стороны тоже было далеко не безупречным. Знать все это надо: иначе накал полемики, которую вели между собой парижские русские литераторы, до конца не понятен.

Детали «житейской» биографии, в том числе новые, важные и интересные (чего стоят история гибели отца поэта, который покончил с собой, предварительно застраховав свою жизнь, или подробности пребывания Иванова в кадетском корпусе, или его попытка выехать за границу в 1918 году якобы для воссоединения с первой женой), поневоле оказываются как бы «на полях» творческой жизни, а зачастую опускаются в сноски. Что ж, таков выбор автора, и таков жанр книги. Хотелось бы только (опять же) чуть большей откровенности; попытки иногда немного «пригладить» Иванова оборачиваются несправедливостью в адрес его современников. Бенедикт Лившиц, в «Полутораглазом стрельце» пустивший высокомерно-язвительную стрелу в адрес «Жоржиков Ивановых» и «Жоржиков Адамовичей», не знал, что вышло позднее из этих эстетов. Но автор «Жизни Георгия Иванова» хорошо знает, что Лившиц — большой поэт, ни в чем не предавший своей молодости, и мемуарист более добросовестный, чем сам Иванов. Cтоит ли обвинять его в «разнузданных инсинуациях»? (Кстати, в чем инсинуации? «Греческие вкусы», как деликатно выражается Арьев, молодого Иванова — факт несомненный и общеизвестный.)

Наконец, большой подарок читателю — собрание писем Иванова, приложенное к книге. Особенно хороши поздние письма к Роману Гулю — как психологический документ, источник биографических фактов (нуждающихся, само собой, в проверке) и затекстовой комментарий к тогдашним стихам. Комментарии Арьева, как всегда, подробны и точны.

Под тяжестью «двойного бытия»

АНДРЕЙ АРЬЕВ. ЖИЗНЬ ГЕОРГИЯ ИВАНОВА: ДОКУМЕНТАЛЬНОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ. – СПб.: ЖУРНАЛ «ЗВЕЗДА», 2009.

Автор этой книги, писатель и литературовед Андрей Арьев, рассказывает такой случай из жизни своего «героя»: в ранней юности, учась в кадетском корпусе, тот видел странный сон – божественный голос прочитал над ним стихотворение «Выхожу один я на дорогу». Не этот ли «голос» сопровождал потом Георгия Иванова по жизни – не дал доучиться в кадетском корпусе, помешал заняться каким-либо практическим делом, начать зарабатывать деньги, чины, положение?..

Шестнадцатилетним юнцом, с подачи Александра Блока и Николая Гумилева, бросился он в «волны» поэзии и до конца своих дней так из них и не выплыл; кстати, первый стихотворный сборник 17-летнего поэта назывался «Отплытие на остров Цитеру». Писанье стихов было практически единственным занятием, к которому Г.И. чувствовал себя способным, но жизнь и быт требовали его присутствия здесь, на земле. И вот тут придется сказать, что, по общему признанию, этот юноша с «майоликовым» лицом – впоследствии красногубый денди, слегка шепелявящий, с аккуратным пробором, завсегдатай богемных сборищ «Бродячей собаки» и «Привала комедиантов», а после эмиграции, в 50-е годы, жилец французских «старческих домов», – был человеком непростым, тяжелым...

Извечный разлад бытия и быта...

Но обратимся к книге Арьева. Надо сказать, что питерский исследователь оказался в непростой ситуации: два года назад в серии ЖЗЛ вышла книга Вадима Крейда «Георгий Иванов»[2]. И если «объект» штудий у авторов совпал, то их книги получились разные, каждая со своим направлением. Крейд, как кажется, сосредоточился на жизненной канве, литературных обществах и изданиях, взаимоотношениях героя с поэтической братией, для Арьева же важнее было проследить становление поэта, определить его «место» на поэтическом Олимпе, дать свое толкование его стихам и прозе. Книга Арьева к тому же снабжена тремя важными разделами. В качестве Послесловия в ней дается критический обзор всех откликов на книги Георгия Иванова, начиная с «Отплытия на остров Цитеру» (1911) и кончая последним посмертным поэтическим сборником «1943-1958. Стихи», выпущенным американским издательством «Нового Журнала» (1958). В двух Приложениях помещены антология стихотворений Георгия Иванова и его избранные письма, часть из которых публикуется впервые. Об этих весомых дополнениях скажу особо, а сейчас сосредоточусь на том новом, что преподносит нам книга исследователя.

И первое: берутся под сомнение изначально сообщаемые самим поэтом факты его биографии: родовое гнездо (вместо имений Пуки и Студенки Арьев склонен называть имение Гедройцы под Вильной), роскошь и богатство дома («был как все мы, из той же средней офицерской среды», – цитирует Арьев однокашника Георгия Иванова), восходящая к крестоносцам голландская фамилия матери (баронессы Веры Бир-Брау-Брауэр ван Бренштейн – в Нидерландах подобной аристокрастической фамилии не было,– пишет дотошный Арьев), учился в кадетском корпусе до 6-7-го класса (ушел из корпуса в 5-м классе – поправляет своего героя Арьев)[3]. Вывод исследователя: «Вполне в духе эпохи поэт стилизовал свою биографию, размывал ее контуры...»[4].

Второе. Был ли Георгий Иванов акмеистом? Весь пафос арьевской книги направлен на утверждение: Георгий Иванов, уходя от Блока в сторону Гумилева, провозгласившего акмеизм и назначившего «акмеистами» шестерку поэтов (Гумилев, Городецкий, Ахматова, Мандельштам, Зенкевич, Нарбут), в итоге пришел-таки к «символизму» Блока, а вернее, к своему собственному стилю, не ограниченному рамками одного литературного направления. Убедительно, на мой взгляд, звучит и отказ Арьева от «формулы акмеизма»: А = А, выдвинутой Мандельштамом и подхваченной в монографии Крейда[5]. Оппонент резонно утверждает, что для «выражения сути лирической поэзии серебряного века» пригодна другая формула: А = Б. Сообщницей лукавого исследователя выступает акмеистка Ахматова, говорившая, что «цель поэзии – таинственна».

Мне этот спор, честно говоря, напомнил самого прозаического из всех Дон Жуанов – мольеровского, исповедующего в жизни только один принцип: «дважды два – четыре». У Георгия Иванова, плохо знающего арифметику (образование «ниже среднего»), но бывшего «своим» в школе поэзии, получилось бы пять, а может быть, шесть...

Оба автора говорят о «негативизме» как отличительной черте творчества Г. И.

У Арьева эта черта обозначена ученым словом – «апофатика». В 1916 году Ходасевич написал, что Георгию Иванову не хватает какого-нибудь несчастья, чтобы стать большим поэтом[6]. В стихах позднего Иванова, с которым как раз и случилось то, что «нагадал» ему Ходасевич – а исход из России стал «роковым» для него событием, – в стихах этого нового, уже «эмигрантского» поэта добро проповедуется «враждебным словом отрицанья». За плотной пеленой «зла» «добра» можно не разглядеть. Более того, Арьев в полемике с Крейдом проблему заостряет: «Георгий Иванов “сияние” прозревал, свидетельствовал же о “неизбежности пораженья”»... И как тут не вспомнить страшную ивановскую прозу, порожденную предельным отчаянием и озаглавленную со вселенским замахом «Распад атома» (1938). В этой своей безумной решимости достичь «последней черты» Иванов – несомненный ученик Блока.

Но не только «Распад атома» обозначил начало Георгия Иванова как поэта «катастрофы». Хрестоматийными в этом смысле стали стихи 1930-го года:

Хорошо, что нет Царя,

Хорошо, что нет России,

Хорошо, что Бога нет... –

Только желтая заря,

Только звезды ледяные,

Только миллионы лет.

Хорошо – что никого,

Хорошо – что ничего,

Так черно и так мертво,

Что мертвее быть не может

И чернее не бывать,

Что никто нам не поможет

И не надо помогать.

У Арьева найдем великолепный анализ этого крика – не взывающего о помощи, а с необъяснимой радостью возвещающего гибель. Конечно, уместно здесь вспомнить и «Благодарность» Лермонтова, и ахматовское «Я пью за разоренный дом»; исследователем точно замечено, что стихотворение является «двойным» ответом и на «октябрьскую» поэму «Хорошо!» (1927) Маяковского, и на его самоубийство, последовавшее как раз в год написания ивановского «Хорошо!» (1930). А там, внутри поэмы Маяковского, – еще один рефлекс: Блок, греющийся у костра с солдатами и «благословляющий» своей репликой «Очень хорошо» конец старой, «блоковской» России.

Хочу добавить еще несколько соображений. Первые три восклицания (нет Царя, нет России, нет Бога) констатируют полное и абсолютное разрушение прошлого, воплощенного в известном трехчлене «За Бога, Царя и Отечество!» Эти восклицания по интонационной беззаботности сродни детской считалке или «речевке». Примерно с такой же детской «наивностью» начинается рассказ «Мальчик Мотл» у Шолома Алейхема: «Мне хорошо – я сирота». Дальнейшее же движение стихотворения – «погружение во тьму», в ощущение оставленности среди ледяной и обезбоженной Вселенной – это уже взрослое «рефлектирующее» сознание, заставляющее вспомнить эсхатологическую лирику Блока, о чем убедительно пишет Арьев. Только к его словам о «диалоге» с Блоком добавлю также и спор, имея в виду поэму «Двенадцать»: «ученик» спорил с возникающим в ее финале Христом.

Во всякой биографической книге хочется найти человеческий портрет героя, с мелкими черточками характера, с пристрастиями, вкусами, чудачествами. И если в «академической книге» Крейда нет этих черточек, то у Арьева то там, то здесь на них натыкаешься. Портрет получается не буколический: не был Георгий Иванов из лучших человеческих экземпляров – злой, мстительный, неврастеничный, не слишком щепетильный там, где дело касалось денег, с ревнивым пристрастием относившийся к поэтическим соперникам – чего стоит хотя бы его статья «В защиту Ходасевича» (1928), приведшая к ссоре двух поэтов! В самом деле, не поздоровится от эдакой «защиты»: «Да, “Ходасевичем” можно “стать”... Но Ходасевичем – не Пушкиным, не Баратынским, не Тютчевым... не Блоком».

Не обходит Арьев молчанием и двусмысленную «дружбу» двух «Жоржиков», как называли неразлучную в начале 20-х годов пару Георгия Иванова и Георгия Адамовича. Аморализм, возведенный в дореволюционные годы в «поэтическую доблесть», тогда еще был в моде и не карался, как в позднейшую советскую эпоху. Но у Арьева же читаем, что Жоржик, осенью 1922 года оставивший Петроград (по странноватой командировке: составление репертуара для гостеатров), в ходе неуклонного поэтического взросления из поэта «без лица» превратился в эмиграции в того нового Георгия Иванова, которого не знала покинутая им Россия.

Жаль, что о Георгии Адамовиче в книге совсем мало; для него Арьев находит такие обозначения, как «загадочный друг», «изысканный друг и обходительный недруг». Именно с подачи Адамовича возник слух о «коллаборантстве» с немцами Георгия Иванова и его жены Ирины Одоевцевой, немке по отцу, оба проживали в годы войны в роскошном доме в Биаррице. И Крейд, и Арьев решительно отвергают версию «коллаборантства». Слух этот шлейфом вился за парой все послевоенные годы. Андрей Арьев приводит объективные доказательства того, что «коллаборанства» как такового не было.

В этой связи любопытно, что в обеих книгах опять поднимается закрытыйбыло историками вопрос об участии Гумилева в антисоветском заговоре Таганцева. Георгий Иванов в одном из писем подтверждает это участие, говоря, что сам спасся от лап ЧЕКА только потому, что был в «десятке» Гумилева, который никого не выдал.

В книге Арьева есть один поистине «детективный сюжет». В эмиграции бытовал слух, что до своего отъезда из России «Жоржики» на квартире Адамовича убили человека, чтобы завладеть его деньгами. Слух этот так мешал Георгию Иванову жить, что, примирившись в 50-е годы с Адамовичем, он взял у него расписку, что уехал из Петрограда осенью 1922 года: убийство, как считалось, произошло в феврале 1923-го. Но страшное событие (реальное или мнимое?) не отпускало. К тому же писать «воспоминания» подзадоривал Роман Гуль, ставший «эпистолярным другом» Георгия Иванова, печатавший его стихи (отдельно от всех прочих) в нью-йоркском «Новом Журнале». История эта не прояснена до сих пор, до конца ее не проясняет даже посвященная ей статья Андрея Арьева[7]; но могу свидетельствовать, что переписка на эту тему между Георгием Ивановым и Гулем (см. второе Приложение) порой напоминает сцены из Достоевского, где в не очень красивой – «провокативной» – роли выступает будущий редактор «Нового Журнала».

 В Приложении найдем письма к Роману Гулю, часть из которых впервые опубликована, остальные сверены с автографами (о своем почерке сам Иванов писал саркастически!), их даты уточнены. Письма к Гулю, Карповичу, Бунину, Берберовой, вкупе с исчерпывающими комментариями, я бы назвала настоящей энциклопедией русской эмиграции.

Арьев поразил своим вниманием к деталям, точным датам и к мало известным эмигрантским судьбам. Читатель может удостовериться, что роман «Герцогиня де Ла Вальер» вышел в 1804-м, а никак не в 1803-и, и узнать, что Г.И., сославшись на роман «Двенадцать стульев», перепутал его с «Золотым теленком». Кстати, любопытно, что Г.И. «советскую» литературу читал и был не согласен с эмигрантским критиком по фамилии Ульянов, утверждавшим, что в СССР «уже ледники» и русская литература существует только в эмиграции.

 Георгия Иванова и Одоевцеву после войны преследовала бедность, даже нищета. Пресеклись доходы от рижского имения отца Ирины Владимировны, сгорела дача, пришлось скитаться по богадельням, последняя из которых, «Босенжур», находилась под Тулоном, в местности по-средиземноморски прекрасной, но не дающей отдохновения больному, усталому и раздраженному сердцу. В письмах к Гулю – бесконечные просьбы о деньгах (а юношей не стеснялся просить взаймы, даже адресуясь к Блоку), мольбы прислать какой-нибудь одежонки и стимулирующего лекарства ледерплякс (судя по комментариям, «плацебо»). Надежда мужа и жены – только на него.

Но есть в этих письмах и другое. Служение поэзии, слегка высокомерное, но абсолютно четкое осознание своего значимого места в поэтической иерархии, равнение на «свои» стандарты: «Улучшал (стихи. – И.Ч.) имея в виду не напечатать у Вас или где, а чтобы включить в тот воображаемый посмертный или предсмертный том лучшего, что было мной сделано» (из письма к М.М. Карповичу, 1953). В этих письмах Г.И. порой оборачивается такой стороной, что не верится – он ли? Перед отъездом Нины Берберовой в Америку, в 1950 году, написал он ей прямо-таки поразительное письмо. Письмо прощальное – надежды увидеться не было. «И вот, прощаясь с Вами, я пользуюсь случаем сказать, что я очень давно со стороны, как бы это сказать... любуюсь Вами». И дальше после фраз о ее молодости, прелести следует: «Чего там ломаться, Вы, любя мои стихи (что мне очень дорого), считаете меня большой сволочью. Как все в жизни – Вы правы и неправы, дело в том, что “про себя” я не совсем то, даже совсем не то, каким “реализуюсь” в своих поступках...».

Увы, ни в книге Крейда, ни у Арьева не уделено должного внимания человеку, которого, судя по стихам и письмам (и по свидетельствам, например, Веры Буниной), Иванов очень любил. Говорю о «женщине его жизни» – Ирине Одоевцевой. А с каким постоянством Г.И. просит редакторов «польстить» «политическому автору» (так он называет жену за роман о Советах «Оставь надежду навсегда»), как старается пристроить ее сочинения, как горячо молит прислать ей «длинное платье» к Новому году (вспоминается Цветаева, тоже просившая Анну Тескову о «платье»). Любил, посвящал стихи – и последний сборник, так им и не увиденный, тоже посвятил ей. В поэтической антологии (первое Приложение) я не нашла известнейшего стихотворения, над которым витает «дух» Одоевцевой. Оно цитируется в ходе анализа, но хотелось бы, чтобы при следующем издании книги автор включил в антологию как его, так и другие шедевры из ивановского поэтического наследия. Хочу напомнить читателю эти удивительные стихи.

Распыленный мильоном мельчайших частиц,

В ледяном, безвоздушном, бездушном эфире,

Где ни солнца, ни звезд, ни деревьев, ни птиц,

Я вернусь – отраженьем – в потерянном мире.

И опять, в романтическом Летнем Саду,

В голубой белизне петербургского мая,

По пустынным аллеям неслышно пройду,

Драгоценные плечи твои обнимая.

Книга Арьева полемична, написана с филологическим изыском и эрудицией, слегка иронична по отношению к герою. Язык – особый, арьевский, с игрой слов, со старинным значением глагола «довлеть» и с такими фирменными словами, как «падшесть» и «макаберный». Портрет героя получился в чем-то сродни рембрандтовскому: возникающая из тьмы фигура, на чье лицо упал преобразивший его луч света... Думаю, что автор продолжит свои изыскания. Читателю было бы интересно познакомиться и с перепиской Одоевцевой, и с письмами, адресованными Георгию Иванову. Может быть, что-то прояснится и в кровавой истории на «Почтамтской, 20». Подождем.

[7]          Арьев А. Когда замрут отчаянье и злоба // «Звезда», 2008, № 8.

Несколько измерений биографии

Андрей Арьев. Жизнь Георгия Иванова: Документальное повествование. СПб.: Журнал “Звезда”, 2009.

Эта книга построена так, чтобы читатель не просто следовал за мыслью автора, а несколько раз проходил сквозь жизнь ее героя. Открывается она собственно повествованием, но им далеко не исчерпывается. “Вместо послесловия” к нему следует раздел “От книги к книге”, где представлены друг за другом все прижизненные книги Георгия Иванова с обзором критической литературы о них. С 1912 по 1958 год мы вновь прослеживаем всю его творческую жизнь, представленную в критических обозрениях. Следом идет биографическая канва — хронология важнейших событий от рождения до уже посмертного — последнего сборника стихов, появившегося в свет через месяц после смерти, и перезахоронения праха на кладбище Сен-Женевьев де Буа. За ней небольшая подборка стихов 1909—1958 годов. И в завершение — 49 писем 1911—1958 годов к самым разным корреспондентам. Тем самым жизнь вырисовывается не как поступательное движение от появления на свет до прощания с ним, а как постоянное возвращение к одному и тому же и движение по разным путям, которые в совокупности создают общее впечатление о жизни одного из самых загадочных русских поэтов.

Не так давно Андрей Арьев выпустил самое полное собрание стихотворений Георгия Иванова с предисловием, комментариями, разночтениями и всем, что должно быть в издании “Библиотеки поэта”. Теперь перед нами многослойная биография. Насколько известно, следующим шагом должно стать издание переписки Иванова. Так поэт, долгие годы отлученный от читателя на своей родине, да и на чужбине известный не cтоль широко, как хотелось бы, возвращается в русскую литературу уже полноправным ее творцом. Конечно, автор этой книги далеко не первый, кто издает Иванова и пишет о нем: были многочисленные публикации Вадима Крейда, было трехтомное собрание сочинений под редакцией Е.В. Витковского, Г.И. Мосешвили и того же Крейда (к тому же издавшего две отдельные книги об Иванове, одну в Америке, другую в серии “Жизнь замечательных людей”), несколько сугубо научных изданий, кое-что еще, — но все-таки деятельность Арьева заслуживает самых высоких оценок.

Почему это можно утверждать? Ну, прежде всего потому, что книга настроена на высокую степень точности. Возьмем для сравнения книгу В. Крейда — книгу, много лучшую большинства его публикаций, — и без особенного труда поймем, в чем состоит разница между ними.

Арьев несколько суховат, но за этой сухостью стоит твердое знание. А Крейд беллетристичен и этим как будто привлекателен. Вот, скажем, главка о Сологубе: “Последний раз они свиделись в сентябре 1922 года. За несколько дней до своего отъезда за границу Георгий Иванов пришел на Разъезжую, 31, попрощаться”. Все легко и изящно, если забыть, что с осени 1921 года Сологуб жил совсем не на Разъезжей, а на набережной Ждановки. Или о превратностях судьбы, постигших Иванова с Одоевцевой в Биаррице: Крейд несколько раз упоминает местную газетку, но совершенно явно никогда ее не видел. А Арьев видел и понял, что таится за рассказами о коллаборационизме Иванова. Или о послевоенных годах читаем у Крейда: “Печататься Георгию Иванову было негде. Ведь не в “Русских новостях”, газете парижской, но настолько просоветской, что прозвали ее ”Московскими новостями””. А Арьев открыл не “Русские новости”, а парижскую газету с еще более выразительным названием “Советский патриот” и нашел там стихи Иванова. Сравните: краткая биографическая канва в книжке Крейда составляет 5 страниц, а в книге Арьева — 26. Но, может быть, самое главное — что автор рецензируемой книги пошел не по опробованному многими и многими пути, сравнивая Иванова прежде всего с литературными “генералами”, а попытался понять дух эпохи, увиденной во всех ее мелочах, до забытых всеми поэтов и событий. И сразу же открылось очень многое. Первый раздел книги стал повествованием не только о поэте Георгии Иванове, но и вообще обо всей эпохе Серебряного века, а потом и обо всей культуре русской эмиграции.

Наверное, далеко не все будут готовы согласиться с этими характеристиками, и прежде всего оценками. Ну, например, с такими, об акмеизме: “О каком литературном течении вообще может идти речь, если оно состоит из троих приятелей? Пусть даже шестерых!” Ну, если просто из троих приятелей, то не может. Но если эти “приятели” — Ахматова, Мандельштам и Гумилев, то стоит, пожалуй, задуматься. Несколькими годами позже задорная литературная группа выкрикнула:

Над миром высоко гнездятся
Асеев, Бобров, Пастернак,

— и до сих пор ее помнят, хотя Асеев и Бобров несравненно ниже Ахматовой и Гумилева. Или обэриуты — Хармс, Введенский, Заболоцкий и примкнувший к ним Вагинов, вот и весь состав. А в эгофутуристах, по большому счету, был только Игорь-Северянин, но вряд ли кто посмеет сказать, что их на литературной карте нет. Чуть дальше читаем у Арьева: “Акмеизм — это опростившийся, соскальзывающий к реализму символизм. И не более того”. Ну да, если смотреть с точки зрения Георгия Иванова тех лет, то так оно и получается. Но если понять акмеизм как динамическую систему, не прекратившую существование в 1914 или 1916 году, а развивавшуюся и давшую зрелых Ахматову и Мандельштама, то, пожалуй, стоит задуматься.

Вообще в этой книге время от времени Иванов кажется слишком приподнятым, поставленным в центр поэтического мироздания. Это явление понятное (и в данном случае, пожалуй, простительное: очень большой поэт только получает то, что мы ему задолжали), но все-таки можно оспорить такое, например, утверждение: “Широко печатавшимся в журнале (речь идет о суворинском “Лукоморье”. — Н.Б.) Сологубу или Кузмину Георгий Иванов не уступал ни в пафосе, ни в патриотической ангажированности”. Насчет пафоса и ангажированности спору нет. Но ведь и какой-нибудь Алексей Липецкий не уступал. В то же время в довольно халтурных “лукоморских” стихах Кузмина все-таки иногда просвечивало что-то живое, чего военная поэзия Иванова была лишена начисто. Он в чем-то напоминал Михаила Булгакова начала двадцатых годов: тот, сочинив за полчаса фельетон для “Гудка”, шел домой писать “Белую гвардию”. Разница только в том, что своей “Белой гвардии” у Иванова не было.

Нам кажется, и кажется в полном согласии с хором русской критики, что ранние книги Иванова (до “Садов” и новых стихов “Лампады” включительно) лишь ставили ему руку, учили мастерству, которому суждено было развернуться значительно позже. В рабочих тетрадях того же Михаила Кузмина остались упражнения в форме стиха, которые он не выпустил в печать. Иванов — выпускал. Никакого упрека в этом нет, но и судить о его поэзии стоит, только учитывая этот факт. Может быть, учитывая и то, что в число первостепенных русских поэтов он попал только в эмиграции. Участник Серебряного века, по-настоящему он открыл его, когда тот уже закончился. Потому в его рассказах о петербургском прошлом так много анекдотов, да и, прямо скажем, вранья. Поэтому его стихам нужно было отделиться от непосредственного окружения, чтобы стать по-настоящему замечательными. Ведь это окружение он не слишком отчетливо понимал, а только прислонялся к нему. Ну да, он сохранил для нас драгоценные подробности из жизни многих людей того литературного поколения, но эти подробности не сведены воедино. “Петербургские зимы” — очень благодатный материал для читателей, но не тех, кто был свидетелем происходившего, а для нового поколения, и неслучайно “Зимы” по-настоящему были восприняты только во втором издании, в начале 1950-х годов.

Впрочем, все сказанное здесь — предмет, скорее, не для аргументированного спора, а лишь для выяснения того, кто и как видит эпоху и место поэта в ней. Андрей Арьев явно имеет не меньше оснований для того, чтобы настаивать на своей правоте, чем автор рецензии. Нам же было важно указать и на возможность другой точки зрения относительно того же предмета.

Зато остальные части книги не вызывают на споры. Да, наверное, мелкие помарки есть и там, но по большей части они действительно мелки и действительно не снижают общего чрезвычайно положительного впечатления от всей книги. Разве что хотелось бы вступиться за Н.Е. Андреева, рецензия которого на “Портрет без сходства” заслужила обидные слова: “Как всегда у таких, явно советской школы диалектиков, нужно…” и так далее. Нет, Николай Ефремович не был диалектиком советской школы, и об этом свидетельствуют многие его статьи. Не понял он книги Иванова — наверное, да. Рецензия нуждается в должной оценке — тоже да. Но только в должной, без приписывания лишних грехов.

Но хронологическая канва жизни и творчества Иванова, его стихи и письма не вызывают у нас никаких возражений. Они сделаны любовно, толково и со знанием дела. Факты проверены, откомментировано то, что должно быть откомментировано, автор не встает на сторону своего героя, что часто бывает, а старательно соблюдает объективность. Но самое существенное здесь — то, что эти три раздела показывают нам те грани Иванова, которые только слегка затронуты в основном жизнеописании. Мы видим и совсем юного, запечатлевшего себя в письмах к А. Скалдину, и робкого корреспондента Блока, и достойного собеседника Бунина, Ходасевича, Иванова-Разумника, и несколько распоясанного автора писем к Роману Гулю.

Тем самым книга Андрея Арьева приобретает довольно редкостный характер: вместо того чтобы подавлять читателя своей единственной логикой и определенным подбором фактов, она дает ему возможность самому поучаствовать в создании биографии Георгия Иванова, поспорить с теми оценками, которые он только что прочитал. Это редкостное качество стоит только приветствовать, а книгу — рекомендовать читателям.

Н.А. Богомолов

 

1 См. в кн.: Богомолов Н.А. Вячеслав Иванов в 1903—1907 годах: Документальные хроники. М., 2009.

  2 См.: Массимо Маурицио. “Беспредметная юность” А. Егунова: Текст и контекст. М., 2008.

http://magazines.russ.ru/znamia/2010/4/bo25.html