А р и а д н а  Э ф р о н. История жизни, история души. Том 1. Письма 1937 — 1955. Том 2. Письма 1955 — 1975. Том 3. Воспоминания. Проза. Стихи. Устные рассказы. Переводы. Составление, подготовка текста, подготовка иллюстраций, примечания Р. Б. Вальбе. М., «Возвращение», 2008, 1192 стр.

 

Имя Ариадны Эфрон (1912 — 1975) оказалось причастным к русской поэзии еще в ту пору, когда она была ребенком. В сознании нескольких читательских поколений оно неразрывно соединилось с именем ее матери, желавшей видеть в малолетней Але свое подобие, alter ego. В стихотворном сборнике «Психея. Романтика» (Берлин, 1923) Марина Цветаева предприняла удивительную, едва ли не единственную в истории литературы, попытку: слить собственный голос с голосом своей дочери. Сборник открывается циклом «Стихи к дочери», а завершается разделом «Психея. Стихи моей дочери». Слово «Психея» поставлено неслучайно: душа, по Цветаевой, не имеет возраста.

Сказалась ли в этих безыскусных, но в то же время своеобразно поэтических строках семилетней Али «рука Марины» — судить трудно. Однако сохранившиеся письма Ариадны тех лет, а также свидетельства современников позволяют говорить о ее невероятно ранней духовной зрелости: «...видит ангелов, пишет мне письма, самые красивые из девических писем, какие я только получал когда-либо в жизни, и пишет стихи, совершенно изумительные», — вспоминал Бальмонт (речь идет о Москве 1920 года)^[4]. Некоторые из этих писем сохранились. «Марина живет как птица: мало времени петь и много поет», — сообщает, например, Ариадна о своей матери 30 августа 1921 года в письме к Е. О. Волошиной^[5].

Таким было начало ее жизни, предвещавшее необыкновенную, творческую судьбу.

 

Внимание к подлинной и весьма драматической судьбе Ариадны проявилось в 1960-е годы — поэзия Марины Цветаевой, медленно возвращаясь к российским читателям, побуждала вспомнить о ее дочери. Скудные сведения о жизни Ариадны, известные в основном лишь узкому кругу московской и ленинградской интеллигенции, сводились в то время к следующему: покинула Россию в 1922 году вместе с матерью; училась во Франции живописи; вернулась в СССР в 1937 году; арестована в 1939-м; шестнадцать лет провела в лагерях и ссылках; после реабилитации живет в Москве или Тарусе; переводит французских поэтов; занимается наследием Марины Цветаевой.

Она всегда воспринималась как дочь. Этому способствовали и воспоминания самой Ариадны: между 1967 и 1975 годами в советскую печать пробились три фрагмента («Самофракийская победа», «Страницы воспоминаний» и «Страницы былого»). Все они были посвящены матери и, наряду с воспоминаниями Анастасии Цветаевой, публиковавшимися в 1960 —1970-х годах, заложили основу для воссоздания цветаевской биографии.

Ситуация изменилась в конце 1980-х годов. Среди имен, наново открытых в ту пору для русского читателя, было и имя Ариадны Эфрон. Огромное впечатление произвели своей значительностью письма Ариадны к Борису Пастернаку^[6]. В 1989 году появилась — с подзаголовком «Воспоминания дочери» — первая книга, содержавшая, помимо собственно воспоминаний Ариадны Сергеевны, ее записи разных лет, письма к четырнадцати корреспондентам (в основном — выдержки) и богато иллюстрированная ее рисунками и акварелями^[7]. Одновременно в журнале «Нева» появились письма А. С. Эфрон к Е. Я. Эфрон и З. М. Ширкевич, подготовленные Р. Б. Вальбе^[8].

Последующие годы принесли немало новых открытий. Фигура Ариадны обозначилась в полный рост; стали печататься ее оригинальные произведения (очерки и рассказы), а также посвященные ей воспоминания^[9]. В 1996 году была издана составленная Р. Б. Вальбе книга «А душа не тонет...», состоявшая из писем к семнадцати корреспондентам за 1942 — 1975 годы, опубликованных достаточно полно, многочисленных иллюстраций (фотографий и рисунков) и ранее неизвестных дневниковых записей и воспоминаний («Записки о поездке по Енисею», «Попытка записей о маме» и «Воспоминания о Казакевиче»^[10]). Письма Ариадны к Б. Л. Пастер­наку в этом издании отсутствовали. В 2003 году — еще одна значительная публикация: «Марина Цветаева в письмах сестры и дочери»^[11]. И наконец — рецензируемый трехтомник, суммирующий многолетнюю изыскательскую работу Р. Б. Вальбе и обогащенный новыми материалами^[12]. Число корреспондентов увеличилось до тридцати пяти; расширились и хронологические рамки: первые документы восходят к 1937 (а не к 1942-му!) году. Это обстоятельство принципиально отличает рецензируемый трехтомник от предыдущих изданий. Ибо в Ариадне 1930-х годов, какой она была до ареста, трудно узнать другую Ариадну, известную ныне по письмам 1940-х годов и более поздним.

 

Письмо к В. И. Лебедеву, которым открывается трехтомник (от 27 января 1937 года), переносит нас в 1936 год — последний год ее эмигрантской жизни. Ариадна признается в том, что окончательно выбрала свой дальнейший путь: профессию художника и судьбу возвращенца.

Ее первые дни и недели в Москве, работа в журнале «Revue de Moscou», первые репортажи в парижский просоветский журнал «Наша родина» (на русском языке), первые письма к друзьям и знакомым — поразительны с точки зрения современного читателя. Ариадна буквально захлебывается от восторга:

«В течение первых дней я, кажется, только и делала, что бегала по улицам и смотрела, смотрела, смотрела, никак не могла наглядеться да и не нагляделась и по сей день. <...> А как здесь знают и любят Пушкина! <...> Учатся, работают, читают и ходят в театр решительно все. <...> И в Париже я не видала такого количества великолепных гастрономических магазинов, булочных, кондитерских, и такого количества покупателей в них, как здесь. <...> А детей здесь — невероятное количество. Самых замечательных детей в мире. <...> Великая Москва, сердце великой страны!»

И — ошеломительный заключительный аккорд:

«На моих глазах Москва провожала Марию Ильиничну Ульянову, сестру и друга Владимира Ильича. На моих глазах Москва встречала полярников, шла навстречу детям героической Испании <...>. На моих глазах Москва расправилась с изменой» (I, 15 — 17)^[13].

Комментатор не поясняет последней фразы. Между тем речь идет о приговоре Верховного суда по делу о так называемом «военном заговоре»; крупнейшие советские военачальники (Тухачевский, Уборевич, Якир и др.) были расстреляны «за шпионаж и измену родине», а в советской печати — как раз в июне 1937 года — поднялась очередная истерическая волна: письма и заявления трудящихся в поддержку расстрельного приговора.

Чем объяснить эту восторженность? Доверчивостью, наивностью, неосведомленностью? Вероятно. Однако были и причины иного порядка. Начавшая свою «взрослую» жизнь во Франции между 1927 и 1937 годами, Ариадна была захвачена настроениями, владевшими тогда частью западноевропейской интеллигенции. Неприятие «буржуазности», угроза надвигающегося фашизма, увлеченность социализмом — все это способствовало идеализации Советского Союза. Соблазнительный образ «красной Москвы» становился для многих путеводной звездой. Этим пользовались советские спецслужбы, втянувшие в свои сети немало «сочувствующих» в среде русской эмиграции, среди них и Сергея Эфрона.

В годы, предшествовавшие ее отъезду из Франции, Ариадна, как известно, отдаляется от матери и, разделяя настроения отца, слепо уверовавшего в советскую Россию, становится его единомышленницей; она активно работает вместе с ним в «Союзе возвращения на Родину». Столь гордившаяся талантливой дочерью на рубеже 1910-х и 1920-х годов, Марина Цветаева постоянно жалуется на нее в своих письмах; ее отзывы об Ариадне в середине 1930-х годов, как правило, — раздраженно-отчужденные, подчас — просто злые. В письме к А. А. Тес­ковой Цветаева писала 24 ноября 1933 года о том, что Аля «очень изменилась и внутренно»^[14]. «Не-моя порода — ни в чем, сопротивление (пассивное) — во всем. Очень от нее терплю», — сетует она в письме к С. Н. Андрониковой-Гальперн 6 апреля 1934 года^[15]. Чуждавшаяся любой «политики», Цветаева, в отличие от мужа и дочери, вовсе не помышляла в ту пору о возвращении в Москву. «Мама была против...» — вспоминала Ариадна в письме к А. И. Цветаевой от 6 января 1945 года (I, 85).

«Слепота» Ариадны в 1937 году вряд ли заслуживает осудительной риторики. Высокая романтика, привитая ей матерью еще в раннем детстве и усугубленная отцовским политическим «рыцарством», преломилась в ней чувством безоглядной преданности советской стране. В натуре Ариадны, судя по ее письмам, действительно было немало детского: чистоты, открытости и естественности. А кроме того, она принадлежала к поколению, еще не приученному к Большой Лжи.

Ариадну арестовали в ночь на 27 августа 1939 года. Ее последнее письмо до ареста (из помещенных в трехтомнике) имеет дату: 11 января 1938 года; ее первое письмо «оттуда» — к С. Д. Гуревичу, ее гражданскому мужу, — написано в марте 1941 года. Однако для «истории души» Ариадны этот промежуток в три с половиной года столь значителен, что его вполне можно соотнести с тридцатью шестью последующими годами ее земной жизни. Когда ее уводили, вспоминала Цветаева, она держалась уверенно и даже весело^[16]. В отдельных строках ее письма к Гуревичу (как и в других письмах 1940-х годов) еще угадывается прежняя Аля — жизнерадостная и шутливая, но общая интонация не оставляет сомнений в том, что за полтора года — период следствия и этапов — молодая женщина прошла через тягчайшие испытания. «Грустно мне, родненький, и тяжело. Протяну ли я столько времени? и если да, то во что превращусь?» (I, 37).

О том, что ей пришлось пережить в 1939 году, можно отчасти судить по ее письму к Генеральному прокурору СССР Руденко (май 1954 года): «Меня избивали резиновыми „дамскими вопросниками”, в течение 20 суток лишали сна, вели круг­лосуточные „конвейерные” допросы, держали в холодном карцере, раздетую, стоя навытяжку, проводили инсценировки расстрела. <...> Я была вынуждена оговорить себя. <...> Из меня выколотили показания против моего отца»^[17].

 

Что дал ей тюремный и лагерный «опыт»? Какой она стала, познав «ту внечеловеческую правду, с которой потом трудно, трудно жить» (I, 348)^[18]. Поняла ли, в какую вернулась страну?

Думается, поняла — во всяком случае, многое. Испытание Лубянкой способно разрушить самые высокие идеалы и самые устойчивые иллюзии. И, столкнувшись с подлинной советской реальностью того времени, столь непохожей на газетные статьи, радиопередачи и кинофильмы, Ариадна могла бы, казалось, впасть в беспредельное отчаяние — раз и навсегда. Ее спасли качества, воспитанные в ней с детства, а кроме того — стечение обстоятельств (некоторые из них запечатлены в ее устных рассказах). Какие бы приступы тоски ни охватывали порой Ариадну, присущие ей оптимизм, надежда вернуться к творческой работе и неистребимая жизненность неизменно брали верх. А если она порой и отчаивалась, то не давала своему отчаянию выплеснуться в полной мере. «Я не отчаиваюсь, Борис, я просто безумно устала...» — пишет она Пастернаку 5 января 1950 года. И добавляет: «Впрочем, м. б., это и называется отчаянием» (I, 195). Она умела находить в себе силы преодолевать и тяготы, и унизительность своего положения и даже взглянуть на них отстраненно и с горьким юмором. «...Я рада, — пишет она из туруханской ссылки в сентябре 1949 года, — что живу в такой стране, где нет презренного труда, где не глядят косо ни на уборщицу, ни на ассенизатора» (I, 184). Эти слова (Ариадна работала тогда уборщицей в средней школе) явно написаны человеком, способным к критическому восприятию трескучей советской демагогии.

Она нашла в себе силы не только выстоять, но и укрепить, обогатить заложенные в ней возможности. В одном из писем 1950 года она признается в том, что раздумья над судьбами «близких» раскрылись в ней теперь «во всем своем величии», что именно внимательность и сострадание к ним пробудили в ней «глубину чувства и понимания». «Насколько я была поверхностнее раньше, как невнимательна, несмотря на то, что, несомненно, была и глубже, и внимательней своих тогдашних сверстников!» (I, 239).

И тем не менее в ней продолжала жить ностальгия по утопической грезе, окрылявшей ее в 1930-е годы. Она не отрекалась от своей молодости; осознавая, должно быть, всю пагубность шага, совершенного ею вслед за отцом, она все еще дорожила той способностью мечтать и верить, какая была ей свойственна. В ней всегда теплилась вера в чудо (и, быть может, именно это качество помогло ей в 1939—1942 годах преодолеть самые тягостные, мучительные испытания).

Она по-прежнему восхищалась отцом — его подвижничеством и благородством. «...Папа, за всю многолетнюю героическую свою советскую работу не взявший ни франка, как мы ни были нищи...» — писала она А. И. Цветаевой 23 февраля 1966 года (II, 234). Ни разу и не единым словом она не осудила отца, не упрекнула, не усомнилась в нем. Она хорошо понимала природу его «заблуждений» (и своих собственных — тоже).

30 июля 1965 года — спустя десять лет после своего возвращения из ссылки — Ариадна решила отметить это событие «паломничеством» в Туруханск и к другим сибирским местам. Во время путешествия Ариадна вела дневник (блестящий литературный образец «путевого очерка»). Однажды пароход, на котором она плыла, повстречался с пароходом «Красин». Растроганная, охваченная нахлынувшими воспоминаниями, Ариадна записывает в своем дневнике: «Красин» — «один из героев нашего детства, нашей юности, это — спаситель „челюскинцев”, это просто — часть души, причем — лучшая! та — где доблесть, долг, мужество; пусть только „отраженные”...» (II, 216).

Доблесть и долг — высокие понятия, унаследованные от родителей, остались в ней навсегда. Ее, как и в юности, увлекали мечтания и мифы — даже по-советски уродливые («отраженные»). 25 февраля 1955 года она признавалась в письме к Л. Г. Бать (бывшей сослуживице): «...счастлива я была — за всю свою жизнь — только в тот период — с 37 по 39 год в Москве, именно в Москве и только в Москве. До этого счастья я не знала, после этого узнала несчастье, и поэтому этот островок моей жизни так мне дорог...» (I, 349).

 

За годы, проведенные в лагерях и ссылке, Ариадна окрепла: стала мудрее и опытнее. В еще большей степени, чем в 1936—1937 годах, она ощутила теперь свое творческое призвание — живописное и писательское. Ее возросшее литературное мастерство в полной мере проявляет себя в ее письмах к Борису Пастернаку; их переписка, как и переписка Пастернака с Мариной Цветаевой, Варламом Шаламовым, Ольгой Фрейденберг, принадлежит к числу шедевров русской эпистолярной культуры.

Пастернак посылал Ариадне свои книги, фотографии, помогал ей материально. Его заслуга в том, что она выжила и выстояла, — поистине огромна. Ариадна и сама сознавала, какое значение приобрел Пастернак в ее судьбе, и была ему благодарна. «Пожалуй, не было бы сил всё глотать и глотать из неизбывной чаши, — писала она Пастернаку 10 января 1955 года, — если бы не было твоего источника — добра, света, таланта, тебя как явления, тебя как Учителя, просто тебя» (I, 345).

Глубже многих других и одним из первых Пастернак увидел и оценил писательский талант Ариадны. «Ты — писательница, и больно, когда об этом вполголоса проговариваются твои письма <...> Старайся уже и сейчас, несмотря на недосуг, набрасывать что-нибудь в прозе...» — советует он Ариадне 26 марта 1951 года^[19]. Пастернак не уставал напоминать ей о ее удивительном даре, пытался поддержать в ней веру в будущее. «Если несмотря на все испытанное, — писал он Ариадне 19 января 1950 года, — ты так жива еще и несломленна, то это только живущий бог в тебе, особая сила души твоей, все же торжествующая и поющая всегда в последнем счете и так далеко видящая и так насквозь! Вот особый истинный источник того, что еще будет с тобой, колдовской и волшебный источник твоей будущности <...>. Я верю в твою жизнь, бедная мученица моя...»^[20]

Выделявший Ариадну среди других своих современников (и не только как дочь Марины Цветаевой), Пастернак, со своей стороны, не мог не испытывать к ней благодарности, прежде всего — за отзывы и суждения о его творчестве. Ариадна Эфрон была одним из первых читателей романа «Доктор Живаго», и ее письмо от 28 ноября 1948 года — по сути, первый по времени серьезный разбор этого произведения. «...Ты мне написала за всех и лучше всех», — откликнулся Пастернак на это письмо^[21]. Позднее, осужденная «на вечное поселение», Ариадна в письмах из Туруханска постоянно размышляет о Пастернаке-поэте; ее письма изобилуют тонкими замечаниями о природе пастернаковского творчества, о выполненных им переводах Гёте и Шекспира; она пытается выразить «радость», которую получает от его стихов, огорчается по поводу нападок на Пастернака в советской печати, сочувствует ему и т. д.

«Когда меня не станет, — писал Пастернак 5 декабря 1950 года, признавая значение Ариадны в его жизни первых послевоенных лет, — от меня останутся только твои письма...»^[22]

 

Чувство единения с матерью, почти утраченное в середине и второй половине 1930-х годов, возрождается в Ариадне, как только она узнает (с опозданием) о ее смерти. Все неурядицы и споры с матерью уходят в прошлое, остается лишь глубочайшая любовь. И нарастает желание увековечить ее образ, сохранить его для будущих поколений. Проницательно и удивительно точно Ариадна предвидела то, что произойдет лишь спустя полтора-два десятилетия.

«Мамину смерть как смерть я не осознаю и не понимаю, — пишет она 5 августа 1942 года З. М. Ширкевич. — Мне важно сейчас продолжить ее дело, собрать ее рукописи, письма, вещи, вспомнить и записать всё о ней, что помню, — а помню бесконечно много. Скоро-скоро займет она в советской, русской литературе свое большое место, и я должна помочь ей в этом. Потому что нет на свете человека, который лучше знал бы ее, чем я» (I, 56).

Это отношение к смерти Ариадна унаследовала от самой Цветаевой, которая, как известно, страстно пыталась «победить смерть», оживить умершего силой своего искусства, воссоздать его образ «по клочкам писем, по рассказам знакомых, когда живой человек стал воспоминанием, понятием, страшным, как „навсегда” и „никогда”» (I, 108)^[23]. Этот импульс лежит в основе цветаевской мемуарной прозы.

Отныне Марина Цветаева становится для Ариадны главной жизненной задачей; к ней прикованы все ее мысли, планы и начинания. Смерть матери, вернее потребность преодолеть ее смерть, оказалась для нее в определенном смысле стимулом выживания. «Я решила жить во что бы то ни стало, — признается она в письме к Анастасии Цветаевой 20 октября 1944 года. — Моя жизнь настолько связана с ее жизнью, что я обязана жить для того, чтобы не умерло, не пропало бесповоротно то ее, то о ней, что я ношу в себе» (I, 75).

«Возвращение» Ариадны к матери, совпавшее с периодом ее внутреннего взросления в 1939 — 1941 годах, — результат духовного перерождения человека, познавшего тюрьму, этапы и лагерь. В одной из позднейших записей (1975) Ариадна признавалась, что в юные годы Марина Цветаева ей была «не под силу, и нужно было столько пережить и перестрадать, чтобы дорасти до понимания собственной матери!»^[24]. Посмертная судьба Цветаевой удивительным образом сплелась с «историей души» Ариадны.

Чудом оказавшись среди «доживших и уцелевших»^[25], Ариадна возвращается в родную Москву и в течение последующих двадцати лет (1955 — 1975) самоотверженно отдается работе, связанной с памятью и наследием ее матери: собирает архивные материалы, участвует в издании ее сочинений, пишет воспоминания (об этом выразительно повествуют письма второго тома). Она торопилась сделать как можно больше: боялась не успеть.

Свой собственный литературный труд (переводы из французских поэтов) она воспринимала, до известной степени, как необходимость и заработок. Она часто сомневалась в своих силах, сетовала на недостаток таланта. «...Переводчику талант требуется, а у меня — только понимание», — замечает она в одном из писем 1973 года (II, 393)^[26]. В этом она была несправедлива. Ее стихотворные переводы выдержали испытание временем и, собранные под одним переплетом, свидетельствуют о том, что Ариадна Эфрон стала выдающимся мастером этого литературного цеха. И что самое главное: она успела.

 

«Быть может — вздох от нас останется, / А может — Бог на нас оглянется...» Предчувствие не обмануло Марину Цветаеву. Теперь, когда мы имеем возможность представить себе весь тернистый путь Ариадны, ее бесконечные этапы и кочевья, приведенные слова из цветаевского стихотворения^[27] звучат как пророчество. Бог оглядывается на тех, кто призывает чудо. Жизнь Ариадны оказалась невыносимо трудной, но вера в высшие силы, движущие ее судьбой («Я так привыкла, что за меня решают стихии...»^[28]), помогла ей пройти через все лабиринты и бездны и — вернуться (в Москву, к матери, в мир словесного творчества). Не надломившись под бременем «русской доли», которую ей некогда предсказала мать, маленькая Аля, ее «светлый первенец»^[29], осуществила свое предназначение. Бог оглянулся, и чудо свершилось.

Константин Азадовский

---

^[4] Б а л ь м о н т  К. Д. Где мой дом. Стихотворения, художественная проза, статьи, очерки, письма. Сост., автор предисл. и коммент. В. Крейд. М., «Республика», 1992, стр. 296.

^[5] См.: С а а к я н ц  А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество. М., «Эллис Лак», 1997, стр. 269.

^[6] «Из переписки Ариадны Эфрон и Бориса Пастернака (1948 — 1957 гг.)». — «Знамя», 1988, № 7, стр. 134 — 154; № 8, стр. 127 — 161. Ранее эта переписка была напечатана в Париже издательством «ИМКА-Пресс» (1982). См. также: П а с т е р н а к  Б. Ново­открытые письма к Ариадне Эфрон. Публикация М. А. Рашковской. Сопроводительный текст Е. Б. Пастернака. — «Знамя», 2003, № 11, стр. 156 — 179.

^[7] Э ф р о н  А. О Марине Цветаевой. Воспоминания дочери. Сост. и автор вступит. статьи М. И. Белкина. Коммент. Л. М. Турчинского. М., «Советский писатель», 1989, 586 стр.; 2-е изд. (с подзаголовком «Воспоминания дочери. Письма»). — Калининград, «Янтарный сказ», 1999, 650 стр.

^[8] «Письма Ариадны Сергеевны Эфрон (1942 — 1955 гг.)». Сост., текстология и примеч. Р. Б. Вальбе. — «Нева», 1989, № 4, стр. 126 — 148; № 5, стр. 141 — 154; № 6, стр. 160 — 175.

^[9] См., например: Э ф р о нА. Мироедиха. Устные рассказы, очерки, письма, из записных книжек. — В кн.: Ф е д е р о л ь ф  А. Рядом с Алей. Воспоминания. М., «Возвращение», 1996; Е м е л ь я н о в а  И.  Легенды Потаповского переулка. М., «Эллис Лак», 1997; и др.

^[10] Э ф р о н  А. «А душа не тонет...» Письма 1942 — 1975. Воспоминания. Сост., подг. текста, примеч. и подбор илл. Р. Б. Вальбе. М., «Культура», 1996, 448 стр.

^[11] «Марина Цветаева в письмах сестры и дочери». I. Письма А. И. Цветаевой. Вступит. слово и публ. Р. Б. Вальбе. — «Нева», 2003, № 3, стр. 185— 215; II. Письма А. С. Эфрон к А. И. Цветаевой (1943 — 1946). Публ. Р. Б. Вальбе. — «Нева», 2003, № 4, стр. 162 — 204.

^[12] Впрочем, и это издание не охватывает полностью всего известного ныне литературного и эпистолярного наследия Ариадны Эфрон. За рамками трехтомника остались, например, интересные для ее внутренней биографии письма 1938 — 1939 гг. к начинающему тогда поэту Ю. М. Чернову (см.: Ч е р н о в  Ю. Ключи Ариадны. М., «Рой», 2004).

^[13] Отсылки к трехтомнику — здесь и далее — даются сокращенно: латинская цифра обозначает том, арабская — страницы.

^[14] Ц в е т а е в а  М. Собрание сочинений в 7-ми томах. Т. 6. Письма. М., «Эллис Лак», 1995, стр. 408.

^[15] Там же, т. 7, стр. 160.

^[16] Цит. по кн.: С а а к я н ц  А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество, стр. 686.

^[17] См.: К у д р о в аИ. Последнее дело Сергея Эфрона. — «Звезда», 1992, № 10, стр. 113.

^[18] Из письма Ариадны Эфрон к О. В. Ивинской от 23 февраля 1955 г.

^[19] См.: «Знамя», 2003, № 11, стр. 165.

^[20] Цит. по кн.: Э ф р о н  А. О Марине Цветаевой. Воспоминания дочери, стр. 337.

^[21] «Знамя», 2003, № 11, стр. 161 (письмо от 2 декабря 1948 г.).

^[22] Цит. по кн.: Э ф р о н  А. О Марине Цветаевой. Воспоминания дочери, стр. 378.

^[23] Из письма к А. И. Цветаевой от 16 сентября 1945 г., в котором Ариадна вспоминает о том, как Марина Цветаева, дружившая с поэтом Н. П. Гронским, «по-настоящему полюбила его, мертвого, невозвратимого».

^[24] М а р и н а  Ц в е т а е в а. Неизданное. Семья. История в письмах. Сост. и коммент. Е. Б. Коркиной. М., «Эллис Лак», 1999, стр. 75.

^[25] «Из неопубликованных воспоминаний А. С. Эфрон, не включенных в трехтомник». — «Нева», 1989, № 6, стр. 174.

^[26] Из письма Ариадны Эфрон к Е. Я. Эфрон, З. М. Ширкевич и Р. Б. Вальбе.

^[27] Из стихотворения «Дорожкою простонародною...» (1919). Вошло в раздел «Стихи к дочери» (Ц в е т а е в а  М. Психея. Романтика. Берлин, 1923, стр. 12).

^[28] Из письма Ариадны Эфрон к Е. Я. Эфрон и З. М. Ширкевич от 11 февраля 1955 г. (I, 347).

^[29] Ц в е т а е в а  М. Психея. Романтика, стр. 11.

Елена ЧИЖОВА

“И СМОГУ СДЕЛАТЬ ТОЛЬКО Я...” *

В каждой семье есть свои доминантные признаки. В этой - талант. Закономерность можно проследить по цепочке: бабушка - мать - дочь.

Кстати, женщины в этой семье дают примеры и рецессивных признаков: скажем, сестра Ася, с которой в юности Марина Цветаева читала стихи дуэтом; и их обеих - в пору первой Марининой славы - уличные мальчишки дразнили поэтессами. Состарившись, Анастасия Ивановна писала письма, иногда, как выясняется, под копирку: видно, пеклась о своем будущем архиве, ставя себя вровень с сестрой. А раньше, еще в 1925 году, она подарила Б. Пастернаку книгу Рильке, принадлежавшую Марине, сделав на ней несколько характерных надписей: “Борису Пастернаку - (его - Марининого - моего - Rilke) - из Марининых книг (за Марину). (И все-таки надо переставать любить Rilke и Пастернака, и Марину, и себя)”. И дальше: “Но можно ли, Борис, так говорить о смерти! М. б. это все же не победа над ней, а только самая вершина игры с ней <...> Подумайте об этом за себя, Rilke и нас с Мариной. А. Ц. ”^[1].

Может быть, обо всем этом не стоило напоминать, если бы не письма, которые “родная Ася” писала племяннице - сначала в лагерь, а потом в ссылку. Об их содержании читатель настоящего трехтомника может судить по ответам Ариадны Эфрон: в 1948 году в письме к Пастернаку она назвала Анастасию Ивановну мамой в кривом зеркале: “Почти мама и совсем не она”.

А позже Анастасия Ивановна напишет и опубликует мемуары (создавшие ей литературное имя), в которых, по мнению ее племянницы, будут “смешаны и засахарены все линии: Марина и ее мать <...> Марина - и все остальные”. Другими словами, упущено самое главное: “шекспировское, роковое начало в семье” (II, 361-362).

Как бы то ни было, мы имеем возможность обозреть всю цепочку.

Бабушка - Мария Александровна Мейн, необычайно талантливая, но так и не состоявшаяся музыкантша, запертая - по условиям того времени - в семейную жизнь, как в клетку.

Мать - Марина Ивановна Цветаева.

Дочь - Ариадна Сергеевна Эфрон, художница, поэт-переводчик.

До выхода в свет настоящего трехтомника эта цепочка (во всяком случае, в представлении многих читателей и поклонников Марины Цветаевой) выглядела короче: из нее, как правило, выпадало последнее звено. Многолетними усилиями Р. Вальбе - составителя и автора примечаний - эта несправедливость, наконец, исправлена.

В трехтомник вошли тексты как публиковавшиеся ранее (письма, воспоминания, стихотворные переводы), так и неопубликованные - те, что Р. Вальбе в течение многих лет собирала и тщательно готовила к печати. Лишь теперь, опираясь на корпус этих документальных свидетельств, а также давно и широко известную автобиографическую прозу Марины Цветаевой, можно с уверенностью сказать, что в этой триединой цепочке каждую дочь с каждой матерью связывали глубочайшие духовные токи. Однако было и нечто разобщающее: имею в виду не столько разную меру дара - какой мерой сравнить воплотившийся и невоплотившийся дар (а в случае с Ариадной - трагически недовоплотившийся!), - сколько разную его природу.

О том, что связывало и разобщало Марию Александровну и ее старшую дочь, сказано многое, в первую очередь, самой Мариной Цветаевой. Мать мечтала создать детей по своему образу и подобию (“...Шла va banque, ставила на неизвестное, на себя - тайную, на себя - дальше...”^[2]), не догадываясь, что дочь, которой она предназначала судьбу пианистки, родилась поэтом. А значит - неминуемо - оказывалась для матери разочарованием, тем большим, что очень уж отличалась от Аси: младшую можно было просто любить. За мягкость и податливость, каковых не было в старшей, за детскую незащищенность. За то, что не надо ничего ни укрощать, ни выравнивать: и так ровно и кротко.

“Мать поила нас из вскрытой жилы Лирики, как и мы потом, беспощадно вскрыв свою, пытались поить своих детей кровью собственной тоски. Их счастье - что не удалось, наше - что удалось”^[3].

Так, щедро пользуясь местоимением мы и, кажется, пряча разочарование за словом счастье, Марина Цветаева рассказывает не только о своей матери, но и о том, что связывало и не связывало ее с собственными детьми. О том, что связывало и не связывало ее с матерью, здесь, на страницах трехтомника, рассказывает и Ариадна.

Нам, читателям, трудно разобраться в этих оттенках. Совпадения и разобщения, очарованность и разочарование - одна из главных тем в истории этой семьи. Можно приводить и сходства, и несовпадения, однако и те, и другие могут оказаться не слишком надежными свидетельствами. На себя Марина-мать, конечно же, ставила - ее дети должны были унаследовать высокое, поэтическое, вне-телесное, но все-таки, думая о будущем дочери, она вряд ли ставила на себя - дальше, видела в Але себя - тайную; ведь ее собственный дар, в отличие от музыкального дара ее матери, воплотился в полной мере: с самой ранней юности Марина верила в свое предназначение, как и в будущую свою славу. Вот запись из ее дневника 1913-1914 годов, которую, рассказывая о материнской юности, цитирует Ариадна: “Я смело могу сказать, что могла бы писать <...> такие вещи, как “Евгений Онегин” и “Горе от ума”...” (III, 195).

К полноте такого предвосхищения и воплощения ничего нельзя прибавить, а значит, в отличие от ее собственной матери, Марине-поэту не требовались идущие за мною, которые сильнее меня. Неоднократно варьируя этот евангельский мотив, она ожидала для себя других потомков: не столько поэтов, сколько будущих “абсолютных читателей”, которые появятся лишь после ее смерти. Современники, за некоторым редким, редчайшим исключением, были для Цветаевой, скорее, “толпой” (конечно, в романтическом значении слов герой и толпа). “Ей близка была <...> фигура Поэта, всеми покинутого, замкнувшегося в своем гордом одиночестве, не понятого современниками и поэтому всецело принадлежащего Будущему”^[4].

Складывается впечатление, что, помня про неуспех своей матери, Марина не пыталась передать Але собственное ремесло. Ее задача - сообщить дочери высокий строй души, способность к “заоблачному” взгляду на мир - поверх барьеров, - и на этом пути Ариадна, которой Цветаева отдает частицу себя как поэта, должна была стать первым из ее “абсолютных читателей” (II, 98), предвосхищающим будущие поколения. Ее “второй тенью” (I, 94).

Чего, кстати, нельзя сказать о Муре. Тема “материнского сына” для Цветаевой - особая. Во всяком случае, сын - не тень. В своей статье “Поэт-альпинист” она пишет: “Сын, рождаясь похожим на мать, не подражает, а продолжает ее заново, то есть со всеми приметами другого пола, другого поколения, другого детства, другого наследия <...> и со всей неизменностью крови. Сын - потенция матери”^[5]. Как и всё в Цветаевой, этот вывод вырастает не из холодных, отвлеченных размышлений, а из личных, глубоких переживаний. Сына она родила, будучи взрослой женщиной. Он, в отличие от дочери, не “дитя ее детства”. Может быть, поэтому в ее любви к вымечтанному, необыкновенному сыну, который “в самую секунду его рождения <...> предстал во взрыве синего пламени” (III, 153; Ариадна цитирует из цветаевской тетради), кажется, все-таки больше обыкновенного, материнского. Вот что пишет Марина, едва поднявшись после родов:

“Если бы мне сейчас пришлось умереть, я бы дико жалела мальчика, которого люблю какою-то тоскливою, умиленною, благодарною любовью. Алю я бы жалела за другое и по-другому <...> Аля бы меня никогда не забыла, мальчик бы меня никогда не вспомнил...

Буду любить его - каким бы он ни был: не за красоту, не за дарование, не за сходство, за то, что он есть” (III, 156).

Из чего следует, что Алю она любила за дарование, за сходство. За то, чем ее дочь отличается от всех других, чужих дочерей.

Дочь, действительно, отличалась. Вот первые записи о матери, сделанные рукой шестилетней Али:

“Моя мать очень странная.

Моя мать совсем не похожа на мать. Матери всегда любуются на своего ребенка, а Марина маленьких детей не любит <...> Она грустна, быстра, любит Стихи и Музыку. Она пишет стихи. Она терпелива. Терпит всегда до крайности. Она сердится и любит. Она всегда куда-то торопится. У нее большая душа <...> Иногда она ходит, как потерянная, но вдруг точно просыпается, начинает говорить и опять точно куда-то уходит” (III, 29-30).

Все глубоко и точно, но в то же время поражает каким-то несоответствием: шестилетний ребенок и - такие слова. Даже если предположить, что многое передано со слов самой матери: о терпении “до крайности”, о равнодушии к детям - уж очень это похоже на одно из глубинных цветаевских противоречий: страстная, органическая привязанность к Жизни (ребенку) и одновременно отказ - от Жизни, Ребенка, то есть детей как таковых, за исключением одного-единственного, и не потому, что “мой”, а потому что - исключительный, единственный среди всех детей мира. Размышлениями о такой Ариадне полны записные книжки и дневники Цветаевой за 1913-1914 годы. Видимо, все это маленькая Аля не только слышит, но и чувствует.

Вундеркинд, чудо-девочка? Действительно, чудо. Но еще и дар отражения, когда ребенок становится приемником, способным уловить и выразить самую сущность матери, ее живой души. Услышать, но не пропустить мимо ушей, собрать воедино, передать самую суть.

Впрочем, сама Марина от “вундеркинда” отказывается, возможно полагая, что ее дочь больше, чем вундеркинд. Вот характеристика, которую она дала своей дочери: “Аля (Ариадна), дитя моего детства, скоро 16 лет, чудная девочка, не Wunder-Kind, а wunderbаres Kind <...> тип, скорее, германский - из Kinder-Walhalla”^[6].

Что бросается в глаза в этой характеристике?

Первое: Kinder-Walhalla. По-русски: детская Валгалла. В древнегерманском эпосе Валгалла - дворец бога Одина, населенный душами мертвых. Для Цветаевой ее дочь - не столько вундеркинд, сколько божественное дитя германского духа. Это - высшая и исчерпывающая характеристика, отвечающая извечному цветаевскому германофильству. Вряд ли Марина могла себе представить, что через много лет ее дочь действительно станет “Валгаллой” - дворцом, населенным душами погибших родных. Которых никогда, в этом следуя за своей матерью, не считала мертвыми: писала только “живое о живом”.

Второе: “Дитя моего детства”. Иными словами, ребенок, которого родила не в зрелости, а в самой ранней юности - почти в детстве. Еще точнее: я и дочь - два чудных ребенка: Ариадна - аlter ego моих детских лет.

Интересно соотнести это с тем, что через много лет сама Ариадна напишет в письмах к Анастасии Цветаевой: “Я ее (Марину. - Е. Ч.) знаю, как будто бы сама родила ее. Своим нутром, сердцем, кожей, костями, плотью и душой, каждой кровинкой знаю ее лучше и глубже, чем она сама себя знала” (I, 75). И позже, в другом письме: “Странно <...> что себя ощущаю Вашей с Мариной современницей, но никак не “представительницей” другого поколения. Или я так сильно слилась с Мариной, что ее детство чувствую своим, ее молодость - своею <...> Как я помню себя, у меня с детства был какой-то взрослый ум <...> Иной раз я чувствовала себя - не сознанием понимала, а именно чувством - старше” (I, 132). Что это, как не пример духовного совпадения и подлинного сродства?

Однако в этой семье есть и противоположные примеры. Об одном из них, размышляя о браке деда и бабки с материнской стороны, Ариадна Эфрон пишет в письме к Пастернаку - их она называет “трагически несхожими” (I, 259). Столь же несхожими, но куда более трагически, были и ее собственные родители: Марина Цветаева и Сергей Эфрон. Взаимная любовь, соединившая их, “одноколыбельников”, до смерти, не могла превозмочь не совпадающую укорененность. Маринину - в слове; Сергея Эфрона - в борьбе.

Вот его-то родители как раз были “схожими”: их объединяло общее дело. Оба, как известно, были участниками народнических организаций “Земля и воля” и “Черный передел”. Оба выполняли опасные поручения. Так, Якову Константиновичу вместе с двумя товарищами было доверено привести в исполнение приговор над провокатором, проникшим в их московскую организацию (III, 17). Нет оснований не верить Ариадне, свидетельствующей, что в этой семье “каждый, пусть самый крохотный ее член, рос и развивался свободно, подчиняясь одной лишь дисциплине - совести и любви” (III, 18), иначе пришлось бы вспомнить Достоевского с его “Бесами”.

Революционным путем пойдут и старшие дети: будут печатать прокламации, изготовлять взрывчатку, скрывать оружие. Позже на этот путь вступит Сергей Эфрон, “которому предстоит прийти к революции самой тяжелой и самой кружной дорогой и выпрямлять ее всю свою жизнь - всей своей жизнью” (III, 19). Трудно сказать, что на этой дороге виделось ему кружением, а что выпрямлением: служба ли в Добровольческой армии, увлечение ли евразийством, а может быть, агентурная служба в советской разведке (известно о его причастности к убийству Игнатия Рейсса, бывшего советского резидента). Об этом Ариадна Эфрон не пишет. Лишь настаивает на том, что отца репрессировали незаслуженно: своей агентурной деятельностью он заплатил за ошибки юности.

Чем и за что именно платил Сергей Эфрон - вопрос, не имеющий окончательного ответа. Но как бы то ни было, именно эти трагические кружения и выпрямления привели его семью сначала в Германию и Чехию, затем - во Францию, а потом обратно в Россию, точнее, в СССР, где они и погибли. В живых осталась только Ариадна. Младшую, Ирину, смерть, как известно, тоже настигла в советской России: она умерла от голода первых послереволюционных лет.

Голод, самоубийство, расстрел в застенках НКВД, смерть на ратном поле: чтобы стать полным, этому перечню советских гибелей не хватает одного пункта: смерти в ГУЛАГе. Эта строка в их семейном мартирологе должна была остаться за Ариадной, но - Бог спас.

Можно спорить о том, насколько верным оказалось решение составителя, расположившего публикуемые материалы именно в этой последовательности: тома I и II отданы письмам, в III помещены страницы воспоминаний, замечательные рисунки Ариадны Эфрон и ее книжные иллюстрации, собственные стихи и переводы из Бодлера и Готье, Верлена и Малларме (в статье, включенной в настоящее издание, Е. Эткинд называет дочь Марины Цветаевой удивительной переводчицей, чьи стихотворные формулы навсегда врезаются в память), но, прочтя трехтомник насквозь и именно в этой последовательности, я полагаю этот порядок правильным: он выявляет самую суть судьбы Ариадны Эфрон, в которой смерть матери - поворотная точка. Письма высвечивают именно этот ракурс и, в восприятии читателя, придают воспоминаниям, стихам и переводам дополнительный - подспудный - смысл.

До поры, пока “в Марининой Власти находились оба полюса воспитания - праздник и наказания” (III, 202), - мать была для дочери тем живым источником, из которого маленькая Ариадна черпала и чувства, и мысли, и сами слова. Эта связь такова, что ее даже трудно назвать влиянием: влияние предполагает хоть какое-то различие. Ариадна же смотрит на все материнскими глазами: словно ее детство действительно было материнской молодостью, слиянием с Мариной. Степень этого слияния Марина не могла недооценивать, как не могла не замечать и того, что в дочери нет ее собственной детской неукрощенности, которая предшествует будущей самостоятельности творца.

Неукрощенность - правда, иного, не цветаевского, а, скорее, эфроновского свойства - проявилась в дочери позже - во времена их взаимного отчуждения. Дочь пишет об этом так: “В наших неполадках всегда формально была виновата она, а по-настоящему я, злившаяся, неподдававшаяся, сравнивавшая свою молодость с ее <...> Очень многое во мне просто раздражало ее. По отношению ко мне, по мере того как я росла, она делалась все более деспотичной, ее раздражала моя пробивавшаяся (впрочем, весьма умеренно) самостоятельность” (I, 84). Цветаева не принимала в дочери ни ее склонности к “газетному чтенью”, ни дружб с бакалейщиками и дворничихами, ни смешливости, ни увлеченности общественной работой в пользу СССР. Всего того, в чем дочь пошла не в мать, а в отца. В народе это называют “чужой породой”.

Со слов отца Ариадна мечтала о Советской России, вслед за ним рвалась на родину, его глазами смотрела и не могла насмотреться на советскую Москву. На Кремль, башни которого уже увенчали золотые звезды, на людей, которые даже на улице говорят исключительно о работе или учебе, о прочитанной книге или спектакле. “Наши дети - настоящие дети и настоящие люди!” (I, 31). В отличие, надо полагать, от немецких и чешских.

Вот она восхищается выборами в Кисловодске и окружающих станицах, санаторскими санитарками, которые пришли на работу “из соседних аулов неграмотными девчонками, а теперь они читают и обсуждают не только Пушкина, Маяковского и Горького, но даже прекрасно разбираются в ошибках, допущенных... Фейхтвангером в “Москве 37-го года”” (I, 31).

Проникнувшись отцовским романтизмом, дочь гордится Москвой, которая “расправилась с изменой” (I, 17). Учитывая дату, стоящую под этой записью - июнь 1937, - можно понять, о какой измене и расправе идет речь.

Эта молодая женщина - Ариадна Эфрон 1937 года - больше не отражение матери. Вряд ли Марина Цветаева могла разделить ее чувства. При всей своей неукорененности в эмиграции, неприязни ко всему буржуазному, при всем том, что “они не были, а слыли эмигрантами” (III, 14), Марина Цветаева возвращалась на Родину вслед за дочерью и мужем. “Тоска по родине - давно / Разоблаченная морока?” Тоска, конечно, была (правда, как всё в Цветаевой, особая). Вспомним ее признание, сделанное, впрочем, много раньше, но, судя по всему, не отмененное прожитыми годами: “Россия для меня <...> почти тот свет”^[7].

Россия, родина, “тот свет” - понятия, образующие у Цветаевой единый смысловой ряд. До поры до времени, конечно, более в романтическом, метафизическом, рильковском смысле (Россия - не столько страна с “белыми медведями и большевиками”, сколько состояние, пограничное Богу), - но ведь все-таки и тот свет, куда отправляются в смерть.

Во всяком случае, по свидетельству дочери, Марина приехала в Москву, “простившись с молодостью, да и не только с этим, а со всем тем” (I, 78). Стала носить очки, которые раньше надевала только во время работы, низко, на лоб, повязывала выцветшую косынку.

Ее муж и дочь возвращались в СССР как в воплощенную юность. Юность мира, надежду на счастливую жизнь. Цветаева возвращалась - в другую жизнь, не-жизнь. В смерть.

Известно, что принесло семье возвращение на родину. Здесь Ариадна - главный свидетель. А значит, невозможно не задаться вопросом: почему, много лет проведя в ГУЛАГе и в ссылке, она, не похоронившая никого из родных, никогда не винила отца в том, что он, пойдя на сотрудничество с советской разведкой, первым сделал шаг к их возвращению в СССР - шаг в направлении их общей гибели? Нам, нынешним, это трудно понять.

Так же трудно - невозможно! - понять ту гордость, с которой Ариадна - из лагеря - сообщает, что работает честно и даже перевыполняет план. В какой-то степени это объясняется оглядкой на перлюстрацию: дескать, кто надо прочтет и оценит ее трудовое усердие. В тот же ряд вполне встраивается и фраза из другого письма: “Так мне хочется выбраться отсюда, чтобы еще принести какую-то реальную помощь родине” (I, 62). Впрочем, это написано в сентябре 1942 года - учитывая события на фронтах, здесь обнаруживаются и другие оттенки, не связанные ни с какими оглядками. Но потом, после войны, уже оказавшись в вечной ссылке (от которой никто из тех, кто читает чужие письма по службе, не может избавить), Ариадна, работая в местном клубе, просит в своих письмах на волю, чтобы ей выслали анилиновые красители, потому что она хочет сделать яркие декорации, радующие глаз. Что это, как не врожденная добросовестность? Так, независимо от внешних обстоятельств, всю жизнь трудилась ее мать.

Трудно понять и то, почему, пройдя ГУЛАГ и вечную ссылку, Ариадна никогда не жалела о возвращении в СССР (во всяком случае, заявляла об этом). В письме Н. Асееву 1948 года Ариадна Эфрон пишет: “Совсем не ужасно, когда “люди бросают то место, в котором они воспитывались”, если это место не является их родиной по духу. Франция, которую я очень люблю, такой родиной для меня не была и быть не могла. И я никогда, даже в самые тяжелые минуты, дни и годы не жалела о том, что оставила ее. Я у себя дома, пусть в очень тяжких условиях - несправедливо тяжелых! Но я всегда говорю и чувствую “мы”, а там с самого детства было “я” и “они”. Вот мама - это совсем другое. Пожалуй, она не должна была приезжать” (I, 146-147).

Рассуждение понятное и в то же время, мягко говоря, спорное: стоило ли возвращаться на родину, где эти самые “мы” (звучит совсем по Замятину) их с отцом арестуют, а матери-поэту откажут в просьбе занять место писательской посудомойки?

Если бы дальше не шли слова, которые невозможно оспаривать:

“Но судить об этом трудно. Все это было суждено не нами”.

Здесь речь идет не только о родине. Точнее, не столько о любви к родине и о том, на чем она зиждется.

Приехать из свободной страны, в которой многое не нравится, а подчас и раздражает, но попасть-то не в измышленный отцом “социалистический рай”, не в вымышленное матерью (одинаково чуждой и политике, и коммунизму, понимающей любовь к родине не как национальное чувство, а как “родинно-чувствие”^[8]) некое третье измерение, похожее на бытие-небытие, а в застенки НКВД-МВД, - и все-таки никогда не пожалеть о возвращении?

В предисловии к трехтомнику С. Виленский дает свое толкование: “Какими бы насилием, ложью, страданиями ни открывалась ей советская действительность, она по-детски верила в идею, не имевшую ничего общего с этой действительностью. Верила истово, относясь к своим страданиям как к искушениям, не должным опорочить идею, которой они с отцом служили”. В доказательство он приводит слова Ады Александровны Федерольф, с которой Ариадна Эфрон делила тяготы вечной ссылки: “Аля была как ребенок, она судила о политике на уровне “Пионерской правды”” (I, 5-6).

Иными словами, наивность и недомыслие. К такой свидетельнице нельзя не прислушаться, но все-таки за всеми этими домыслами и “недомыслиями” видится и другое: прочитав опубликованные письма, я чувствую за ними иную систему мышления и мотивации, которую из нас, выросших в СССР, выжигали каленым железом бытовой и экзистенциальной подлости, двоемыслия и лжи.

И мать, и отец не могли не приехать. Это и есть - Рок. Трагедия в самом исконном, греческом смысле слова: герои принимают решение, руководствуясь одними соображениями; их судьба руководствуется другими.

Ариадна Эфрон принимает волю Судьбы.

Это приятие нарастает в ней постепенно. Но первый толчок - смерть матери, “первая боль, первое горе в жизни. Все остальное - ерунда” (I, 54). Слова написаны после пыток, потери свободы, разлуки с любимым человеком - а значит, им особая цена.

До момента, когда она узнает о гибели Марины, Аля - “хорошая девочка”. Во всяком случае, именно так она характеризует себя, попав в свою первую в жизни камеру. Об этом свидетельствует Н. Канель, сокамерница Ариадны Эфрон во внутренней Лубянской тюрьме (I, 47).

Свою раннюю юность Ариадна прожила в стороне от матери, словно бы забыв о своей детской исключительности - о том, что Марина, претворяя в реальность свои собственные представления о мире, вложила в нее. Со смертью матери в ее душу начинает возвращаться другая логика, другой внутренний закон, такой же изумляюще-непреложный, как Кантово “звездное небо над головою и моральный закон во мне”.

В письмах, написанных с севера, тема “звездного неба” то и дело пробивается описаниями величественных картин природы: “Закаты здесь неописуемые. Только великий творец может, затратив столько золота и пурпура, передать ими ощущение не огня, не света, не тепла, а неизбежного и неумолимого, как Смерть, холода” (I, 180).

“Моральный закон” рвется наружу и требует адекватного выражения. Об этом она пишет, все время жалуясь на приблизительность, сумбурность своих слов. Такого рода извинениями и сетованиями полны ее письма к Пастернаку. Но мешает чудовищная усталость. Она, наваливаясь и не давая сосредоточиться (иногда создается впечатление, что некоторые из писем написаны в каком-то полуобморочном состоянии, на границе яви и сна), работает как советская глушилка, мешающая принимать волну. “Прости меня за мою проклятую бессвязность и за всю бестолковость, с которой я пытаюсь высказать то, что так стройно складывается в голове!” (I, 237). Однако и сквозь оглушающий вой пробиваются отдельные точные фрагменты, которые заставляют нас вспомнить о том, чья она дочь. Не только и даже не столько потому, что в них речь идет о любви, о долге перед погибшей матерью. За этими фрагментами - словами, формулировками - слышится высота, подобающая классической трагедии, в которой соединяются время и место:

“От Москвы начинается мое чувство родины и, описав огромный круг по всему Советскому Союзу, возвращается к ней же. Так у меня было и с мамой, жизнь моя начиналась любовью к ней, тем и кончится - от чувства детского, наполовину праздничного, наполовину зависимого (от нее же) до чувства сознательного, почти что, после всего пережитого, на равных правах (с нею же)” (I, 238).

Так она пишет поэту и человеку, с которым ее мать всегда разговаривала вровень. На этой высоте, на которой, словно возвращаясь в их общее детство, Ариадна могла говорить только с матерью, она стремится говорить с Пастернаком.

Но прежде, как будто пытаясь положиться на кровные узы - кто ближе матери по крови, чем родная сестра? - Ариадна пытается так разговаривать с “родной Асей”, однако раз за разом эти попытки разбиваются об Асину внутреннюю глухоту.

В “кривом зеркале матери” все отражается по-другому: “Асенька, какие мы с Вами разные: Вас тянет в Елабугу, место, где она умерла, а у меня ужас и отвращение к этому городу <...> Во всяком случае, жить там, где она умерла, я ни за что не хочу. Мне хочется жить там, где она жила” (I, 115); “Напрасно сердитесь на поверхностность моих писем” (I, 77). Для уха Анастасии Ивановны эти письма действительно поверхностны - точнее, ее слух скользит по поверхности; она слышит исключительно себя и свое. Можно себе представить, как Анастасия Ивановна читала, например, такие строки: “По-моему, просто нужно записывать все, что помним, что другие помнят о ней, а чужие “я”, включая и наши, и так поблекнут по сравнению с ней” (I, 79; курсив мой. - Е. Ч.). Именно этого - поблекнуть по сравнению - “родная Ася” как раз не хочет. Она считает себя и зрячей, и слышащей, и, главное, имеющей право всех судить. Чего стоит обвинение, которое Анастасия Ивановна предъявляет шестнадцатилетнему Муру: на него, любимого Марининого сына, она возлагает всю вину за гибель матери!

В первом - из опубликованных в настоящем издании - письме к Анастасии Ивановне Ариадна обращается к ней на ты. Дальше - только “Вы”, неизменно с прописной буквы. В ранних письмах, судя по их интонации, это “Вы” похоже на то, с каким Ариадна обращалась к матери: так, с оттенком высокого напряжения чувств, обращались друг к другу Марина Цветаева и Сергей Эфрон. Позже, с нарастанием разочарования, романтическое “Вы” в письмах к родной Асе явственно смещается в сторону отчужденного.

“Ты” - местоимение, подобающее родной душе, - Ариадна Эфрон отдает Пастернаку:

“Я ужасно тебя люблю (м.б. это - наследственное?), люблю, как только избранные избранных любят, т.е. не считаясь ни с временем, ни с веком, ни с пространством, так беспрепятственно, так поверх барьеров!” (I, 291).

Речь идет о любви, но, в сущности, об избранничестве, за которым стоит живая мать. На этот раз - уже иное “Мы”, высокое, как Кантово звездное небо: Маринин дар, ее отношение к жизни, достоинство, с каким всегда переносилось и преодолевалось все бытовое. Так Ариадна Эфрон переносит и все нечеловеческие трудности “жизни поселенской, поднадзорной” (III, 256). Эти трудности, кажется, действительно превышают человеческие силы: во всяком случае, на наш, нынешний, взгляд. В их ряду Ариадна упоминает колку дров, которую называет нетрудной работой. А еще и полуголодное существование, вечный холод, от которого нельзя отогреться. Пастернак пытается ей помочь - письмами, книгами и деньгами. Ее ответные письма полны благодарности.

В одном из них, благодаря за присланные деньги, на которые она сумела купить себе пальто, Ариадна рассказывает историю. Это случилось на этапе: неизвестный человек, шедший рядом, поделился с нею горбушкой хлеба: “Ты ведь был в эвакуации и знаешь, что такое Хлеб! <...> он сел рядом со мной <...> глянул - молча полез за пазуху, достал хлеб <...> и, сказав: “На, сестра!”, - подал мне свою горбушку <...> Только тот был чужой и далекий, а ты - родной и близкий” (I, 156).

Так благодарят не за хлеб, а за Хлеб. Благодарность Ариадны действительно превышает житейскую. Так же, как ее письма к Пастернаку превышают эпистолярный жанр. Они - попытка преодоления немоты, навязанной советской жизнью. В них ее “душа выпрямляет хребет” (I, 189). Пытается высказать свое несказанное: ему, “лучшему из всех известных мне поэтов”, кто “переложил несказанное на человеческий язык” (I, 263). Ее несказанное - это и “Медный всадник” (строки, которые в минуту опасности она шепчет, как молитву), и критический разбор присланной Пастернаком рукописи - первых глав “Доктора Живаго”, и восхищение его шекспировскими переводами, но, главное, - переосмысление духовной связи с матерью: “В незапамятные времена вошла в меня мама и стала немного мною, как я - немного ею” (I, 272).

Приходится признать, что не все и не всегда Пастернак слышал безошибочно. В одном из писем, видимо почувствовав в Ариадне продолжение Марины, он позволяет себе предостережение: пусть она не думает о начале между ними “какого-то романа или о чем-то в этом роде” (I, 199). И еще одно, на которое ей приходится отвечать: “Ты не тревожься, я не напрашиваюсь в “дочери”, я вообще “ни в кого” не напрашиваюсь, и мне досадно, что приходится тебе все это растолковывать” (I, 264).

Если она куда-то и “напрашивается” - точнее, о чем-то просит, - то лишь о том, чтобы, выйдя на свободу, найти в себе силы возвести “лучший памятник дочерней любви и человеческого восхищения”. Таким памятником Марина Цветаева однажды назвала воспоминания, написанные Евой Кюри о ее матери, Марии Склодовской-Кюри (I, 74). Теперешней, взрослой, Ариадне ее мать становится под силу. Раньше, по ее собственному признанию, этой силы в ней не было (I, 85).

Она, зрячая и слышащая, но до поры немая, в письмах Пастернаку пробует свой голос, чтобы возвратиться на те высоты, для которых родилась ее душа. С этих высот все ее тяжкие испытания - лишь роковой отголосок давнего, по тем временам еще мальчишеского выкрика, который в августе 1919-го маленькая Аля записала в свою тетрадку:

“Мама решила отправить меня в деревню, погостить у нашей молочницы Дуни <...> Все обращали на меня внимание: “Чья это девчонка?” А Дуня с гордостью: “Барынина, из Москвы. Читаить, пишить”. Какой-то мальчишка сказал: “Выдра! Мы заставим ее работать!” “Неужели?” - сказала Дуня” (III, 46).

Ужели. СССР - страна, в которой тот мальчик вырос. Вырос, чтобы стать одним из “мы”. В эту страну Ариадна вернулась вслед за отцом, чтобы, пройдя все мыслимые и немыслимые испытания, снова стать дочерью своей матери: одной из “Мы”.

Дело не в том, что, проявляя “политическое недомыслие”, Ариадна Эфрон не желает отступаться от памяти отца. Останься Сергей Эфрон в живых, его (в 1960-1970-х) вполне можно представить себе ярым антисоветчиком: ведь роковая, трагическая нить его судьбы всегда вилась кружениями и выпрямлениями. Судьба Ариадны - в другом: в возвращении под сень материнского взгляда, в ту высоту и безмерность, которую “разъяснять ребенку <...> не нужно, ребенка нужно - заклясть” (II, 173).

“Если бы я была с мамой, она бы не умерла. Как всю нашу жизнь, я несла бы часть ее креста, и он не раздавил бы ее. Но все, что касается ее литературного наследия, я сделаю. И смогу сделать только я” (I, 55).

Несла. Не раздавил. Сделала. И то, что она сделала, не нуждается в разъяснениях. Это нужно просто прочитать. Трехтомник, очень точно названный составителем: “Ариадна Эфрон. История жизни, история души”, убеждает в том, что дочь, “вторая тень” своей великой матери, вышла из тени. Встала вровень с их общей судьбой.

Перед повторным арестом (1949) Ариадне приснился сон: “17 февр[аля] видела маму во сне - она мне сказала, что придет за мною 22-го февр[аля], что дорога моя будет вначале трудной и грязной, “но это - весенние ливни”, сказала мама, “потом дорога наладится и будет хорошей”. И в самом деле 22-го я начала свой очередной новый путь” (I, 185).

Если иметь в виду только историю жизни, какие уж там весенние ливни! История души - совсем иное дело. Потом дорога наладилась и стала хорошей.

г. Санкт-Петербург

 

С Н О С К И

^[]О книге: Эфрон Ариадна. История жизни, история души. В 3 тт./ Сост., подгот. текста, подгот. ил., примеч. Р. Б. Вальбе. М.: Возвращение, 2008. Далее все цитаты по этому изданию приводятся в тексте статьи с указанием тома (латинская цифра) и страницы (арабская цифра).

^[1] Цит. по: Воспоминания о Борисе Пастернаке / Сост., подгот. текста, коммент. Е. В. Пастернак, М. И. Фейнберг. М.: Слово, 1993. С. 144-145.

^[2] Цветаева М. Мать и музыка // Цветаева М. Собр. соч. в 7 тт. Т. 5. Автобиографическая проза. Статьи. Эссе. Переводы. М.: Эллис Лак, 1994. С. 14.

^[3] Там же.

^[4] Небесная арка. Марина Цветаева и Райнер Мария Рильке / Подг. текстов, сост., предисл., перевод, примеч. К. Азадовского. СПб.: Акрополь, 1990. С. 357.

^[5] Цветаева М. Указ. изд. Т. 5. С. 458.

^[6] Из письма к Р. Ломоносовой от 12 сентября 1929 года // Цветаева М. Указ. изд. Т. 7. Письма. С. 314.

^[7] Из письма к Б. Пастернаку от 10 февраля 1923 года // Цветаева М. Указ. изд. Т. 6. Письма. С. 232.

^[8] Из статьи Цветаевой “Герой труда” // Цветаева М. Указ. изд. Т. 4. Воспоминания о современниках. Дневниковая проза. С. 62.

Душа, пережившая тело

Ариадна Эфрон. История жизни, история души. Т. 1. Письма. 1937—1955. Т. 2. Письма. 1955—1975. Воспоминания. Проза. Стихи. Устные рассказы. Переводы. Составление: Р.Б. Вальбе. — М.: Возвращение, 2008.

Нынешний читатель, чуть ли не пресыщенный человеческими трагедиями, в частности так называемой лагерной литературой, вряд ли потянется к этой книге, разве что имя автора заинтересует: Ариадна Эфрон, дочь Марины Цветаевой, принадлежащей к поэтам Серебряного века, ныне сделавшегося предметом моды.

Между тем, Ариадна Сергеевна — не только “часть” материнской биографии и едва ли не главная из тех, кому мы обязаны “воскрешением” Цветаевой на родине — выходом ее книг (о чем — позже), но и сама по себе заслуживает самого пристального внимания и — огромного уважения.

Увезенная из России девочкой, она потом затосковала по ней и рвалась туда. Бунин ругал: “Дура!”, стращал (и напророчил, напророчил!), а потом вдруг: “Если бы мне — было — столько — лет, сколько тебе, — пешком бы пошел… и пропади они все (Франция, Канны… — А.Т.) пропадом!”.

Мечта осуществилась. Аля, как звали ее родные и друзья, видит СССР тридцать седьмого года восторженными, доверчивыми глазами (“Наши, все наши, все наше, мое”), шлет во Францию наивные, полные ликования статьи, окружена друзьями, любима мужем. “Счастлива была я — за всю свою жизнь — только в этот период”, — напишет она долгие и тяжкие годы спустя.

А потом началось, по ее горько-ироническому выражению, “восьмиклассное образование”. В Лубянском “классе”, как она впоследствии будет писать Генеральному прокурору, “избивали резиновыми “дамскими вопросниками”, в течение 20 суток лишали сна, вели круглосуточные “конвейерные” допросы, держали в холодном карцере, раздетую, стоя навытяжку, проводили инсценировки расстрела”. Выколотили показания и против себя, и против отца…

В лагере постепенно узнала о самоубийстве матери и гибели брата на фронте (о расстреле отца — много позже). Вроде бы и сил больше не было, “все оставила там” — в тюрьме, — писала она мужу. “До полудня (посадки. — А.Т.) — детство, а с полудня — старость”, — скажет десять лет спустя в письме Пастернаку, всячески ей помогавшему.

Но: “Я решила жить во что бы то ни стало”, — напишет она тетке, Анастасии (тоже с “образованием”!). Все ее мысли — о матери: “Мне важно сейчас продолжить ее дело, собрать ее рукописи, письма, вещи, вспомнить и записать все о ней, что помню…”. И далее — слова, тогда, в разгар войны, в 1942 году, выглядевшие как чистейшее мечтанье: “Скоро-скоро займет она в советской, русской литературе свое большое место, и я должна помочь ей в этом”.

Скоро-скоро?! Как бы не так… “Специальное образование” не ограничивается нервной тюремно-лагерной “восьмилеткой”. Немногим больше года удается пожить на воле, в Рязани, где талантливой художнице с ее “волчьим билетом” — особого рода паспортом — не дают работать в местном училище.

Новый арест, тюрьма и ссылка в Туруханск на вечное поселение. Здесь она получает только место школьной уборщицы (и то счастье!). Как она говорила, судьба “не из оглаживающих”.

Ан — жив курилка! “…Но глаза по старой привычке впитывают в себя и доносят до сердца, минуя рассудок, великую красоту ни на кого не похожей Сибири… устаю зверски, настоящая замарашка — но меня радует, что кругом столько ребятишек, шуму, нелепых прыжков, пронзительных криков на переменах”.

Ее письма замечательны! “Ты — писательница, — восхищается Пастернак, — и больно, когда об этом вполголоса проговариваются твои письма…”

“Я сплю под всеми этими снегами, — грустно отвечает она, — не зная даже, придет ли моя поздняя весна… Или не пробить мне ледяной корки никогда?” А то — с грустным юмором: “…Ссыхаюсь, как цветок, засушенный в Уголовно-процессуальном кодексе…”.

“Весна” и правда запаздывает, да и приходит-то в виде нестойкой “оттепели”.

В 1954-м, все еще в Туруханске, Аля узнает о расстреле мужа (еще в пору “дела врачей”) и чувствует себя “четвертованной” (мать, отец, брат, муж) — “теперь осталось только голову снести…”.

Ответа от Генерального прокурора все нет и нет. А если и будет положительный “куда и на какие средства ехать и чем заниматься, чем зарабатывать на жизнь и где?”.

“Здесь тоска у-у какая!” — “…лезет из тайги, воет ветром по Енисею, исходит беспросветными осенними дождями, смотрит глазами ездовых собак, белых оленей, выпуклыми, карими, древнегреческими очами тощих коров”.

Впрочем, когда, освобожденная, но не получив жилья в Москве, она окажется в Тарусе, то и тут “зимой здорово смахивает на ссылку”.

Однако, по собственному выражению, натренированная годами обходиться без всего, она со своими “ослиными доблестями — упрямством и терпением” принимается за давно задуманное: добиться издания цветаевской книги.

И судьба (Бог?) посылает ей счастливейшую встречу. В писательском клубе ее знакомят с человеком со скучающими глазами, говорят, кто она…

“И тут происходит поразительное, — напишет впоследствии в воспоминаниях о нем Ариадна Сергеевна (и напишет поразительно талантливо, страстно, навек благодарно). — Все, только что бывшее лицом Казакевича, мгновенно схлынуло, как румянец, сменяющийся бледностью; словно кто-то дернул и, сверху донизу, от лба до подбородка, сорвал вялую, лоснящуюся кожу сытно пообедавшего, мирно-равнодушного, чужого человека, и я увидела лицо его души.

…Прекрасное, детское по незащищенности и мужское по железной собранности, по стремлению защитить, братское, отцовское, материнское, самое несказанно-близкое человеческое “я” рванулось навстречу моему — недоверчивому, изуродованному, искаженному — подняло его, обняло, вобрало в себя, уберегло, вознесло — единой вспышкой золотых, проницательных, грустных глаз.

Вот с этой-то секунды и началась моя истинная реабилитация”.

Нет, недаром и другой вскорости пришедший Ариадне Сергеевне на помощь человек, критик А.К. Тарасенков, вслед за Пастернаком объявил ее талантом, которому грех романы не писать.

Только до романов ли ей было! Мало того что при подготовке текстов стихов и комментариев к ним приходилось, как говорила “старая дочь бессмертной матери” (Алино “самоопределение”), идти “сплошной целиной”. Впереди было столько препятствий, предубеждений, просто чиновничьих страхов и перестраховки, злобных печатных выпадов по адресу “белоэмигрантки” и “декадентки”!

После одного гнустнейшего фельетона даже принимавший в Алиной “затее” живейшее участие Эренбург советовал “повременить и никуда не соваться”. “Это как раз тот вид деятельности, который мне лучше всего удается”, — иронически (и несправедливо) заметила Ариадна Сергеевна.

“На днях буду в Москве, пойду узнавать, в план какого столетия включена — если включена — книга”, — невесело шутит она еще через три года.

Величайшего труда потребовали и эта первая маленькая книга, и объемистый том в “Библиотеке поэта”, и последующие издания, и воспоминания о матери.

А ведь надо было при этом еще зарабатывать на жизнь, и Ариадна Сергеевна переводила, как каторжная. До собственной прозы и стихов руки редко доходили.

Между тем во всем этом, писавшемся урывками, столько ума, наблюдательности, доброты и — щедрости! Подозреваю, что последней отмечены и переводы. Читаешь, к примеру:

Вокруг меня — тоски свинцовые края,
Безжизненна земля и небеса беззвездны.
Шесть месяцев в году здесь стынет солнца свет.
А шесть — кромешный мрак и ночи окаянство…
Как нож, обнажены полярные пространства:
Хоты бы тень куста! Хотя бы волчий след.

И думаешь: не “одарен” ли здесь Шарль Бодлер самой переводчицей с ее драматическим опытом? Опытом, прямо сказавшимся в собственных стихах:

Солдатским письмом треугольным
В небе стая.
Это гуси на сторону вольную
Улетают.
……………………………………
Нам останется ночь полярная,
Изба черная, жизнь угарная,
Как клеймо на плече, позорная,
Поселенская, поднадзорная.

Или:

Мне б яблочка российского разок куснуть,
В том доме, где я выросла, разок уснуть!

А как пленительны строки, внезапно озаряющиеся доброй улыбкой:

А снег лежит на берегу
От детских лыж в полоску,
Как будто снятой на бегу
Тельняшкою матросской.

И какое счастье, что все это наконец полностью собрано в трехкнижии, любовно и тщательно подготовленном Руфью Борисовной Вальбе, которую Ариадна Сергеевна недаром в одном из писем своих последних лет назвала в своей улыбчивой манере не только верным другом, но и “нашим последним верблюдом в этой жизни, становящейся такой пустыней, такой-такой Сахарой”!

Слова о пустыне сказаны неспроста. “На десятки, ну на сотню душ, переживших тело, сколько тел, переживающих душу!” — горько и едко заметила однажды А. Эфрон.

Ее-то душа тело пережила! Пусть ей не посчастливилось совершить все, на что была способна (в горестную минуту сама с усмешкой говорила о прожитом как о некоем “журнальном варианте жизни”: “Ведь ничего еще не сделано, и не столько прожито, сколько вытерплено”.

Казакевич, незадолго до смерти побывав в Италии, сказал: “Принято считать, что там умеют беречь красоту. Мне кажется — это неверно. Там, где красоте ничто не угрожает, кроме течения времени, людям нет нужды ее беречь — с ней сосуществуют, как со всем привычным. Поверьте, нигде в мире ее не берегут и не отстаивают так отчаянно, голыми руками, как у нас, в России…”.

Это как будто об Ариадне Эфрон сказано — сберегшей и отстоявшей поэзию Марины, как она с детства называла мать.

Андрей Турков