Премьер-лига. 11-й тур. futbolist.ru

 -Метки

arthur rimbaud cat ernest hemingway ezra pound fabrizio cassetta fashion flower françois mauriac friedrich nietzsche guy de maupassant heinrich von kleist illustrators james fenimore cooper johann wolfgang goethe john galsworthy john keats magazines postcards prosper mérimée ramón del valle-inclán sylvia scheen victor hugo walter scott wildcats william faulkner Достоевский ЖЗЛ александр герцен александр куприн александр пушкин андрей белый артюр рембо белоснежка белые биографии вальтер скотт василий ключевский виктор гюго виссарион белинский воспоминания генрих фон клейст ги де мопассан даты джеймс фенимор купер джон голсуорси джон китс дикие кошки дневники журналы иллюстраторы илья глазунов иоганн вольфганг гете календарь коллажи кот бебер котоживопись котофото коты кошки лев гумилев лев толстой леонид гроссман литературные памятники марина цветаева мастера современной прозы мемуары милана михаил бакунин мой друг кошка насекомые некрополь нобелевская премия обложки книг олег вуколов открытки павел мельников-печерский памятники петр пинкисевич письма природа проспер мериме самоубийство семипалатинск сергей соловьев собрание сочинений софья толстая стихомески уильям голдинг уильям фолкнер уличные фильмы фото фотографы франсуа мориак фридрих ницше художники цветы человек и кошка эзра паунд эрнест хемингуэй

 -Поиск по дневнику

люди, музыка, видео, фото
Поиск сообщений в Виктор_Алёкин

 -Подписка по e-mail

 
Получать сообщения дневника на почту.

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Дата регистрации: 14.08.2006
Записей в дневнике:
Комментариев в дневнике:
Написано сообщений: 10193
Популярные отчеты:
кто смотрел дневник по каким фразам приходят

Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова - НЛО, 2000

Суббота, 14 Октября 2006 г. 21:44 + в цитатник
 (294x436, 36Kb)  http://nlo.magazine.ru/bookseller/nov/13.html

Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова: Критические отзывы, эссе, пародии/ Под общей редакцией Н.Г.Мельникова. Сост., подг. текста Н.Г. Мельников, О.А. Коростелев. Предисл., преамбулы, комментарии, подбор иллюстраций Н.Г. Мельников. - М.: Новое литературное обозрение, 2000

 В книге впервые в таком объеме и полноте собраны критические отзывы о творчестве В.В. Набокова (1899-1977), объективно представляющие особенности эстетической рецепции творчества писателя на всем протяжении его жизненного пути: сначала в литературных кругах русского зарубежья, затем - в англоязычном литературном мире.

Именно этими отзывами (как положительными, так и ядовито-негативными) сопровождали первые публикации произведений Набокова его современники, критики и писатели. Среди них - такие яркие литературные фигуры, как Г. Адамович, Ю. Айхенвальд, П. Бицилли, В. Вейдле, М. Осоргин, Г. Струве, В. Ходасевич, П. Акройд, Дж. Апдайк, Э. Бёрджесс, С. Лем, Дж.К. Оутс, А. Роб-Грийе, Ж.-П. Сартр, Э. Уилсон и др.

Уникальность собранного фактического материала (зачастую малодоступного даже для специалистов) превращает сборник статей и рецензий (а также эссе, пародий, фрагментов писем) в необходимейшее пособие для более глубокого постижения набоковского феномена, в своеобразную хрестоматию, представляющую историю мировой критики на протяжении полувека, показывающую литературные нравы, эстетические пристрастия и вкусы целой эпохи.

ПРЕДИСЛОВИЕ

В этом весьма щедром на громкие юбилеи году мы отметили сто лет со дня рождения Владимира Набокова - писателя, которому с равным успехом удалось укротить стихии русского и английского языка, соединив в своем творчестве две великие литературные традиции. Его путь к признанию и международной славе был не легким. Писатель, признанный к концу тридцатых годов "самым крупным явлением эмигрантской прозы", на протяжении нескольких десятилетий не был известен у себя на родине и лишь спустя 15 лет после переезда в Америку добился скандальной славы как автор "порнографической" "Лолиты".

В настоящее время в это верится с трудом, поскольку сегодня Владимир Набоков воспринимается бесспорным классиком мировой литературы; его произведения вдохновляют художников и музыкантов, по ним снимаются фильмы и ставятся спектакли, их включают в программы по литературе для университетов и школ.

В России (а еще раньше - в Америке и Западной Европе) сложилась целая каста литературоведов, специализирующихся на изучении набоковского творчества. Как и любой крупный писатель, Набоков питает целую литературоведческую индустрию, которая в устрашающем изобилии производит монографии, диссертации, тематические сборники, сотни, если не тысячи статей, посвященных различным аспектам жизни и творчества писателя (или на худой конец его родственников и далеких предков - даже тех, кто никакого отношения к литературе не имел). Набоковские произведения вновь и вновь подвергаются дотошному литературоведческому препарированию, обрастая - словно корабль водорослями и ракушками - немыслимым количеством экстравагантных интерпретаций (часто лишенных хотя бы подобия художественного такта и вкуса). Творческое наследие Набокова давно стало испытательным полигоном для сторонников различных литературоведческих школ и эстетических доктрин: компаративизм, структурализм, деконструктивизм… При всем своем внешнем различии, в применении на деле они сводятся к двум вещам: к редукционистскому вычленению "главных моделирующих доминант", "центральных метафор", под которые затем подгоняется все живое многообразие набоковского творчества, а также к азартной охоте за "аллюзиями", "параллелями", "пародийными отсылками" и "тематическими перекличками", обесцвечивающими эстетическое своеобразие конкретного произведения и растворяющими специфику художественного видения писателя в мутном потоке ассоциаций и аналогий, порожденных бурным воображением эрудированных педантов. Любого, даже случайного упоминания кого-нибудь из писателей, любого мельчайшего совпадения достаточно, чтобы на свет божий появился очередной глубокомысленный опус, в котором отчаянно упирающегося Владимира Владимировича спаривали бы с Шекспиром и Кафкой, Чеховым и Конрадом, Оруэллом и Борхесом, Фулмерфордом и Венедиктом Ерофеевым… С кем только не сопоставлялся Набоков, с кем только не сравнивались его герои! Досадно только, что при всем обилии "интертекстуальных сближений", до которых охочи и западные, и отечественные набокоеды, часто упускаются из виду важнейшие вопросы: о причастности или непричастности писателя идейно-эстетической борьбе своего времени, о его месте в ценностной иерархии определенного периода, о резонансе, который вызвало конкретное произведение, и о той эстетической дистанции, которая отделяла авторский замысел от общепринятых (в рамках данной культурной традиции) норм и жанрово-тематических канонов и т.д. Без внимания остается диалогический характер творчества писателя, поскольку наши охотники за параллелями напрочь забывают об адресате его литературной деятельности - о читательской публике и ее полномочных представителях, критиках и литературных обозревателях, от чьих оценок прямо или косвенно зависит дальнейшая писательская судьба. В результате затруднительным становится и "анализ отдельного произведения в соответствующем литературном ряду, необходимый для определения его исторического места и значения в контексте литературного опыта", и полноценное осмысление всего творческого наследия Набокова -- объективная оценка его эстетической и культурной значимости. К сожалению, немногие исследователи набоковского творчества затрагивают подобные проблемы. Куда проще и эффектнее сравнить Набокова, скажем, с Ясунари Кавабатой или Амброзом Бирсом, или сопоставить Мартына Эдельвейса с Одиссеем, Цинцинната с Иисусом Христом, а Смурова, главного героя "Соглядатая", - с мальчиком Ваней Смуровым из повести М. Кузмина "Крылья" (благо фамилии совпадают - жаль, что пока никому не пришло в голову сравнить безумного набоковского шахматиста с Петром Петровичем Лужиным, незадачливым женихом из "Преступления и наказания", впрочем, все еще впереди).

В ситуации, когда один из самых ярких и противоречивых писателей уходящего ХХ в. сделался заложником своих профессиональных почитателей, как никогда актуальным становится рецептивно-эстетический подход к его творческому наследию. Для того чтобы наглядно представить процесс постепенного разворачивания богатейшего смыслового потенциала набоковских произведений, необходимо обратиться к литературно-критическим работам тех авторов, кто имел счастье судить о них, что называется, "по горячим следам" и по сравнению с современными исследователями Набокова обладал целым рядом преимуществ.

Первые дегустаторы набоковских творений были гораздо более свободны в своих суждениях, чем нынешние набоковеды (для которых Набоков - не только объект изучения, но и строительный материал научной карьеры). Над критиками же не довлели ни авторитет классика, ни железобетонные догмы теоретико-литературных доктрин. Книги писателя гармонично вписывались в живой литературный контекст и представлялись своего рода "диким полем", полным загадок и неожиданностей, а не укатанной шоссейной дорогой - со стеклянной закусочной по одну сторону и аляповатым рекламным плакатом по другую.

В силу своей неизбежной субъективности первые толкователи набоковских произведений были застрахованы от той нелепой ситуации, когда "интерпретатор, стремящийся быть беспристрастным, неосознанно возводит свое эстетическое представление в норму и незаметно для себя модернизирует смысл текста прошлого", - скажем, топорно подгоняет довоенные сочинения Набокова под те критерии и параметры, которые были заданы его поздними вещами, "Адой" или "Арлекинами".

В первую очередь вышеперечисленными преимуществами обладали критики "первой волны" русской эмиграции. И пусть их поругивал Набоков, утверждавший в телеинтервью 1975 г.: "Эмигрантские критики в Париже <…> были один-единственный раз в жизни правы, когда сетовали на то, что я недостаточно русский". В действительности именно они наметили основные подходы к изучению набоковского творчества, заложив фундамент современного набоковедения и предвосхитив многие суждения и оценки (как положительные, так и отрицательные), которыми позже наградили писателя англо-американские критики. Как это ни печально, в подавляющем большинстве работ западных (да и отечественных) набоковедов эмигрантские критики не вполне обоснованно выставляются лишь в качестве литературных староверов, оказавшихся неспособными понять и по достоинству оценить новаторские творения незаурядного писателя, или же - как злобные, мучимые завистью интриганы, жалившие его ядовитыми рецензиями.

Спору нет, в литературном мире русского зарубежья признание далеко не сразу пришло к В. Сирину; немало было у него и литературных врагов, то и дело подвергавших его писательскую репутацию яростным атакам. Однако в англо-американском литературном мире принципиальных оппонентов и недоброжелателей у Набокова было не меньше, а славы, озарившей писателя на шестом десятке лет, ему пришлось ждать вдвое дольше (пятнадцать лет против восьми в его русскоязычный период).

Вообще, "русский" и "американский" этапы эстетической рецепции набоковского творчества на удивление похожи. Упрощая и огрубляя, но в целом довольно точно выдерживая основной рисунок, эволюцию литературной репутации В. Набокова можно представить в виде двух параллельно разворачивающихся спиралей - воспользуемся любимым набоковским образом. Первый виток спирали (1922-1929 гг. для В. Сирина и 1940-1955 гг. для В. Набокова) характеризуется появлением редких, но по большей части благожелательных отзывов; писатель мучительно ищет себя, неуклонно завоевывая признание авторитетных критиков, но пользуясь известностью в относительно узком кругу литературных гурманов. Второй виток (1929-1937 гг. и, соответственно, 1955-1969 гг.) открывается бурным успехом романа, который становится главным литературным событием года, привлекая к автору внимание литературной элиты и широкой читательской аудитории (правда, говоря об эмигрантской публике, слово "широкий" стоит взять в жирные кавычки); "Защита Лужина" - в "русский" период, "Лолита" - в "американский" делают Набокову громкое имя и выдвигают его в эшелон авторов "первого ряда". Отныне любому произведению писателя обеспечено самое пристальное внимание со стороны критиков и читателей. Он "входит в обойму" широко читаемых и печатаемых авторов; несмотря на выпады враждебно настроенных зоилов, его положение достаточно прочно - с ним вынуждены считаться даже его литературные недруги, его творчество получает общее признание. Третий виток спирали (1937-1940; 1969-1977) - своего рода "осень патриарха". Репутация писателя по-прежнему высока, он - желанный гость престижных журналов и издательств, однако в силу ряда причин намечается охлаждение к нему со стороны критиков и читателей. "Главные" вещи писателя не находят прежнего восторженного отклика, голоса недоброжелателей звучат все громче, среди литературных союзников и почитателей царит растерянность и смятение, а иные из них порой присоединяются к представителям враждебного лагеря и награждают писателя разгромными рецензиями.

При сравнении "русского" и "американского" этапов следует учитывать несколько весьма существенных нюансов. Во-первых, несоизмеримость масштабов книжно-журнального рынка и издательского дела с каждым годом нищавшей и денационализировавшейся русской эмиграции и богатейшей страны мира (учтем также Британию и другие англоязычные страны). Мировой экономический кризис катастрофически сказался на эмигрантской литературе, прикончив многие периодические издания. Говоря о литературе русского зарубежья, "нельзя забывать, что это была беднейшая - в материальном отношении - словесность современности, литература без социальной базы и часто почти без читателей". Таким образом, мизерное (по благополучным американским меркам) число печатных отзывов на произведения "зрелого" Сирина, на которое ехидно указывала, в частности, Л. Фостер (прозрачно намекая на то, что эмигрантские критики не обращали на писателя должного внимания), говорит не о злой воле критиков, а о ничтожной экономической базе эмигрантской литературы.

Во-вторых, "русско-эмигрантская" и "американская" спирали были тесно переплетены друг с другом. Эмигрантские авторы неоднократно публиковали критические статьи о Набокове (Сирине) в англоязычных изданиях (равно как и в немецко-, чешско- и франкоязычных), а некоторые американские критики (например, М. Фридберг) печатались на страницах русскоязычных эмигрантских изданий. К тому же начиная с первой половины тридцатых годов обе "спирали" разворачивались синхронно. Уже в 1933 г. критик Альберт Пэрри первым из американских авторов написал о Набокове в обзорной статье о литературе русской эмиграции. Выделив среди молодых писателей подающего надежды прозаика и упомянув три его произведения - романы "Король, дама, валет", "Камера обскура" и рассказ "Картофельный эльф", - Пэрри назвал В. Сирина "ненавязчивым приверженцем д-ра Фрейда" и пришел к заключению, что сиринские произведения достойны перевода и самого пристального внимания.

В общем, как нельзя категорично отъединять русскоязычное и англоязычное творчество писателя, точно так же не стоит отделять друг от друга процессы критического восприятия набоковского творчества в критике русской эмиграции и англо-американском литературном мире. Поэтому-то названия двух частей данной книги - "Сирин" и "Набоков" - следует воспринимать как эквиваленты словосочетаний "русскоязычное" и "англоязычное" творчество В.В.Набокова: у составителей нет никаких сомнений относительно целостности двуязычного набоковского феномена.

* * *

Говоря о перипетиях литературной биографии Набокова, нельзя не сказать о том, как воспринималось его творчество в СССР. Начиная со случайного упоминания в статье В.Волина о поэзии эмиграции и издевательского фельетона Демьяна Бедного, откликнувшегося на сиринское стихотворение "Билет" плоской зарифмованной бранью - "Что ж, вы вольны в Берлине "фантазирен", / Но, чтоб разжать советские тиски, / Вам - и тебе, поэтик белый, Сирин, / Придется ждать… до гробовой доски", - и вплоть до баснословной "перестроечной" эпохи книжно-журнального бума, когда на волне "возвращенной" литературы произведения писателя хлынули на родину, то есть на протяжении шестидесяти с лишним лет, имя писателя было вычеркнуто из официальной истории русской литературы. Поклонники набоковского таланта (они появились в Союзе уже в шестидесятые годы благодаря нелегально привезенным изданиям его романов) не имели возможности свободно высказываться в печати, а для советского официоза, безраздельно контролировавшего прессу и книгоиздание, Набоков, по его остроумному замечанию из письма А.И. Солженицыну (безуспешно выдвигавшего нашего героя на Нобелевскую премию), был "чем-то вроде покрытого чешуей дьявола". Неудивительно, что в советской печати отзывы о В.Набокове - "писателе, лишенном корней, отвернувшемся от великих традиций родной литературы" - были крайне малочисленны (чтобы их пересчитать, с лихвой хватит пальцев одной руки). Не отличаясь ни особой вдумчивостью, ни дружелюбностью, ни разнообразием, они были настояны на крепких дрожжах партийных идеологических директив и выдержаны в соответствующем стиле: "Набоков охотно подхватывает все модные веяния Запада, поклоняясь космополитизму, порнографии, абсурду. Свой вклад он внес и в антисоветскую пропаганду. В своей "эстетической программе" Набоков отрицает гражданственность творчества, пытается отгородиться от реальности в вымышленном мирке, с помощью формалистических ухищрений и ошеломляюще непристойных ситуаций утвердить свою "независимость" художника. На деле же его творчество рассчитано на обывательские вкусы буржуазного читателя. <…> Враждебность к социализму прорывается во многих произведениях Набокова. Перемены на Родине, великие подвиги ее народа он не замечает, ограничивается лишь ядовитыми сарказмами. <…> Набоков ощущает иррациональность буржуазного бытия, но от поисков позитивного отказывается. Его безыдеальные романы с замкнутой структурой, алогичностью сюжетов и малоправдоподобными характерами - это камера абсурда, где нет места ничему живому".

На фоне подобных критических опусов верхом "полит-" и прочей корректности предстает статья О. Михайлова и Л. Черткова, опубликованная в пятом томе "Краткой литературной энциклопедии" (М., 1968. Т. 5. Стлб. 60-61), где писателя вяло поругивали за то, что его книги "отмечены чертами литературного снобизма", "стиль <…> отличается вычурностью, а в романе "Дар" дается тенденциозно искаженный образ Н.Г.Чернышевского".

В годы "перестройки" утверждение литературной репутации писателя проходило весьма непросто. Возвращение творческого наследия на родину сопровождалось агрессивными нападками со стороны некоторых литераторов. В советской печати конца восьмидесятых годов то и дело появлялись откровенно погромные статьи. В одной из них - опусе Д. Урнова, красноречиво озаглавленном "Приглашение на суд", - Набоков не только получил лестную аттестацию "представителя декаданса, упадка" и эпигона Ф. Сологуба, "преемника худших, слабейших его сторон", но и объявлялся едва ли не графоманом: "Ясно, что этот человек изначально не владел языком, что он не мог писать, а раз уж все-таки стал писать и сделался писателем, даже знаменитым, это означало, что он всеми способами скрывал свою неспособность и, как безнаказанная выходка, это ему сошло с рук, удалось!"

Впрочем, появление такого рода критических опусов было закономерно. В эмигрантской и англо-американской печати Набокову устраивали выволочки и похлеще (тон, правда, был немного иной). Да критика, пожалуй, и не должна быть такой же лучезарно-благодушной, как реклама жевательной резинки "Дирол" или чудо памперсов "Бэйби драй" . Критика, как утверждал Бальзак устами прожженного писаки Этьена Лусто, - "это щетка, которой не следует чистить легкие ткани: она разрывает их в клочья". В подавляющем большинстве художественные произведения Набокова оказались выкроены из ткани, достаточно прочной, чтобы с честью выдержать не одну критическую "чистку".

На этом основании в данную книгу вошли даже самые резкие и язвительные отзывы о набоковском творчестве. К тому же некоторые из критических замечаний, брошенных в адрес писателя (я, конечно, не имею в виду вышепроцитированные статьи), вполне справедливы. Творчество Набокова неравноценно по своей эстетической значимости: бесспорные шедевры уживаются с проходными, а иногда и с провальными вещами (например, "Под знаком незаконнорожденных"), художественные открытия и озарения - с нудными повторами и самоперепевами, граничащими с автоэпигонством. В самых разносных отзывах содержится порой куда больше проницательных и острых мыслей, позволяющих проникнуть в глубинную суть художественного мира писателя, чем в иных рекламно-благодушных опусах. Теперь, в юбилейный набоковский год, когда писатель прочно утвердился на литературном Олимпе и за ним закрепился почетный титул классика, читать их особенно интересно: за ними - ушедшая эпоха, угасшие литературные страсти, отгремевшие писательские войны, отцветшие эстетические идеалы и окаменевшие теории.

* * *

В критике традиционно выделяют три основные разновидности: критика читательско-журналистская, непосредственно выражающая господствующие вкусы своего времени и пристрастия читательской публики; критика писательская, зачастую обусловленная бескомпромиссной борьбой враждующих школ и писательских группировок, а также чисто житейскими соображениями ("Литература прейдет - дружба останется" - вспомним хрестоматийную фразу, которой нередко руководствовался Г. Адамович); критика профессорско-литературоведческая (по идее - более объективная, хотя и тесно связанная с противостоянием различных эстетических и философских концепций).

Сам Набоков предлагал похожую триаду: "…Когда я думаю о критиках, я разделяю это семейство на три подсемейства. Во-первых, это профессиональные поденщики или провинциалы, регулярно заполняющие отведенные им участки на кладбищах воскресных газет. Во-вторых, критики более амбициозные, раз в два года собирающие свои журнальные статьи в том с подразумевающим некоторую ученость заглавием - "Неоткрытая страна" или что-нибудь в этом роде. И, наконец, коллеги-писатели, выступающие с рецензией на книгу, которая им полюбилась или прогневила их. Последнее породило немало ярких обложек и темных свар".

В настоящее издание включены работы, представляющие все вышеперечисленные разновидности. Вам встретятся и безвестные газетно-журнальные поденщики (которые порой оказываются интереснее и прозорливее, нежели литературные звезды первой величины), и фанатичные литературоведы-набоковианцы, готовые восхвалять любую кляксу, выскочившую из-под набоковского пера, и именитые писатели, многие из которых видели в Набокове опасного конкурента. Конечно, далеко не все из помещенных здесь рецензий и критических этюдов являются, как выразился бы Набоков, "шедеврами остроумия и проницательности". Наряду с критическими работами, конгениальными творчеству писателя, - статьями и рецензиями Г. Адамовича, В. Вейдле, В. Ходасевича, П. Акройда, Д. Апдайка, С. Лема, Э. Уилсона и других менее известных, но, как оказалось, вполне достойных авторов, - в книгу включены опусы, которым вряд ли суждено стать "вечными спутниками" набоковских произведений. Однако все они, безусловно, представляют историко-литературный интерес. С высоты прошедших лет вы можете с легкостью обвинить иных набоковских критиков во всех смертных грехах: в архаичном морализаторстве, в консервативной приверженности старым формам и нежелании принять непривычные для них особенности образного мышления, в заведомой пристрастности (обусловленной, так сказать, соображениями "окололитературного порядка"), в верхоглядстве, поспешности и произвольности выводов и обобщений. Опять же: рецидивов "вульгарного компаративизма" - произвольных ассоциаций и фантастических "параллелей", опутывающих Набокова, словно веревочки лилипутов спящего Гулливера, - у них не меньше, чем у нынешних "набокоедов".

Отчасти подобные упреки будут справедливы. Действительно, далеко не со всеми оценками, данными произведениям Набокова, мы можем сейчас согласиться. Многие критические приговоры кажутся несправедливыми, а иные скоропалительные прогнозы - просто смешными (чего стоят хотя бы рассуждения М. Осоргина о "бытовике" Сирине или глубокомысленный вывод Пэрри, увидевшего в писателе последователя Фрейда!). Все это так, однако поспешность выводов, неточность прогнозов и пристрастность оценок - эти и другие издержки и недочеты - неизбежные спутники всякого, кто занимается неблагодарным ремеслом критика. К тому же ошибки людей, дерзавших мыслить по-своему, представляют бóльшую ценность, нежели непререкаемые истины, повторяемые бездарными устами.

Смею надеяться, эти соображения можно с чистой совестью отнести ко всем критическим сочинениям, составившим книгу, цель которой не сводится к реконструкции творческой биографии выдающегося русско-американского писателя. В работе над сборником "Классик без ретуши" составители исходили из того, что отстраненный (пусть и враждебно-настороженный) взгляд на творчество Набокова глазами современных ему критиков не только поможет выявить те или иные смысловые грани и осмыслить художественные особенности набоковских произведений, но и позволит реконструировать "горизонт ожидания" того читателя, которому они предназначались, почувствовать динамику литературного процесса, с его меняющимися эстетическими вкусами и оценочными критериями.

Н.Г. Мельников

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА
Набоков

Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 14 Октября 2006 г. 21:52 (ссылка)
http://2000.novayagazeta.ru/nomer/2000/13n/n13n-s34.shtml

НОВЫЙ ДАР НАБОКОВА

У культуры всегда больший запас прочности, чем кажется смятенным современникам. И она постоянно подтверждает это, подавая человечеству знаки. А то и знамения...
Литературная судьба Владимира Набокова — знамение. Новая книга о нем — знак. Антология «Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова» (составители Н. Г. Мельников, О. А. Коростелев) скоро выйдет в свет в Москве, в издательстве «Новое литературное обозрение».
Почти 700 страниц. Все лучшее, что написано о нем современниками. Почти все тексты абсолютно неизвестны читателю в России.
Обзоры Вл. Ходасевича, рецензии Г. Адамовича, яростные выпады Георгия Иванова, тексты Г.П. Федотова, Вл. Вейдле, Мих. Осоргина, Юрия Иваска, интервью Ю.П. Анненкова, рецензия Ж.-П.Сартра на роман «Отчаяние», эссе С. Лема и А.Роб-Грийе о «Лолите»... Джон Апдайк, Питер Акройд, Энтони Бёрджесс, Гор Видал, Дж.К. Оутс, пародия Умберто Эко (довольно, впрочем, ученическая).
Русские тексты 1920—1930 гг. взяты из берлинской, парижской, рижской (далее — везде) периодики. Иноязычные — переведены специально для этого издания. Книга по филологической и издательской культуре, по структуре, полноте обзора, точности выбора достойна своей темы.
При всем ее, темы, скептицизме и образовательном цензе.
И этим книга социально обнадеживает.
Литературоведение, книгоиздание сейчас намывают почву для литературы будущего. Так было и в канун ХХ века.
Мы публикуем фрагменты текстов Вл. Ходасевича, Ж.-П. Сартра, С. Лема и Дж. Апдайка о Владимире Набокове.
Книга «Классик без ретуши» (М.: НЛО, 2000) выйдет в апреле, перед днем рождения писателя.

Владислав ХОДАСЕВИЧ
О романе «Камера обскура»
Дрянная девчонка, дочь берлинской швейцарихи, смазливая и развратная, истинное порождение «инфляционного периода», опутывает порядочного, довольно обыкновенного, но неглупого и образованного человека, разрушает его семью, обирает его, сколько может, и всласть изменяет ему с таким же проходимцем, как она сама; измена принимает тем более наглый и подлый вид, что совершается чуть ли не в присутствии несчастного Кречмара, потерявшего зрение по вине той же Магды; поняв наконец свое положение, Кречмар пытается застрелить ее, но она вырывает браунинг и сама его убивает.
Такова основная фабула... (...) «Роман Сирина похож на синематографический сценарий». Эта фраза варьируется на все лады в печати и в разговорах. (...) Общее мнение на этот раз совершенно верно. Но, как бывает почти всегда, оно выражает лишь общее место, не доходя до проникновения в то, что в романе действительно существенно.
(...) Сирин вовсе не изображает обычную жизнь приемами синематографа, а показывает, как синематограф, врываясь в жизнь, подчиняет ее своему темпу и стилю, придает ей свой отпечаток, ее, так сказать, синематографирует. ...Синематографом пронизан и отравлен не стиль романа, а стиль самой жизни, изображенной в романе.
(...) По профессии Кречмар был художественный критик, историк искусства. Но как в семьянине Кречмаре жила мечта о девчонке, так точно этот художественный критик был не чужд интереса к синематографу. Разница в том, что любострастные свои тайны он хранил про себя, а интереса к синематографу не скрывал, уступая духу времени и считая синематограф тоже искусством. (...) Через Магду Кречмар породнился с улицей: к нему является «шурин» — парень в каскетке, с папиросою за ухом, социал-шантажист, наверное — страстный любитель «спорта». Всего этого Кречмар стыдится, но не догадывается, что столь же конфузно его общение с миром синематографа: с Горном, с Дорианной Карениной. Эта международная особа и «деятельница искусства» даже не знает, откуда произошел ее псевдоним. Так же, как Магда, — по ее способностям ей место скорее на экране простыни, чем на простыне экрана. Горн называет ее «бездарной кобылой». А все-таки она знаменита, она имеет успех, потому что она — как раз то, что нужно для синематографа.
(...) Дорианна Каренина, «деятельница синематографа», и Магда, его порождение, вместе с Горном заносят в жизнь Кречмара не только синематографические дела, но и стиль, и дух синематографического бытия. Замечательно: жизненная драма кречмаровой жены и дочери развертывается в обычном человеческом стиле. Между тем то, что происходит с самим Кречмаром, постепенно приобретает истинно горновский характер издевательства над человеческой личностью. Трагедия Кречмара в том, что это уже пародия на трагедию, носящая все специфические признаки синематографической драмы. (...) Первоначальный «налет гнусности», занесенный Магдой в квартиру Кречмара, — ничто в сравнении с той издевательской гнусностью, в которую превращается вся его жизнь, когда она становится стилизована под синематограф.
«Синематографизированный» роман Сирина по существу очень серьезен. В нем затронута тема, ставшая для всех нас роковой: тема о страшной опасности, нависшей над всей нашей культурой, искажаемой и ослепляемой силами, среди которых синематограф, конечно, далеко не самая сильная, но, быть может, самая характерная и выразительная. (...) Вновь и вновь речь идет о смерти, грозящей всей нашей культуре.
Возрождение. 1934. 3 мая. № 3256. С. 3—4

Жан-Поль САРТР
Владимир Набоков. «Отчаяние»
(...)...Настойчивое стремление к самоанализу и саморазрушению достаточно полно характеризует творческую манеру Набокова. Он очень талантливый писатель — но писатель-поскребыш. Высказав это обвинение, я имею в виду духовных родителей Набокова, и прежде всего Достоевского... (...) Разница в том, что Достоевский верил в своих героев, а Набоков в своих уже не верит — как, впрочем, и в искусство романа вообще. Он открыто пользуется приемами Достоевского, но при этом осмеивает их прямо по ходу повествования...
(...) Я охотно признаю за Набоковым полное право на трюки с классическими романными положениями — но что он предлагает нам взамен? (...) Где же роман? Собственный яд разъел его: именно это я и называю ученой литературой. Герой «Отчаяния» признается: «С конца четырнадцатого до середины девятнадцатого года я прочел тысячу восемнадцать книг, — вел счет». Боюсь, что Набоков, как и его персонаж, прочел слишком много.
И вместе с тем я вижу еще одно сходство между автором и его героем: оба они — жертвы войны и эмиграции. Да, у Достоевского нет недостатка в захлебывающихся цинизмом потомках, еще более изощренных, чем их прародитель. Я имею в виду прежде всего писателя, живущего в СССР, — Юрия Олешу. Однако мрачный индивидуализм Олеши не мешает ему быть частью советского общества. У него есть корни. Между тем наряду с этой литературой сегодня существует и другая — любопытная литература эмигрантов, русских и не только, которые лишились своих корней. Оторванность от почвы у Набокова, как и у Германа Карловича*, абсолютна. Они не интересуются обществом — хотя бы для того, чтобы против него взбунтоваться, — потому что ни к какому обществу не принадлежат. Именно это в конце концов приводит Карловича к его совершенному преступлению, а Набокова заставляет излагать по-английски сюжеты-пустышки.
La chronique de J.-P. Sartre//Europe. 1939. № 198. P. 240—249.
*Перевод Всев. Новикова
*Герман Карлович — герой романа В. В. Набокова «Отчаяние». Ю. К. Олеша здесь — прежде всего автор романа «Зависть» (Прим. ред.).

Станислав ЛЕМ
Лолита, или Ставрогин и Беатриче
(...) Конечно, анализируя «Лолиту», можно было бы сказать немало умного. Незрелость Ло, маскируемая видимой уверенностью в себе, в сущности, отражает в каком-то смысле инфантильность американской культуры, но эту тему, которая завела бы нас в дебри социологии тамошней жизни, я обойду стороной. Судьба девочки, которой уж точно не позавидуешь, — хотя Набоков по сути не наделил ее ни одной «положительной» чертой, хотя эта крохотная душа доверху набита комиксовым, перечно-мятным, рекламным хламом, хотя автор в самом начале лишил ее ореола «растоптанной невинности», наделив эту школьницу тривиальным половым опытом, и сделал все, чтоб мы не могли сомневаться в полнейшей обыкновенности, даже заурядности ее особы, которую ничего великолепного в жизни не ожидало, даже если б в нее не вмешался фатальный Гумберт, — эта судьба трагична, и извлечение подобной ноты из такой пустоты — еще один успех писателя. Ведь это значит показать имманентную ценность пускай стереотипной, лишенной всякой притягательной силы и духовной красоты, но все-таки человечности. (...)
Особый вопрос — это вопрос о средствах, которые не позволяют лирическим местам соскользнуть в сентиментализм. Нельзя сказать, что его в романе вообще нет. Но там, где гумбертову сентиментальность не в состоянии вытравить ни совершаемый на каждой странице внутренний самосуд, ни самоирония, ни едкая горечь, — сам адрес изображаемых чувств и обстоятельства, в которых они проявляются, уберегают этот мотив романа от превращения в китч. Хорош сентиментализм... (...)
Поистине странные вещи, по крайней мере с точки зрения «психопатологической нормы», происходят в конце романа. Отыскав Лолиту — в сущности, уже взрослую, замужнюю, ожидающую ребенка, — Гумберт продолжает ее желать, и кроме нее, ему ничего не нужно... (...) Что случилось? Неужели Гумберт «понормальнел»? Из чего-то вроде Ставрогина превратился в Данте, стоящего перед Беатриче? Или это ошибка в построении сюжета? Напротив: это осуществление авторского замысла. Ибо противоречие не только отчетливо, но и подготовлено множеством более ранних штрихов!
(...) Это было отказом от законов клиники, но не психологии: начав с самых низких ступеней животного секса с его беспощадным эгоизмом, следуя путем как бы обратным тому, каким обычно идет искусство, он добрался наконец до любви, и тем самым два несогласуемых, казалось бы, полюса — дьявольского и ангельского — оказались единым целым. Из унижения выросло чувство настолько возвышенное, что родилось произведение искусства.
(...) ...Он дает Гумберту возможность искупления в кульминационной для меня сцене романа: оказавшись перед «вновь обретенной Лолитой», Гумберт осознает, что эту лишенную всех «нимфетических» чар, беременную, поблекшую Лолиту, которая любую, даже самую жалкую пародию семейной жизни предпочитает судьбе, уготованной ей «отчимом», — он любит по-прежнему, или, пожалуй: только теперь и любит, или же наконец полюбил неизвестно когда, ибо метаморфоза эта совершалась постепенно. Чувство, вопреки его собственным предположениям, не угасает, и незаменимость Лолиты на целые толпы «нимфеточных» гурий, находящихся на нужной ему стадии незрелости, открывается перед Гумбертом как нечто окончательное, перерастающее способность его понимания, его талант высмеивания, вышучивания всего, что случилось с ним, как тайна, совладать с которой он не хочет и не умеет.
Отчаяние этого открытия, усугубленное категоричностью ее отказа пойти с ним и, безусловно, не могущее найти какого-либо исхода во внешних поступках, без надежды на искупление в будущем, позволяет читателю вынести все его отвратительное прошлое и даже больше: это отчаяние достигает своей высшей точки в душевном состоянии, которое прямо в романе не названо, но религиозным эквивалентом которого было бы искреннее сожаление, раскаяние и не уступающая им по своей интенсивности нежность, уже не запятнанная нечистым влечением к жертве. Я говорю: религиозным эквивалентом, чтобы найти подходящую шкалу ценностей; атмосфера этой сцены совершенно светская, ведь и в романе отрицается возможность чего-либо непосюстороннего.
Так Лолита перестает быть случайной, одной из многих, и становится единственной и незаменимой, бесценной, несмотря на ожидающее ее физическое безобразие родов, отцветания, угасания. А значит — в это неуловимо краткое мгновение рушится механизм преступной страсти — преступной даже не потому, что она попирает правовые и общественные табу, но потому, что здесь проявляется совершенное равнодушие и бесчувственность к судьбе, непоправимой обиде, духовному миру эротического «партнера поневоле». В это мгновение на глазах у читателя объект «нимфетического» влечения сливается с объектом любви...
Tworczosc. 1962. № 8, с. 55—74 Перевод К. Душенко

Джон АПДАЙК
Набоковская ностальгия — потеря для американской культуры
Увы, Набоков не желает быть американским писателем. Он переехал в Швейцарию и, вместо того чтобы сочинить еще одну прелестную, демоническую и невообразимую книгу в духе «Бледного огня», носится с запоздалыми планами: переводит свои второстепенные русские книги («Отчаяние», «Соглядатай», «Изобретение Вальса») на английский язык, защищает в «Энкаутере» свой роскошный, но непризнанный перевод «Евгения Онегина» и переводит «Лолиту» на русский — воистину посмертный маневр, который тоже вряд ли принесет ему широкое признание.
Его величие здесь, увы, не проявляется. На мой взгляд, лучшее, что он написал, — это его американские романы с их безудержной легкомысленностью и жестокостью, более человечные, чем проза, созданная им в Европе. В Америке через двадцать лет изгнания и полной изоляции его невероятный стиль нашел для себя предмет столь же непостижимый, как и он сам. Набоков заново открыл чудовищность нашей цивилизации. Его очаровательный астигматический взгляд воспроизводит не только пейзаж: зловещие лесистые окраины, огромные пустыри, трогательный и бренный хлам придорожной Америки, — но и тоскующих граждан одичавшего общества, которые отчаянно хватаются за любовь, не имея ничего иного. Если тот, кто выдумал Джона Шейда, Шарлотту Гейз, Клэра Куильти и Уэндейльский колледж, где преподавал бедный Пнин, посвятит остаток своих дней копанию в русских закромах своей памяти, для Америки это будет потерей куда более прискорбной, чем отставание в космической гонке. (...)
John UPDIKE. Nabokov's Look Back a National Loss//Life. 1967. Vol. 61. 13. January. P. 9—15. Перевод А. Курт

03.04.2000
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 14 Октября 2006 г. 21:54 (ссылка)
http://magazines.russ.ru/inostran/2001/3/tabak-pr.html

Опубликовано в журнале:
«Иностранная литература» 2001, №3

Среди книг

Мария Табак

Сирин и Набоков: один или двое?

Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова: Критические отзывы, эссе, пародии / Под общей редакцией Н. Г. Мельникова. Сост., подгот. текста Н. Г. Мельникова, О. А. Коростелева. Предисл., преамбулы, комментарии, подбор иллюстраций Н. Г. Мельникова. - М., Новое литературное обозрение, 2000

Последние два года прошли под знаком громких юбилеев. Больше всех досталось "нашему всему" - многострадальному Александру Сергеевичу Пушкину. Тут и памятники, и книжки, и фильмы, и разнообразные телепрограммы. На долю Владимира Владимировича Набокова выпало родиться ровно через сто лет после Пушкина - во всяком случае, писатель настаивал на том, что год его рождения - 1899 (относительно истинности этой даты по сей день ведутся споры). 100-летие со дня рождения Набокова отмечалось почти с тем же размахом, что и 200-летие Пушкина. И без того обширная набоковедческая литература теперь стала поистине необъятной - так много новых книг, статей и сборников было напечатано, столько прошло конференций в 1999 и 2000 годах. "Классик без ретуши", выпущенный НЛО, - одно из лучших научных изданий последнего времени, интересное как для многочисленных поклонников таланта Набокова-Сирина, так и для его не менее многочисленных ярых ненавистников.
Подзаголовок сборника - "литературный мир о творчестве Владимира Набокова" - не совсем точен. Ведь "Классик без ретуши" включает только прижизненную и (в русском разделе) только эмигрантскую критику - статьи, рецензии, пародии, написанные "по горячим следам", сразу после выхода в свет того или иного романа. Но это нисколько не умаляет ценности издания. Н. Г. Мельников в предисловии говорит о том, что, отстраненный (пусть и враждебно-настороженный) взгляд на творчество Набокова глазами современных ему критиков не только поможет выявить те или иные смысловые грани и осмыслить художественные особенности набоковских произведений, но и позволит реконструировать "горизонт ожидания" того читателя, которому они предназначались, почувствовать динамику литературного процесса с его меняющимися эстетическими вкусами и оценочными критериями". Но проблема заключается в том, что собрать все написанное о Набокове при его жизни физически невозможно, а потому составителям сборника приходилось выбирать.
Книга разбита на две части - "Сирин" и "Набоков". Таким образом, первая часть посвящена Набокову русскому, подписывавшему свои произведения псевдонимом "Сирин", чтобы его не путали с отцом, известным общественным деятелем, одним из редакторов газеты "Руль", выходившей в Берлине с 1920 по 1931 год (кстати, Н. Г. Мельников по непонятным причинам называет эту газету "печатным органом партии кадетов", хотя кадетская партия была запрещена уже зимой 1917 года). Вторая часть - Набоков американский, прославившийся на весь мир после "Лолиты". В сборник включены статьи, анализирующие основные произведения писателя: поэтические сборники, романы, рассказы, комментарии к пушкинскому "Евгению Онегину" и курс лекций по литературе. Кроме того, в конце приводится несколько обзорных критических работ и некрологов.
Претензий к составителям сборника может быть множество - в зависимости от литературных вкусов читателя и его взглядов. Кому-то может показаться, что составители отдают предпочтение одним критикам в ущерб другим - так, возможно, слишком большое количество рецензий из первой части принадлежит перу Ходасевича и Адамовича. Правда, можно возразить, что это два крупнейших эмигрантских критика, а потому их оценки наиболее значимы. Кто-то из высоколобых интеллектуалов, напротив, решит, что вовсе незачем публиковать в научном издании рецензии периферийных, на их взгляд, авторов, таких как П. М. Пильский или Л. Д. Червинская, рядом с работами мэтров, включая, помимо уже упомянутых Ходасевича и Адамовича, Ю. Терапиано, Ж.-П. Сартра и П. Бицилли.
Это что касается Сирина. Публикация же многих рецензий, посвященных анализу произведений американского Набокова, может преисполнить "набоковоманов" праведным гневом: дескать, взгляды некоторых авторов безнадежно устарели, а тут пожалуйста, печатают рецензию Кингсли Шортера, который пишет, что самое главное в "Аде" - это "явная распущенность", поскольку книга эта "просто перенасыщена всякими шлюхами и похабством, не говоря уж об инцесте", до такой степени, что у рецензента "остается гадкое ощущение от неприятного смакования автором подобных тем".
Но надо отметить, что составители сборника предвидели такие возражения. В предисловии Мельников отметил, что хоть далеко не все суждения о Набокове блещут остроумием и глубиной, но все они обладают историко-литературной ценностью.
Все статьи без исключения - оценочные и на объективность не претендуют. Это надо понять сразу, иначе читать спокойно не удастся. Некоторые лейтмотивы с невероятным постоянством кочуют из одной рецензии в другую. В чем обвиняли раннего Набокова? В первую очередь в том, что он кичится своим талантом. Достаточно привести высказывание эмигрантского критика Владимира Вейдле: "Любопытно, что в новой своей повести ("Соглядатай". - М. Т.), как в "Защите Лужина", автор интересуется одним: фактом собственного творчества". Упреки в хвастовстве и самодовольстве раздавались на протяжении всей жизни Набокова и подогревались обычно безапелляционным характером его высказываний относительно других писателей. Скажем, притчей во языцех стала ненависть Набокова к Достоевскому (хотя Сартр называет Достоевского одним из "духовных родителей" Набокова и, видимо, не ошибается). В одном из интервью Набоков сказал о Достоевском: "Он был пророком, трескучим журналистом и неряшливым шутником. Я признаю, что некоторые его сцены, некоторые его колоссальные, фарсовые скандалы невероятно смешны. Но его чувствительных убийц и душевных проституток невозможно вынести и одной минуты - во всяком случае я как читатель не могу" . Так же он оценивал произведения и многих своих современников, - немудрено, что они нередко платили ему той же монетой. Набокова упрекали в использовании избитых образов, в преждевременной старости и даже "дряхлости" (выражение К. Мочульского): вот откуда чрезвычайно гладкий стиль и похвальба собственной эрудицией, выставленной на всеобщее обозрение. Относительно последней надо сказать, что Набокову было чем гордиться. Помимо всесторонней образованности, он отличался еще и феноменальной памятью. По свидетельству И. В. Гессена, Набоков помнил все свои романы наизусть, до единого слова. Гессен говорил: "Этот ненормальный диапазон памяти представляется мне волнующе непостижимым, мы только и можем сказать, что это явление исключительное, что он избранник Божий" .
"Сделанность", "искусственность" произведений Набокова - на это особенно упирает Адамович, хотя и не только он. Такой упрек имеет под собой основания; искусственность построения романов характерна, в основном для Набокова позднего, автора "Ады", может быть самого "литературного" из всех произведений писателя. Однако уже главный русский роман Набокова "Дар" весь построен на литературных аллюзиях и прямых цитатах - к такому выводу пришел А. Долинин, автор научного комментария к "Дару".
Распространенное и самое трудноопровержимое мнение о Набокове - что он писатель очень "нерусский". Об этом говорят, в частности, М. Осоргин, М. Цетлин и Ж.-П. Сартр. Есть, правда, позиция и прямо противоположная: Николай Андреев говорит о том, что "независимо от того, какие иностранные образцы оказали воздействие (и было ли оно вообще) на формирование сиринского творчества, Сирин, на наш взгляд, самый цельный и интересный представитель новой русской прозы".
Русский писатель Владимир Сирин и американский Vladimir Nabokov для большинства исследователей - писатели разные. Конечно, они соглашаются с тем, что Сирин оказал некоторое влияние на Набокова, но это влияние не было определяющим. Подобное "раздвоение личности" Набокова позволяет американским критикам, либо вовсе незнакомым с русскоязычными произведениями Набокова, либо знакомым с ними по переводам, не всегда полностью соответствующим оригиналу (Набоков вносил изменения в тексты сознательно: у него три автобиографии, одна русская и две американские - они не слишком похожи друг на друга), рассматривать его творчество в отрыве от литературной биографии и видеть его английские романы сквозь призму неродной для Набокова американской культуры и литературы. Увлечение внелитературными контекстами, характерное для нынешней Америки, а в то время только набиравшее обороты, заставило многих исследователей анализировать произведения Набокова с точки зрения психопатологии, сексологии, фрейдизма и криминалистики, благо сами произведения давали для этого повод. Как только критики не называли несчастного Гумберта Гумберта: и "умным, рафинированным психопатом, порабощенным жертвой своего преступления" (В. С. Притчетт), и "сексуальным маньяком, преследуемым сворой негодующих благонравных граждан" (Ф. У. Дюпи), и просто банальным "извращенцем" (Станислав Лем). "Аде" достается не меньше. Критик и литературовед Элизабет Долтон начинает свою заметку о ней с заявления, что "чуть ли не единодушное признание, которым встречается "Ада", можно, пожалуй, объяснить отсутствием у ее читателей самолюбия, некритически подобострастным отношением ко всему непонятному и тягомотному".
Но у американской критики есть и преимущества перед русской. Нельзя забывать, что Набоков писал свои поздние романы, комментарии к "Евгению Онегину" и лекции по литературе для американской аудитории, потому американцы могут понять многие особенности набоковских произведений лучше, чем мы. С этим ничего не поделаешь.
Конечно, и среди американцев были те, кто "обличал" бездушие автора, его эгоизм, чрезмерную изысканность формы в ущерб содержанию. Многое из того, что ставилось Набокову в вину русскими эмигрантскими критиками, перешло и в критику американскую. Но сам Набоков, сноб и аристократ, критиков не жаловал; антипатия к ним наиболее ярко проявилась в "Даре". В одном из своих писем (кстати, редкий в биографии Набокова случай - письмо было ответом на рецензию Р. Шикеля в "Репортере") Набоков заявляет: "Я никогда не пишу критикам, вследствие чего обижаю друзей и разочаровываю врагов". Но несмотря на то, что Набоков критикам не писал, критики писали и всегда будут писать о нем, поскольку, пользуясь метафорой Мельникова, книги писателя и по сей день представляются "своего рода "диким полем", полным загадок и неожиданностей".

Мария Табак
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 14 Октября 2006 г. 21:57 (ссылка)
Русский Журнал / Круг чтения / Книга на завтра

www.russ.ru/krug/kniga/20000531.html

Читаю "канарар" пишу "гонорар" получаю гонорар

Роман Ганжа

Дата публикации: 30 Мая 2000

Классик без ретуши: Литературный мир о творчестве Владимира Набокова: Критические отзывы, эссе, пародии / Под общей редакцией Н.Г.Мельникова. Сост., подгот. текста Н.Г.Мельникова, О.А.Коростелева. Предисл., преамбулы, комментарии, подбор иллюстраций Н.Г.Мельникова. - М.: Новое литературное обозрение, 2000.

Приятная необходимость указания выходных данных книги оставит во мне долгую память о трижды человеке по фамилии Мельников, авторе замечательных состов, подготов и предислов. Предисловие запоминается прежде всего тем, что его автору очень не нравится реклама Dirol и Pampers Baby Dry. Ну а что же дальше? Сразу же понятным становится одно: эта книга не о Набокове, как не является книгой о детстве сборник рассказов детских писателей. Немного позже приходит понимание, о чем же на самом деле эта книга - она о критике, даже если господин Мыльников со мной не согласится. По поводу того, с какой не очень приглядной стороны раскрывается тут феномен критики, сразу же приходят на ум формулировки разных тем, которые можно было бы развернуть в блестящий критический опус: о ничтожности и вреде критики, критика как прикладная метафизика истолкования, как прочитать книжку, чтобы затем получить за это деньги, комментарий и донос - две стратегии интерпретации или одна? Что такое сознание критика и как в этом сознании зарождается чтение - техника перевода языка литературы на язык насилия, рабства, унижения и жестокости; это все очень органично, хотя скорее в стороне от замысла мистера Маленькова, иллюстрируется двумя примерами, двумя частями книжки, двумя группами критических высказываний. Первая часть - это корпус критических высказываний из уст спасшихся от языков мирового пожара в берлинах и парижах белогвардейцев по поводу русскоязычных опусов Набокова от "Машеньки" до "Дара" с редкими вкраплениями их гостеприимных хозяев из лагеря Антанты. Вторая часть - компендиум критической рецепции англоязычных произведений писателя газетно-журнальными акулами из стран дальнего зарубежья с еще более редкими голосами их приспешников из эмигрантской среды. Условимся о терминологии: белоэмигрантов будем далее называть "первыми", а капиталистов "вторыми".

"Первые", разумеется, поначалу читают Набокова так, как у них наболело: всюду им чудятся символы, элегические образы, отблески России. Ирреальность их заграничного существования придает романам Набокова колорит сновидения, но и глубину, значительность. И достоинства, и недостатки словно списаны из гимназического учебника риторики - тонкость, нежный лиризм, легкость архитектоники, насыщенность описаний, стройность частей, продуманность, безыскусственность композиции, но и дряхлость, вялость, "читается без волнения". Современные веяния порождают фразы вроде: творческое отсутствие фабулы, взгляд чист от дурной болезни пространства, хорошо, что не удались "типы"; и эти же веяния обнаруживают у Набокова темы вроде: люди-манекены, ни сильных чувств, ни страстей, душевные футляры - ну это наше, чеховское, - ничтожество и бессодержательность жизни, гений и ущербность, мир - призрачная игрушка, исчезновение героя, драма художника, диалектика творчества. Я не хочу сказать, что у Набокова какие-то другие темы, просто сами приемы работы критика - отыскать "тему", а затем оценить, как хорошо автор ее воплотил в материале, - это классические приемы, и, применяя их к Набокову, получаешь еще одного тургенева. Стиль Набокова за неимением более подходящих эпитетов в общем случае оценивается как "блестящий", но граничащий с безвкусием - опять какое-то буало. "Подмечается", а затем становится избитым клише сходство повествовательной манеры Набокова с приемами кинематографа, но и с экспрессионизмом, футуризмом и чуть ли не кубизмом - что вижу, то пою. Еще пишут про внутренний холодок, ремесленность и эстетическую вторичность, - что полвека спустя будет в большом почете. Кроме того, "первые" так и не разобрались в играх с героем и автором, посчитав, что Набоков их "путает". И снова - праздничная яркость образов, тема творчества, упоение словесным мастерством, но и бездуховность, - вот оно, слово! - нерусскость, у героя нет духовного роста и судьбы, образ героя неубедителен, читателя никуда не зовут, плоскость и пустота. Массовость, бездумность, бездушная холодность и жестокость - чуть ли не свойства самого Набокова, заклинило, что ли, этих "критиков"! Резюме: все так причудливо и глубоко, но ничего не понятно. Из всех писаний "первых" советую прочитать только рецензию Бицилли на "Приглашение на казнь" и его же статью "Возрождение Аллегории".

Во многом тон писаний "вторых" был задан еще статьей "первого" Ходасевича, где он пишет о Набокове как о художнике формы, писательского приема, они же - приемы - и суть его персонажи. Сюда свалены еще орнаментализм, остранение и тема творчества. Сами же "вторые" так и не оправдали смутной надежды на интригу, заключенной в композиции книги - ополоуметь от бездуховностей "первых" и радостно окунуться в профессиональный драйв "вторых". Никакого драйва нет. Судите сами, вот вам перечень избранных оценок Набокова от "Себастьяна Найта" и до самого конца: незамысловатая безделушка, манера Уолта Диснея (!), глупая книга, умная книга, безыскусность, осколки, фрагменты, головоломки, колючки, ловушки, вариация на тему, язык, а не идеи, формализм, блеск, напряженность тона, слабость сюжетной линии, рассудочность, громоздкость, сильный и волнующий, вычурность, бесстыдное презрение к читателю, утомительный маньеризм, аморальный язык, садизм и жестокость, эксгибиционизм, порочность, антиискусство. Ценности "вторых" - это жизнеподобие, естественность, цельность, глубина, польза, нравственность, гуманизм, значительность событий, возвышенность чувств, ясность идей, уважение к читателю, стиль как средство выражения, сеять разумное, доброе, вечное. В подавляющем большинстве случаев Набокову во всем этом отказывают и правильно делают, но не потому, что Набоков плохой, а потому, что он другой. Среди набоковских "тем" выделяются атрофия нравственного чувства, эмоциональное опустошение и цинизм современного человека, духота, фальшь и пошлость жизни, потребление versus целомудрие. В какой-то период обильно рассуждали о марионетках и кукловоде, не говоря уже об известном скандале - порнография или антиэротизм? В конце становится совсем грустно читать и очень жалко Набокова: холодность, замысловатость, непривлекательность, вымученность, вязкость, увечность, немощность, запутанность, скука, плоскость, серость, фрейдизм (!), самоэпигонство, узость, манерность, декадентство, корпоративная литература, конец загадки. Словно речь идет не о литературе, а о надоевшей женщине. У "вторых" вообще нечего читать, кроме, пожалуй, коротенькой заметки Роб-Грийе по поводу "Лолиты", ну и еще прочтите пародию Умберто Эко на ту же "Лолиту" на странице 626, чтобы убедиться, какой он зануда. Думаю, после прочтения этой книжки с критикой вам все станет ясно. И дело вовсе не в том, что подобранные рецензии - это скороспелые газетные и журнальные отклики на горячие публикации. Мол, если бы тот же самый бумагомаратель посидел-подумал месячишко-другой, глядишь - и что-нибудь стоящее выдал. Ан нет: взгляд критика устроен так, что он смотрит на достаточно прозрачные и очевидные вещи, а видит при этом собственный гонорар - то есть как нужно написать, чтобы потом и себе и всем остальным было комфортно и уютно читать, избегая встреч с неизвестным и неожиданным, подавляя ростки свежей мысли, поддерживая, в конце концов, существующий порядок вещей - ньюсмейкер ставит спектакль, обыватель живет в этом спектакле.
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 14 Октября 2006 г. 21:59 (ссылка)
http://www.phg.ru/issue5/fg-15.html

Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова. Критические отзывы, эссе, пародии

(Юрий Соловьёв )

Под общей редакцией Н.Г. Мельникова. Сост., подгот. Текста Н.Г. Мельникова, О.А. Коростелёва. Предисл., преамбулы, комментарии, подбор иллюстраций Н.Г. Мельникова. М.: Новое литературное обозрение, 2000. 688 с.

Набоков, непрерывно самоутверждаясь, столь долго делал это за чужой счёт, что его, в общем-то не жалко, если какой-нибудь очередной литературный человечек примется утверждать себя за счёт Набокова. Беда в том, что критическая масса такого рода текстов давным-давно превысила всевозможные нормы и грозит абсолютизировать в своей манере всё вообще, что может считаться исследованием или суждением об этом писателе. Тем более «пресловутый Запад» успел «канонизировать» доставленного ему прямо в язык «на пароходе из Парижа» «последнего русского классика». То, что в России, при полноценном развитии литературы, обречено было бы усохнуть где-нибудь между «Русским богатством» и «Речью», поскольку больно уж, по сравнению с прочими стилизаторами (им в «серебряном веке» несть числа), привержено пошлости либерализма, там по лени и «безрыбью» было принято не то что всерьёз – всё остальное в русской литературе судилось по подсказке этого чичероне. А при нём состоять и до сих пор, как бы это сказать, лакомо…

Так или иначе, В.В. Набоков получил непривычный подарок в виде антологии «Классик без ретуши», позволяющей представить себе то, что почти невозможно представить из совокупности наследия и литературной маски «титульного» классика – его контекст. То, что заставляло читать, интересоваться, бранить Набокова на протяжении всей его долгой писательской жизни, то, что формировало его, а также вкус его читателей и книгопродавцев – в этой книге. Наконец, когда от авторского мифа Набокова ничего не останется, эта антология позволит найти в писателе новый повод для почитания.

Книга «Классик без ретуши» добросовестно и трезво составлена Н.Г. Мельниковым и О.А. Коростелёвым. Исчерпывающие, корректные и, между тем, очень авторские предисловие и преамбулы к частям книги, написанные Николаем Мельниковым, делают в нашем случае усилия рецензента почти излишними. Вот как составитель мотивирует появление на свет свода современной Набокову критики: «Первые дегустаторы набоковских творений были гораздо более свободны в своих суждениях, чем нынешние набоковеды… Над критиками… не довлели ни авторитет классика, ни железобетонные догмы теоретико-литературных доктрин. Книги писателя гармонично вписывались в живой литературный контекст и представлялись своего рода «диким полем», полным загадок и неожиданностей…»

Структура книги вполне удачна: текст разделён на две большие части, одна из которых относится к русскоязычному периоду творчества Набокова и называется «Сирин», вторая часть посвящена англоязычному периоду и названа собственно «Набоков». Части в свою очередь делятся на главы, посвящённые отдельным набоковским сочинениям, причём каждая глава снабжена подробнейшим обзором библиографии вопроса, после чего идут критические тексты. В финале каждой части – подборка обзорных эссе о Набокове, эпиграммы и проч. В числе авторов со стороны отечественной – Г.В. Адамович, В.Ф. Ходасевич, В.В. Вейдле, Ю.И. Айхенвальд и др. – имена, мягко говоря, не последние… Англоязычная (переводная) часть не менее блистательна: Дж. Апдайк, Э. Бёрджесс, Гор Видал, Питер Акройд… В сущности, перед нами прежде всего ценный материал для разыгрывания воображаемых интеллектуальных действ и загадывания загадок. Если, для примера, задаться целью напрочь уничтожить набоковскую литературную репутацию (по крайней мере в собственных глазах) – книга потешит наше самолюбие в полном объёме. Начнём с начала – З.Н. Гиппиус говорила Набокову-отцу: «Пожалуйста, передайте вашему сыну, что он никогда писателем не будет». И как продолжение на всю жизнь: «Под знаком незаконнорожденных» – «провальная вещь»; «Машенька» – «неудачная книга»; «Возвращение Чорба» – «лабораторно и вторично»; «Подвиг» сам Набоков оценивал «не слишком высоко»; «Камера обскура» – «этой мой худший роман»; «ни в Англии, ни в Америке сенсацией «Истинная жизнь Себастьяна Найта» не стала»; «Бледный огонь» – «книга, которую Набокову не следовало бы писать»; «Ада» – «свидетельство творческого упадка писателя…» Выписки можно продолжать и продолжать, можно составить череду прямо противоположных мнений, можно проследить многолетнюю «журнальную войну» Адамовича с Ходасевичем вокруг Сирина, можно… Впрочем, читатель сам определит меру собственного самодурства над предложенным материалом.

Но, в общем, на основе антологии можно поднять и весьма серьёзные вопросы: почему «аристократизм» Набокова, не вызывавший вопросов у западных критиков, был весьма сомнителен в глазах русских? Оборачивается ли в самом деле чем-то серьёзным (в плане экзистенциальном, а не коммерческом) опыт стилизации, некогда возведённой В.В. Розановым в абсолютный порок русской культуры начала века? И, наконец, почему для многих эмигрантов оказались столь «несводимы» воедино русский и американский Набоков? Судить автора, на наш взгляд, по законам его времени – почти то же самое, что и по собственно авторским законам. А предложенная книга это и позволяет сделать.
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 14 Октября 2006 г. 22:01 (ссылка)
http://uspenie/kiosk34.htm

Круг чтения

Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова. Критические отзывы, эссе, пародии/ Под общей редакцией Н. Г. Мельникова. Сост., подгот. текста Н. Г. Мельникова, О. А. Коростелева. Предисл., преамбулы, комментарии, подбор иллюстраций Н. Г. Мельникова. - М., Новое литературное обозрение, 2000.

Критики о Набокове

"Классик без ретуши" - это собрание всевозможных статей, эссе, пародий, фрагментов писем о творчестве Владимира Набокова. Книга позволяет бросить мимолетный взгляд на критиков - дегустаторов набоковских произведений (среди которых Г. Адамович, В. Вейдле, В. Ходасевич, Г. Струве, Дж. Апдайк, С. Лем), и проследить характер оценок творчества писателя в литературных кругах русского зарубежья и в англоязычном мире. Несмотря на хрестоматийный глянец, сборник воспринимается как едкая реплика на эстетические пристрастия наших современников. Постмодерн, с его ориентацией на работу с клише и штампами, подразумевает активное использование клея и ножниц для создания очередных шедевров. Но при всем старании "ботать по Дерриде" и устраивать многочисленные игрища, модные литераторы, оказываются где-то в виртуальном приложении к "Классику без ретуши".
Набоков, с его властными языковыми практиками, трехъязычными каламбурами, хитроумной игрой с читателем и холодным мастерством по-прежнему остается актуальной фигурой. Хотя значение ее изменилось. В советском культурном подполье аристократизм Набокова (который теперь хочется назвать снобизмом) действовал освобождающе. Его эскапады против Фрейда и Маркса, так раздражавшие американских зоилов, воспринимались как необходимая толика соли к хорошо сдобренным перцем блюдам. Да и сама обращенность к прошлому, поэтика дворянского гнезда, "ночь расстрела и весь в черемухе овраг" рифмовались с настроением карабкающегося из котлована человека.
Сегодня, когда человека в шутовском хороводе имиджей и культурных стратегий снова мучительно мало, монтрейский старец вызывает принципиально иную реакцию. Но для ее характеристики вовсе не обязательно писать пространные статьи: они уже существуют и бережно собраны в "Классике без ретуши". Книга дает самый разнообразный спектр мнений и оценок набоковских произведений. И морализаторские, может быть, немного занудные суждения, звучат с ее страниц совсем не анахронично, а даже наоборот. Выпадают из времени, скорее, те опусы, где чувствуются ростки будущего "набоковедения" - испытательного полигона для сторонников структурализма, деконструктивизма, ets.
Набоковедов, жонглирующих аллюзиями, необязательными литературными ассоциациями и готовых в своем интертекстуальном рвении сравнивать все со всем, теперь пруд пруди. С образчиками их творчества читателей уже познакомило издательство, выпустившее и рецензируемый сборник. Работа Н. Букс "Эшафот в хрустальном дворце" (1997г.), с ее ослепительными главками, вроде "Эротика литературных аллюзий в романе "Дар", со сравнениями манеры автора "Других берегов" с поэзией Заболоцкого, напоминает, в какое великое время мы живем. Но, к счастью, отбить интерес к классику набоковедам пока не удалось. Как не удалось превратить его творчество в одну из суфлерских подсказок господствующего дискурса.
В этой связи, кажется, уместно привести выдержку из рецензии Г. Федотова на первую написанную в Америке книгу "Николай Гоголь": "Искусство - почти всегда - вырастает из той же глубины, что и нравственная жизнь. Засыхание личности неизбежно должно привести к гибели искусства... Замечательно, что когда Набоков подходит к интерпретации "Мертвых душ", он не может избавиться от внеэстетических, а именно религиозных категорий."
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 14 Октября 2006 г. 22:04 (ссылка)
http://www.guelman.ru/slava/nrk/nrk4/36.html

НОВАЯ РУССКАЯ КНИГА № 4

Классик без ретуши
ЛИТЕРАТУРНЫЙ МИР О ТВОРЧЕСТВЕ ВЛАДИМИРА НАБОКОВА:
КРИТИЧЕСКИЕ ОТЗЫВЫ, ЭССЕ, ПАРОДИИ
Под общ. ред. Н. Г. Мельникова.
Сост., подг. текста Н. Г. Мельникова, О. А. Коростелева.
Предисл., преамбулы, коммент., подбор ил. Н. Г. Мельникова.
М.: Новое литературное обозрение, 2000. 688 с. Тираж 3000 экз.
(Серия "Научная библиотека")

Антология "Классик без ретуши" далее (КБР) - несомненно лучший российский сборник о Набокове, без него теперь не сможет обойтись ни один автор, занимающийся творчеством Набокова. Идея подобной антологии "горячих" откликов, появлявшихся сразу по выходе книг Набокова, как русских, так и американских, давно носилась в воздухе, и отрадно, что ее реализация практически безупречна. Сделать состав, имея под рукой современные библиографии1, наверное, было не очень сложно - все дело в качестве отбора, перевода, организации текстов, научного аппарата. Этот толстый том логично разделен на две части. Первая, "Сирин", содержит рецензии и отзывы на русскоязычные произведения Набокова - от сборника стихотворений 1923 года "Горний путь" до итогового русского романа "Дар", а также несколько обзорных критических этюдов и эссе. Вторая, "Набоков", состоит из рецензий и отзывов на все англоязычные книги Набокова (романы и литературно-критические труды), обзорных эссе, а также некрологов2. Отбор материалов с возможной точностью отражает объем и тональность отзывов современников на соответствующие произведения Набокова (Сирина) - например, недооценку "Дара" сравнительно с обвальным успехом "Защиты Лужина", вежливое полумолчание после "Speak, Memory" и более раздраженное - после "Look at the Harlequins!". Преамбулы, написанные Н. Г. Мельниковым, обрисовывают историко-литературные обстоятельства появления книги, тенденцию в ее оценке и, цитируя не вошедшие в основной корпус отклики, дополняют картину актуальной рецепции. Кроме того, из преамбулы в преамбулу проводится сквозной "читательский" сюжет книг Набокова, часто корректирующий привычные представления. Оценки и мнения таких проницательных критиков, как Ю. Айхевальд, Г. Адамович, В. Вейдле, Вл. Ходасевич, П. Бицилли в русской эмиграции, и таких ярких и пристрастных писателей и эссеистов, как Э. Уилсон, Л. Триллинг, В. Притчетт, А. Роб-Грийе, С. Лем, К. Эмис, Д. Апдайк, А. Аппель, А. Кей-зин, Р. Олтер в англоязычной журналистике, до сих пор поражают новизной, оригинальностью мнений, многие из которых не получили развития в современном набоковедении или были забыты как источники. С другой стороны, актуальные отклики демонстрируют реальную картину заблуждений, плодотворный "отрицательный опыт". Многочисленные карикатуры на Набокова и других писателей, "резкие суждения" о Набокове из переписки и дневников современников, а также пародии, эпиграммы и шуточные стихотворения делают это полезное чтение еще и веселым.
Содержательных претензий к антологии практически нет, только самые незначительные и вкусовые. Все поль-зуются хорошими и легкодоступными изданиями - двухтомной набоковской биографией Б. Бойда и "Русской литературой в изгнании" Г. Струве, цитируя и перефразируя их - это не трудно и в общем гарантирует от ошибок3, но в таком основательном издании хотелось бы видеть новые конъектуры и дополнения, ссылки на менее очевидные и более новые источники. Например, вместо приписывания "профессиональным набокоедам"(sic!) "мифа о беспринципном критикане [Адамовиче], подвергшем разнузданной травле талантливого автора [Набокова]" (с. 637), полезнее было бы обратиться к статье А. Долинина, демонстрирующей неоднозначную эволюцию отношений Адамовича-Набокова, скрытые взаимные цитаты, диалог4. В примечании об интереснейших неопубликованных черновиках продолжения "Дара" (с. 148, прим. 3) нельзя было обойти наиболее полную и концептуальную публикацию на эту тему того же А. Долинина (Загадка недописанного романа // Звезда. 1997. № 12). Следовало бы указать в комментарии, что маргиналия Бунина на подаренном ему автором экземпляре "Машеньки" - "Ах, как плохо!"- относится не ко всему роману, а к конкретному абзацу, начинающемуся со слов "Это было не просто воспоминание…"5. Может быть, кое-где можно было бы избежать однозначной оценочности, например рецензию Ю. Иваска на сборник стихов Набокова "Стихотворения 1929-51" нельзя назвать "хвалебной" (с. 661), тем более что она была, кажется, единственным содержательным откликом на сборник: после цитируемого в КБР хвалебного вступления Иваск заканчивает в противоположной тональности, повторяя споры 1930-х годов о поэтике "парижской ноты" vs. Ходасевич-Набоков: "Да, и в стихах - полная удача. Чтение их увлекательно: сколько изобилия, сколько щедрости. А поэзия? т. е. что-то или нечто непередаваемое? Но что такое поэзия, что такое поэт? <…> Колдовство и нищета (очень всерьез, хотя и не без обмана) - вот, может быть, поэзия. Какое-то безумие. И какое-то не совсем чистое дело. Но этими пороками поэтов Набоков брезгует. Он так самоуверен, победителен. И всегда разумен, не безумен - даже когда передает (и всегда очень удачно) едва уловимое или пишет чисто лирическое (беспредметное) стихотворение („Был день, как день")" (Опыты. 1953. №1. С. 197-198). Замечание Г. Адамовича о сборнике стихотворений Набокова 1952 года из архивной переписки с А. Бахрахом уже опубликовано в "Новом Журнале" (1999. № 217. С. 52). Наверное, надо было прокомментировать послед-ние строф-ы шуточной "Эпистолы апостола" Кларенса Брауна (с. 625): "…блудный сын семейства рот - /Го-ри-зон-тальный мемуарист, / Фрейдист и умственный банкрот - / Соперничает с милой „Адой". <…> Вот вам роман: герой, портной, / И день и ночь валяясь в ванне, / Своей умелою рукой / играет соло на органе" - речь идет о романе Филиппа Рота (Roth) "Portnoy's Complaint", построенном как сплошной монолог героя по фамилии Портной (склонного к онанизму), обращенный к его психоаналитику. Ну и сам Кларенс Браун незаслуженно совершенно забыт в комментарии - известный мандель-штамовед, он также автор двух прекрасных рецензий о Набокове, не включенных в КБР6.
Если, судя по составу, задачей было представить рецепцию каждого произведения Набокова в синхроническом срезе, то можно было бы еще отметить немногочисленные рецензии на переводы русских романов Набокова на английский, написанные американскими критиками, для которых автор "Машеньки" был автором "Лолиты" и "Бледного пламени" - т. е. их "горизонт ожидания" приходил в любопытное столкновение с текстом. Тем более что многие из этих рецензий собраны в сборнике "Nabokov. The Critical Heritage", на который КБР в большой мере опирается. Например, Роберт М. Адамс в рецензии на перевод "Защиты Лужина" сначала путает хронологию, говоря, что Лужин явился большим шагом вперед по сравнению со злосчастным Цинциннатом7, а потом проводит любопытную параллель между "одновременно абстрактным и подробным" сознанием Лужина и его современника Бенджи из "Шума и ярости" Фолкнера, который "также упускает очевидные связи между явлениями, поглощенный разгадыванием общего замысла, тайного плана"8. Стивен Спендер сравнивает картину Берлина в "Даре" с берлинскими рассказами К. Ишервуда (New York Times Book Review. 26 May, 1963). Дональд Дэви вычитывает в "Даре" обещание будущего развития дара Федора вне русского языка, проецируя на него набоковскую англоязычную карьеру (Manchester Guardian. 8 Nov., 1963), и т. д.
Жаль, что нет раздела, посвященного переписке В. Набокова и Э. Уилсона9, имевшей критический резонанс10, во многом подогретый их знаменитой полемикой о набоковском комментированном переводе "Евгения Онегина".
В статье А. Кейзина об "Аде" (с. 451-52) зря опущено ее интересное начало, где знаменитый американский литературовед и критик одним из первых отмечает, что у полилингвичного Набокова не просто "способность к языкам", но "несомненно поглощенность языком как таковым, как источником и основанием - а не просто переводчиком - „реальности". Оригинальный писатель сам становится языком, и, как любой другой язык, дает вещам имена, которые мы принимаем наравне с самими вещами. Эта доктрина романтических поэтов у Набокова своя, и он не только презирает романистов, имеющих слабость к „идеям", но и нападает на теоретиков, например Фрейда, потому что (сам Набоков в этом никогда не признается) они посягают на суверенность больших художников и языка, приписывая им тайные мотивы. <…> „Ада" в большой степени свидетельство зачарованности [языком]. Очарование заключается и <…> во многочисленных пассажах, описывающих их [Вана и Ады] любовные игры и игры слов, которые так похожи между собой, потому что эта книга не столько об обладании возлюбленной Адой, сколько о непрерывном творении - посредством языка - мира, который только художник может спасти от расхожих иллюзий, безумия и смерти" (пер. мой. - М. М.). Говоря о видимо плодотворном лингвоцентричном подходе к Набокову, хорошо было бы в раздел обзорных включить известную статью Джорджа Стайнера (George Steiner) "Extraterritorial", на которую имеется даже неблагоприятный, но уважительный ответ Набокова в посвященном ему Festschrift'е (Russian Literature TriQuarerly. Vol. 17. 1970). Вместо первого варианта статьи Мэри МакКарти о "Pale Fire", где она не смогла опознать заглавную цитату из "Тимона Афинского", "по человечеству" можно было бы взять исправленный вариант, напечатанный в том же году (Encounter. 19 October 1962. P. 71-84).
Переводы статей и рецензий с английского, из которых на две трети состоит антология, в основном удачны или, по крайней мере, адекватны. На этом фоне выделяется пара непрофессиональных случаев, искажающих смысл оригинала (не говоря уже о стиле), что недопустимо в книге, по которой несомненно теперь будут много цитировать. Обычно плохой перевод нехудожественного текста опо-знать нетрудно: как только умный и резкий эссеист, вроде Уилсона, начинает в переводе писать темно и нелепо, c постоянными туманными "нечто" - см. оригинал (отмечаю только искажения смысла и только в бывших под рукой оригиналах, исправленный перевод везде мой. - М. М.):
С. 236. …Набоков <…> преуспел в показе замечательного таланта [Себастьяна Найта], в котором есть нечто от девятнадцатого века. [Странно, романы Найта как раз очень модернистские.] - "Набокову <…> удалось создать представление о необычном литературном таланте, отдающем 1920-ми"11.
C. 237. Его [Набокова] талант очевидно велик; он может объединиться с издателем в надежде, что тот издаст по-английски и другие его романы; но, сотрудничая с этим человеком, издатель наверняка почувствует себя обманутым и, следовательно, будет огорчен. [За такую "рекомендацию" Набокову следовало бы вызвать критика на дуэль.] - "Он несомненно очень талантлив, и мы можем только присоединиться к издателю, выра-жающему надежду, что он переведет и свои старые романы на английский. Но пока у нас только этот роман - а после него кажется, как будто тебя обманули, и это печально"12.
С. 242. …роман "Мертвые души" - вопреки явным различиям сюжетов - больше всего напоминает "Моби Дика", в котором погоня Ахава за белым китом не более чем обычная рыболовецкая экспедиция, как и путешествие по России Чичкова, скупающего списки мертвых крепостных, просто путешествие мошенника. [Т. е. Уилсон считает, что "Моби Дик" - всего лишь о рыбной ловле, а "Мертвые души" - о путешествии мошенника?] - "…если „Мертвые души" действительно напоминают какую-нибудь книгу, то это, конечно - при всех различиях внешнего сюжета - „Моби Дик", в котором погоня Ахава за белым китом так же далека от рыбной ловли, как чичиковское путешествие по России за мертвыми душами - от простой аферы"13 [Т. е. в оригинале смысл ровно противоположный.]
С. 243. К тому же в его работе есть определенная, нередко вызывающая раздражение демонстрация поз, извращенностей и суетностей, которые выглядят так, будто он вынес их из Санкт-Петербурга далекого девятнадцатого столетия, из того дореволюционного времени, которое он набожно хранил в своей памяти в изгнании, и вместе с тем нечто вроде ворчания и рычания на первопричину всего того, что связано с русской революцией, так что похоже, что здесь с грязной водой выплескивается и ребенок, будучи виновным в свого рода остроумии, к которому Набоков привержен и которое так же не идет на пользу его книге. [Какие "суетности" XIX столетия мог "набожно" хранить Набоков, родившийся в 1899 году? Что это за "первопричина" революции? Какое остроумие продемонстрировал новорожденный, что его выплеснули, и почему вода грязная?] - "Есть тут и раздражающая демонстрация поз, пороков и тщеславия, как будто вывезенных из дореволюционного Петербурга 1900-х годов и набожно сбереженных в изгнании, и, рядом с этим, есть еще неизменное рычание и брюзжание на все, что связано с русской революцией, так что в результате из кровавой бани выплескивают ребенка - позволю себе ту разновидность остроумия, к которой исключительно привержен Набоков и которая также несколько портит его книгу" [В оригинале игра слов - выражение to throw a baby with the bath ("выплеснуть с водой ребенка") соединяется с названием антипогромной статьи отца писателя, В. Д. Набокова, "Кровавая Кишиневская баня" ("The Bloody Bath of Kishinev")14.]
С. 255. Он [Гумберт Гумберт], как и его создатель-романист, морально ограничен интересами наслаждения. И хотя его трактовка нашего "нормального" отношения к этому отвратительна и смехотворна, его изоляция неизбежно трагична. [Т. е. Ф. Кермоуд наивно приписывает Набокову мораль его героя Гумберта?] - "Он, как и романы его создателя, помещен в нравственный изолятор ради достижения [эстетического] наслаждения. И хотя „нормальные" отношения описываются с отвращением или как фарс, эта изоляция неизбежно трагична"15.
С. 255 … неопровержимые факты, о которые ушибается Шенди, благонравны и достойны уважения… [Что более благонравно - щипцы доктора Слоупа, лишившие Тристрама носа, трагически упавшая рама окна, причинившая ему больше чем ушиб, или подействовавшее сходным образом на дядю Тоби ядро при осаде Намюра?] - "Жестокие факты, калечащие представителей семейства Шенди, находятся в природе вещей, и с ними невозможно не считаться"16.
С. 341. И это должно быть здорово смешно, целомудренно проживать в кампусе, имея вокруг себя столько профессорских жен. [Т. е. К. Эмис считает, что бедному Пнину следовало завести интрижку с какой-нибудь профессоршей и что на кам-пусе это обычное дело?] - "И это должна быть также блестящая сатира - ведь действие помещено на кампус, где есть профессорские же-ны"17. [Ничего промискуозного.]
Повторюсь, это единичные и скорее смешные (а также легко распознаваемые по качеству перевода) ляпы, которые в другой книге можно было бы пропустить. Я позволила себе это набоковское занудство только потому, что КБР несомненно будет образцовым справочным материалом для всех, кто занимается творчеством Набокова, и по-этому требования к ней повышенные.
Есть еще принципиальные вопросы, связанные с переводом Набокова с англий-ского на русский. Поскольку в сборник включены рецензии, анализирующие и цитирующие англоязычные романы Набокова, возникает тема частичной непереводимости набоковской многоязычной игры слов на один язык. Пользуются ли составители переводами С. Ильина, М. Мейлаха или дают свои, неизбежно возникают случаи, когда полилингвичный "набоковский язык" не лезет в рамки монолингвизма. Здесь дело не только в личной ответственности переводчика, но и в том, что в таких случаях теряется смысл слов рецензента. Так, Дж. Апдайк приводит "любимое словцо нашего автора, "„сверх-Адины" [даты]" (с. 460) - что смешного в этом словце? - в оригинале "fatadic", гибрид "fatidic" (роковые) и "адины". Он же с удовольствием перечисляет "…анаграммы слова „инцест" („инцест", „свинец"", „весник")" - что они добавляют к смыслу? - в оригинале "„insect" („incest", „nicest", „scient")", т. е. "насекомое" ("инцест", "приятнейший", "научный") - все слова име-ют отношение к увлечениям Ады. Этих недоразумений было бы легко избеж-ать, дав в при-мечании английский оригинал и пояснив его.
Если ограничиться только содержательной частью книги, т. е. собственно антологией, то испытаешь только чувство радости, благодарности и уважения к ее составителям. Несколько туманит тихое научное счастье тон научного аппарата книги - Хайд внутри ее Джекила [не зря составители так грозно ругают эту повест-ь Стивенсона (с. 532)]. Видимо, представление о том, что основное достоинство "ре-чи комментатора" - прозрачность, устарело. Краткий, но хорош-ий научный аппарат КБР (предисловие, преамбулы, примечания, автор которых Н. Мельников) отчасти выдержан в тоне "гим-назической писаревщины": кроме именования Венедикта Ерофеева "Виссарионом", а "набоковедов" "набокоедами" - о чем можно сказать только то, что Уилсон сказал Набокову во время их сходной по тону полемики о переводе "Евгения Онегина": "You speak as if you were not ta-lented" ("Ты говоришь так, как если бы ты был бездарью"), есть еще содержательные выпады. Но невозможно спорить с тем, что Якобсон, вы-сказавший-ся против принятия Набокова лектором в Гарвард, хотел "обезопасить свое место" (с. 661), что предисловие Набокова к "Bend Sinister" - просто "жуль-ничество", цель которого - "нейтрализовать откровенную идеологическую начинку своего романа" (с. 247), что книга Альфреда Аппеля "Nabokov's Dark Cinema" "довольно сумбурная и методологически невыверенная" (с. 35), так как в поддержку этих утверждений не приводится никаких доводов, они остаются просто досадным диссонансом в формате научного аппарата, как и подобная образность: "… не все рецензенты при разговоре об „Арлекинах" злобно скрежетали зубами и свирепо кусали престарелого мэтра" (с. 519).
Особое место занимают выпады в адрес "набокоедов"-"вульгарных компаративистов"18. С этим опять невозможно спорить, потому что вместо аргументов выдерживается портящая научное качество книги тенденция - не называть имен переводчиков и публикаторов цитируемых текстов; критикуя конкретные статьи, не давать точных ссылок, не указывать в комментариях современной литературы по теме. Реальной расстановки сил это не меняет - на полке читателя и исследователя Набокова КБР займет место рядом с другими хорошими набоков-скими изданиями - "Романами" и "Лолитой" с пре-дисловиями и комментариями А. Долинина, сборником "При-глашение на казнь. Роман. Рассказы. Эссе, интервью, рецензи-и" с комментариями Долинина-Тименчика, пятито-мником "американского" Набокова в переводах С. Иль-ина и с комментариями Ильина-Люксембурга, "русским" пятитомником (оба вышли в Петербурге, изд-во "Симпозиум"), многочисленными американскими и европейскими набоковскими сборниками - вместе с КБР создающими стереоскопическую картину рецепции На-бокова.
Вокруг Набокова есть, конечно, несколько традиционных зон высокого напряжения и неджентльменского поведения: это полемика с Э. Уилсоном о переводе "Онегина" и с Э. Филдом о предложенных в его книгах интерпретациях биографии писателя и его произведений. Но это отчасти можно объяснить дружбой Набокова с обоими, перешедшей во вражду, оригинальными и спорными идеями, которые высказывали в своих областях Уилсон и Филд, да просто живой актуальностью происходившего. Природа КБР совсем иная - это качественное научно-просветительское издание, надежный подручный материал для исследователей, а вовсе не научная про-вокация.
Но краткое предисловие Н. Мельникова открывает, что по замыслу это как раз не просто антология, а образец рецептивно-эстетического подхода (противопоставленного "вульгарно-компаративистскому"). Произнесено слово "рецептивная эстетика" и приведены две цитаты из Яусса - предполагается, видимо, что читателям этого достаточно, остальное они реконструируют сами. Не думаю, что это так, - Яусс, несмотря на его былую относительную славу (в 1970-80 годах), на русском языке известен только в отрывках и, кажется, эта специфически немецкая методология истории литературы в русской филологии не имеет последователей (немного лучше здесь знаком англо-американский представитель констанцкой школы В. Изер как автор популярного понятия "имплицитный читатель")19. Естественно, учет при анализе литературы "читательской рецепции" ("reader response") необходим. Но даже очень хорошая антология, как КБР, не является еще образцом рецептивно-эстетического подхода (который, кстати, нисколько не отрицал компаративизма, который Мельников постоянно именует "вульгарным", а, напротив, отличался свойственным современной западной науке терпимостью и эклектизмом) - нужна была бы концептуальная вступительная статья (которую вполне позволял формат издания), но вместо нее дано небольшое предисловие, огульно отрицающее все существующее "набоковедение" и содержащее краткое фактологическое изложение литературной рецепции Набокова в советской России. Ни о каком "горизонте ожидания" эмигрантских, советских, американских критиков нет и упоминания, а ведь это основовполагающее понятие рецептивной эстетики. Без него невозможно составить осмыс-ленное и цельное представление о специфике рецепции Набокова.
Возможно, рецептивно-эстетический подход к Набокову исключительно плодотворен. Можно представить себе сборник, посвященный диахронической рецепции одного произведения, хотя бы даже "Лолиты", и ее влияния на читательский "горизонт ожидания". Наверное, интересно было бы проследить историю постмодернистской рецепции Набокова, ассимилирования и пародирования его стиля современными писателями, от Ж. Перека [Geo-rges Perec. La Vie mode d'emploi (1978)] до В. Сорокина с его "Голубым салом". Возможно, и используя матери-ал, собранный в КБР, можно написать хорошую работ-у в ключе рецептивной эстетики - но при всем этом КБР остается хорошо сделанной антологией (а на тон предисловия можно не обращать внимания), и это немало.

1 J. Bryer, T. Bergin. Checklist: Essays in Periodicals // Nabokov: the Man and His Work. Ed. by L. S. Dembo. Madison, 1967. P. 231-76; Nabokov. The Critical Heritage / Ed. by Norman Page. London et al., 1982; Brian Boyd. Emigre Responses to Nabokov (I-IV) // The Nabokovian, № 17-20, Fall 1986 - Spring 1988; пристатейные библиографии в набоковской энциклопедии: The Garland Companion to Vladimir Nabokov / Ed. by Vladimir E. Alexandrov. New York & London, 1995; библиография в сборнике "В. В. Набоков: Pro et contra" (СПб., 1997); регулярно пополняющиеся библиографии в "The Nabokovian" и NABOKОV-L и др.
2 Н. Мельников, автор предисловия, поясняет, что "„русский" и „американский" этапы эстеической рецепции набоковского творчества на удивление похожи" и поэтому "названия двух частей данной книги - „Сирин" и „Набоков" - следует воспринимать как эквиваленты словосочетаний „русскоязычное" и „англоязычное" творчество В. Набокова: у составителей нет никаких сомнений относительно целостности двуязычного набоковского феномена" (с. 8, 10). С этим не по-споришь.
3 Из-за обратного перевода с английского текста Бойда в комментарий вкралась незначительная ошибка (с. 643): рассказ Набокова называется не "Русская красавица", а "Красавица" (в англ. переводе "A Russian Beauty").
4 А. А. Долинин. Плата за проезд. Беглые заметки о генезисе некоторых современных оценок Набокова // Набоковский вестник. Вып. 1. Петербургские чтения. СПб., 1998. С. 5-15.
5 В. В. Набоков. Русский период. Собр. соч. В 5 т. / Сост. Н. Артеменко-Толстой. Т. 2. СПб., 1999. С. 85. Указ. в: Maxim Shrayer. The World of Nabokov's Stories. Austin, 1999. P. 240.
6 Clarence Brown. Nabokov's Pushkin and Nabokov's Nabokov // Nabokov: The Man and His Work. Madison, 1967. P. 195-208 (о набоковском "Онегине"); A Little Girl Migrates // The New Republic. Vol. 158. № 3 (January 20, 1968). P. 19-20 - о переводе "Лолиты" на русский (эта фаза жизни и рецепции романа не учтена в КБР).
7 "Защита Лужина" впервые опубликована в 1929-1930-м (отд. изд. в 1930-м), "Приглашение на казнь" в 1935-1936-м (отд. изд. в 1938-м).
8 Robert M. Adams. Nabokov's Game // New York Review of Books, III. № 11 (January 14, 1965). P. 18-19.
9 The Nabokov-Wilson Letters: Correspondence Between Vladimir Nabo-kov and Edmund Wilson, 1941-1971/ Ed., annotated and with an intro-ductory essay by Simon Karlinsky. New York, 1979. Corrected edi-tion - 1980.
10 См., например: Harry Levin. A Contest Between Conjurors // The New York Review of Books. XXVI. 12 (July 19, 1979). P. 34-36; John Updike. The Cuckoo and the Rooster // The New Yorker (June 11, 1979). P. 158-61; Frank Kermode // The London Review of Books with the New York Review of Books. Vol. XXVI. № 19. Dec. 6, 1979. P. 3-4.
11 "... he is successful in suggesting an unusual talent of the nineteen-twenties".
12 "His talent is obviously great; one joins with the publisher in hoping that he will put his other novels into English; but in the presence of this one, one can inly feel cheated and therefore aggrieved".
13 "... one of the books "The Dead Souls" most resembles, for all the differences between ostensible subjects, is certainly "Moby Dick", in which Ahab's pursuit of the white whale is no more merely a fishing expedition than Chichikov's journey through Russia to buy up the titles to dead serfs is merely a swindling trip".
14 "There is furthermore a certain rather irritating display of poses, pervesities, and vanities which sound as if he had brought them away from the St Petersburg of the early nineteen-hundreds, before the revolution, and piously preserved them in exile, and, along with them, a kind of snapping and snarling on principle about everything connected with the Russian revolution, that sometimes throw the baby with the blood bath- to be guilty of a species of witticism to which Nabokov is much addicted and which tends, also, a little to disfigure his book".
15 "He is, like his creator's novels, morally isolated in the interests of bliss. And although the treatment of „normal" relationships is disgusted or farcial, the isolation is unavoidably tragic".
16 "... the hard facts upon which the Shandys bruise themselves are orderly and to be respected".
17 "And it must be brilliantly satirical too, by virtue of being set on the campus, and having professors' wives in it".
18 Наверное, следует сказать, что я в большой степени согласна с упре-ками Мельникова (с. 631) в адрес антологии "В. В. Набоков: Pro et contra" (СПб., 1997), одним из составителей и авторов которой мне довелось быть. Частичным утешением и оправданием служит то, что ей все же пользуются, даже "зоил" Мельников.
19 Н. Мельников ссылается на перевод главы из книги Яусса в "НЛО" (1995, № 12), ср. также: Вольфганг Изер. Рецептивная эстетика // Академические тетради (Москва). Вып. 6. С. 59-96.
МАРИЯ МАЛИКОВА
Петербург/Хельсинки
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 14 Октября 2006 г. 22:05 (ссылка)
http://ishevelev.narod.ru/anabokov.htm

“Классик без ретуши”. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова. М. Новое литературное обозрение, 2000.

Книга представляет собой крупнейший свод критических статей, эссе, пародий, посвященных крупнейшему русско-американскому писателю ХХ века В. В. Набокову (1899-1977). Она состоит из двух частей: сначала идут рецензии на романы Сирина (довоенный псевдоним прозаика), написанные, в основном, русскими критиками. А затем отзывы на книги Набокова, выходившие в Америке на английском.

Вся прелесть чтения книги “Классик без ретуши” заключается в том, что мы знаем, что Набоков – великий писатель, а его современники об этом даже не подозревали: так, выскочил откуда-то хлыщ из “бывших”. В отношении Набокова среди эмигрантских критиков даже образовалось два лагеря. Владислав Ходасевич, всячески поддерживавший писателя, возглавлял первый. Ему противостоял Георгий Адамович, и, надо заметить, хулителей было больше. Даже Василий Аксенов вспоминал, что еще в 80-е годы встречал в эмиграции множество стариков-писателей, которые даже слышать не могли этого имени. Вот цитата из письма 1954 года Георгия Иванова Роману Гулю: “По-моему, Сирин, несмотря на несомненный талант, отвратительная блевотина. Страсть взрослого балды к бабочкам так же противна мне – как хвастовство богатством и – дутой – знатностью”.

Американские критики были элегантней. Но и у них свои претензии. Хваленый английский язык Набокова они считали, скорее, набоковским, чем английским. Его романы, включая “Лолиту”, они воспринимали как сатиру на американскую жизнь и за это ценили! В той же “Лолите” их больше всего пленило описание американских мотелей, певцом коих они Набокова и назначили. Еще более скандальную “Аду” попросту не поняли и не прочитали, посчитав слишком для себя сложной, несмотря на мировую известность писателя к тому времени. Циклопический труд по переводу и комментариям к “Евгению Онегину” раскритиковали даже многолетние друзья Набокова. В общем, пророка не оказалось ни в своем, ни в чужом отечестве. Поучительно.
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 14 Октября 2006 г. 22:07 (ссылка)
http://www.ug.ru/00.46/t21.htm

Самый "нерусский" из русских,
или Что общего у Салтыкова-Щедрина и Набокова

Предельно полный свод статей, рецензий, высказываний, объединенных именем Набокова, представлен в книге "Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова" (сост. Н.Г.Мельников, О.А.Коростелев. Предисловие, преамбулы, комментарии Н.Г.Мельникова. - М.: НЛО, 2000). То, что выходит за рамки наиболее интересного, ввиду ограниченного объема книги цитируется во вступительных статьях к каждому разделу.
До сих пор в многочисленных изданиях, посвященных тому или иному писателю, слишком часто давалось лишь "избранное" из подобных откликов. В наиболее известной серии "Pro et contra", где из писателей появились и Гумилев, и Розанов, и Пушкин, и тот же Набоков, критика современников разбавлялась воспоминаниями и заслонялась более поздними исследованиями. Почти каждый том "Pro et contra" хочется дополнить, заселить не именами литературоведов, которым "на расстоянии" многое виднее, но именами "очевидцев". Современники больше ошибаются, зачастую говорят невпопад, но за всей сумятицей разноречивых оценок ощущается образ живого писателя без того хрестоматийного глянца, который не только укрупняет фигуру, но и делает ее менее проницаемой. Разноголосица, которая встречает каждое новое произведение, дает почувствовать воздух времени: когда создавалась книга, какие современные темы (для потомков уже неуловимые) в ней скрыты.
"Классик без ретуши" - так могла бы называться не только книга, посвященная Набокову, но серия книг. Начиная с Пушкина - и далее. Чтобы о классиках ХIХ века говорили не только со школы известные Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Писарев, но и Аполлон Григорьев, Николай Страхов, Константин Леонтьев... Чтобы дали высказаться и Дружинину, и Боткину, и Шевыреву, и Булгарину. Чтобы и ХХ век озвучили лучшие критики: Александр Блок, Иннокентий Анненский, Николай Гумилев, Георгий Адамович, Владислав Ходасевич... Чтобы о русской литературе 20-30-х годов высказывались не только рапповцы, лефовцы или перевальцы, но и те, кто в эти годы оказался в Европе: Дмитрий Святополк-Мирский, Петр Бицилли, Константин Мочульский, Владимир Вейдле...
То, что именно Набоков здесь опередил других писателей, вряд ли можно назвать случайностью. Он всегда умел заставить современников спорить. Когда одни готовы были видеть в нем "оправдание поколения", а другие - "хлесткого пошляка-журналиста", умело владеющего пером, между этими точками зрения возникает накал редкой силы. В поле этого напряжения творчество Набокова существовало всегда: и когда он (под псевдонимом Сирин) писал на русском, и когда сочинял на английском. Среди европейских и американских критиков - та же разноречивость. Поэтому вся книга обретает сходство со своеобразным драматическим действом, в котором персонажи (критики) редко опускаются до реплик и говорят главным образом монологами.
Но в этой "критической драме" интересен не только Набоков. Его писательское двуязычие заставляет сравнивать первую и вторую половины книги. Здесь сталкиваются две вселенные: критика русского зарубежья первой волны и американо-европейская послевоенная критика. Один объект (творчество Набокова) - и разные подходы.
"Иностранная" часть книги больше русской более чем в полтора раза. Но в обилии мыслей явно уступает. У американцев и европейцев больше "школьности", того, чего обычно и ждут от критики. У русских - больше движения, неожиданных поворотов. Кажется, что известный своей краткостью английский здесь побуждает авторов более "рассуждать", а "пространный" русский, напротив, жестко и точно формулировать. Когда мы читаем в рецензии Константина Мочульского на ранний поэтический сборник "Гроздь": "У стихов Сирина большое прошлое и никакого будущего", - нельзя не отдать должное его меткости: поэт Сирин действительно произошел не столько из современности, сколько из русского ХIХ века. Когда мы находим у Петра Бицилли странное сопоставление Набокова с Салтыковым-Щедриным, то поначалу недоумеваем, но приведенные цитаты и поражают, и убеждают: в способе изображения, в особом гротеске и даже в стиле этих писателей есть самые неожиданные совпадения.
Откуда появился Набоков, из какой традиции вышел? Так часто его называли "самым нерусским" из русских писателей. И здесь нельзя обойтись без парадоксальной догадки Георгия Адамовича: если русская литература, по известному выражению, вышла из гоголевской "Шинели", то Набоков-Сирин вышел из "Носа" - из той грани творчества Гоголя, которую часто обходил молчанием устойчивый девятнадцатый век и на которой заострил свое внимание безумный, родственный некоторым гоголевским видениям век двадцатый.
Книга "Классик без ретуши" уже успела собрать отзывы, часто довольно нелепые. Можно со сколь угодно настойчивым упорством выискивать в ней те или иные недочеты - в стиле сопроводительных статей или в "расположении материала". Но, это очевидно, отныне ни одна серьезная работа о Набокове не обойдется без упоминания этой книги. Как, впрочем, и работа по истории русской или европейской литературной критики.
Сергей ФЕДЯКИН
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 14 Октября 2006 г. 22:09 (ссылка)
http://www.7days.ru/w3s.nsf/Archive/2000_91_life_text_astahova1.html

Он никогда писателем не будет

Опубликована антология критических статей о Владимире Набокове

АЛЛА АСТАХОВА

"ЧЕМ великий человек отличается от горы? - спрашивал один из мудрецов древности. - Тем, что по мере приближения гора становится больше, а человек меньше". Мысль как будто безупречная. Однако всегда находятся охотники проверить ее на практике.
Антология критических статей о творчестве Владимира Набокова "Классик без ретуши" ("Новое литературное обозрение"), вышедшая, как нарочно, вслед за "Буниным в халате" ("Согласие"), на первый взгляд, тоже представляет собой попытку "приблизиться к горе". Тема сборника - история "набоковской" критики: статьи современников писателя от первых эмигрантских откликов на книги стихов Сирина до развернутых рецензий и эссе Ж.П. Сартра, Дж. Апдайка, С. Лема, Дж.К. Оутса. Эффект приближения как будто налицо: мозаика мнений складывается в парадоксальную картину, вдребезги разбивающую "залакированный" образ классика. Что стоит, например, фраза Зинаиды Гиппиус, сказанная отцу писателя: "Пожалуйста, передайте вашему сыну, что он никогда писателем не будет". Противоречивость суждений современников - отличный противовес академической "выстроенности" биографии: посмертные некрологи по стилю часто больше похожи на полемические статьи. Авторы как будто спешат закончить спор, начатый при жизни писателя. Это звучит любопытным и странным диссонансом к одной из первых рецензий эмигрантского критика Константина Мочульского, больше похожей на некролог: "На исходе большой художественной культуры появляются такие преждевременно зрелые, рано умудренные юноши. Культурой этой они насквозь пропитаны и отравленыЙ Трагизм их в том, что им, молодым, суждено завершать".
Ремесло критика сродни легкому полету знаменитой набоковской бабочки и нехитрому искусству гадалки. И то и другое принадлежит моменту, волнует нас здесь и сейчас. Назавтра будет уже неважно, сбылись или нет вчерашние предсказания литературной судьбы. Тем ценнее попытка "остановить мгновенья", собрав отклики критиков разного времени в единый том. В конце концов, каждый критик - еще и читатель. Разве не любопытно проследить творческую биографию писателя как "роман с читателем".
100-летие со дня рождения писателя, которому, собственно, и посвящена нынешняя книга, для критики - детский срок. Антология неполна и не может быть полной: постепенно "приближаясь к горе", нам еще предстоит понять, что такое Набоков, и границы времени в этом смысле не так уж важны.
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 14 Октября 2006 г. 22:11 (ссылка)
http://litcatalog.al.ru/personalii/korostelev/books/novikov_rec.html

Дезактивация Набокова

В издательстве «Новое литературное обозрение» выходит книга «Классик без ретуши» – собрание рецензий и статей о Владимире Набокове, печатавшихся на протяжении всей его литературной жизни; Шестисотстраничный том представляет самый компактный и удобочитаемый итог российского набоковского бума 90-х годов.

Прошло 11 с половиной лет с того момента, как в журнале «Москва» появилась в сопровождении извиняющегося комментария какого-то литературоведа в штатском «Защита Лужина». Роман мгновенно стал культовым; началось неумолимое вращение чертова колеса всенародной любви. Финалом этого движения следует считать, пожалуй, труды переводчика С.Ильина, давшего несколько томов интерпретаций англоязычного Набокова – текстов, где сквозь энтузиазм и прилежание проглядывают следы безумия ровно того сорта, что свойствен многим набоковским персонажам.

Но прошлогодний столетний юбилей Набокова показал наступившее торжество телевиэионно-парфеновского отношения к классику – почтительной, умеренной и поверхностной попсы. Колесо замерло. Мы оказались в ситуации «после бала» – после бума, за десять с хвостиком лет проделав эволюцию, которая в мире шла большую часть века, разворачиваясь в реальном времени жизни самого писателя.

Сюжет сборника развивается от насторожённых восторгов рецензентов русских эмигрантских газет 20-х годов до ревниво-уважительного яда" англо-американских суперписателей вроде Эмиса и Берджесса. В аккурат посередке находится лучший текст книги – эссе Станислава Лема о «Лолите». Порции относящихся к тому или иному набоковскому тексту рецензий переложены внятными обзорами критики, написанными составителем Н.Г. Мельниковым. И вся книга может быть прочитана как учебник литературы ХХ века – с точки зрения Набокова.

Но интересней читать ее как хронику изменений воззрений образованных русских за последние десять лет. Эти изменения повторили – прокрутившись на fast forward – путь литературных вкусов целого века. Русская эмиграция «первой волны», если отвлечься от ее бытовых. и политических обстоятельств, была в литературном смысле благом. Она стала заповедником, где «великой русской литературе» было позволено спокойно дожить свой XIX век – в ХХ. По эту сторону границы публика была слишком взвинчена возможностями как головокружительных житейских карьер, так и риском гибели в прямом, физическом смысле. В эмиграции же дело шло сравнительно бескорыстно – то есть корысть присутствовала в естественной пропорции.

Одно из самых поразительных впечатлений oт первой части сборника, которая посвящена, русскояэычному Набокову-Сирину, – то, с какой тщательностью он выстраивал свою литературную карьеру. Проступают довольно неожиданные аспекты его ранних замыслов: вот этот роман нацелен на успех у эмигрантской критики, а этот рассчитан на английский перевод. Именно такому прагматизму учились российские литераторы начала 90-х годов. Работать под заказ – но формируемый не советскими перверсивными представлениями, а естественным спросом публики.

Более того, существует параллель не только практическая, но и метафизическая. Русский пафос начала 90-х – условно говоря, «освоения Запада» (притом, что он не очень-то хотел, чтоб мы его осваивали) – точно рифмуется с ситуацией, как ее ощущало молодое поколение русских в Европе конца 20-х годов. Мост в прошлое обрушился, лишь только сделан с него последний шаг. Вот будущее, в котором мы никому не нужны.

Ошеломляющей моде на Набокова здесь способствовала его тщательно выстроенная литературная карьера – естественно было выбрать в кумиры самого знаменитого. Набокову удалось (пусть посмертно) соблазнить целую страну – так, как он раньше соблазнил эмиграцию, затем Америку, затем – весь мир. И потому-то хроника этих первых соблазнений читается, словно про нас писана.

На деле в набоковском поколении были не менее одаренные и, пожалуй, более глубокие авторы. Прежде всего – литературные враги Набокова, круг авторов парижского журнала «Числа». Один из них, Владимир Варшавский, среди дежурных комплиментов технике Набокова и дежурных упреков в холодности и пустоте его письма говорит о «повсеместном признании Сирина в «вечно существующей и неизбежной академии». Эта «академичность», соответствие набоковских текстов представлению постсоветского технократа о том, каким должен быть настоящий «другой» писатель (которых от нас так подло скрывали), – еще одна причина головокружительного спроса на его тексты.

И этому не могло помешать то, что умозрительная «академия», на которую Набоков ориентировался и которую выстраивал вокруг себя, часто бывала отменно глупа. «По объему дарования Сирин не уступает Леонову или Федину и, разумеется, вo много раз превосходит всевоэможных Казаковых, Шолоховых. Бабелей». Апологетически. настроенный составитель «Классика без ретуши» загнал несуразицу Ходасевича в петит, но стати таковы, что ее не пропустишь.

Конечно, триумфы Набокова отнюдь не были исключительно результатом окололитературного политиканства и недомыслия публики. Но и того и другого хватало. В итоге запас читательского либидо был израсходован на Набокова. Классиком выпало стать именно ему – а не, скажем, Гайто Газданову. Таких примеров в истории литературы сколько угодно: можно, к примеру, поломать голову над вопросом, почему главным писателем «правды о лагерях» стал Солженицын, а не Варлам Шаламов? Причина та же – активная и безошибочная паралитературная деятельность. Писатель занимает то место, на которое сам себя назначает,– публика спорить не станет.

Есть и более тонкий момент – Набоков отвечал некоторым чисто литературным ожиданиям, связанным с гоголевской линией. Он едва ли не единственный, кто пытался следовать за Гоголем, повторяя и развивая головокружительные словесные трюки гения. Ни у кого больше не хватило смелости на это, хоть и Набоков тут не вполне преуспел. Проницательный Георгий Адамович заметил: «Если бы даже не существовало "Переписки с друзьями", можно было бы и по "Мертвым душам" догадаться, каким камнем лежало на нем его восприятие мира... Удиви­тельно все-таки, что камень для Сирина обернулся перышком, пушинкой».

То, что Набоков вышел из моды, – не оборотная сторона тех особенностей его произведений, благодаря которым он стал так популярен. Но отчасти – результат воздействия его текстов на литературные вкусы. Мы не можем относиться к какой бы то ни было литературе столь же эмоционально, как Георгий Иванов или Жан-Поль Сартр. Наше отношение повернуло к тому, которым полна вторая, «американская» часть книги, – к спокойному и прохладному интересу. При всей категоричности и меткости иных суждений, они остаются сторонними: это не горячий лепет интеллигента, a opinion интеллектуала. «Лучшее, что он написал, – замечает Джон Апдайк, – это его американские романы с их безудержной легкомысленностью и жестокостью, более человечные, чем проза, созданная им в Европе. Набоков заново открыл чудовищность нашей цивилизации». Сказано по существу то же самое, что в эмигрантской критике («он реалист-неудачник, а не человек гоголевского нутра (на что он претендует)», но тон сменился. Иными словами, сюжет «Классика без ретуши» – это движение от критического реализма через модерн к постмодерну – тот путь, который мы проделали так быстро с помощью Клио, Ельцина и Набокова.

Михаил Новиков
Опубл.: Коммерсант-Daily. 2000. 31 марта. С.13.
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 14 Октября 2006 г. 22:15 (ссылка)
Опубликовано в Vesti.Ru от 26.04.2000
Оригинал: http://vesti.ru/knigi/2000/04/26/nabokov/

--------------------------------------------------------------------------------


Вячеслав Курицын,
<slava@russ.ru>
Автор "Машеньки" в синхронном соку

Собраны в книге синхронические рецензии на сочинения Сирина (первая часть) и Набокова (часть вторая). Скажем, "Машенька" - и тексты Изгоева, Мочульского, Мих.Ос. и А., отзывы в газетах-журналах на первую публикацию. Или "Бледный огонь" - и оперативные рецензии американских граждан, в том числе Энтони Берджеса и Лесли Фидлера. Сюжет, живая история. Читаешь подряд - как конспект биографии автора, рваный пунктир судьбы. В приложениях занятные фразы современников из писем и пр. ("Для меня загадка. Слог - стиль - есть. Сути нет" - преподаватель Тешишевского об одиннадцатилетнем Набокове) и три пародии ("Нонита" У.Эко). Мы, будучи читателями-современникмми своих писателей-cовременников, знаем, какой интересный сюжет: совокупность первых откликов на книжку. Что Метелкин написал в "Жгрургском Журнале", что Муся Бунина в "Тайм-ауте"… Из следующего почти века в начало прошлого не погрузиться: так хоть попробовать. Книжка, то есть, не просто полезная, но и интересная, со встроеннным нервом. Для чтения.

Есть у нее, однако, и два недостатка. Первый - она по-дурацки называется.

Второй - неприятный тон предисловия, написанного одним из составителей, Мельниковым. Он утверждает, что в набоковедении возобладал гнилой деконструктивизм с интертекстуальностью, а исследований "о причастности или непричастности писателя к идейно-эстетической борьбе" и пр. - таких нет. Ну, нормально, диагностировал и занялся своим делом: концепцию какую выдвинул или сослался бы куда, где она выдвинута. Нет: Мельников раздраженно-мелочно топчется на теме неправильных деконструктивистов (Господи, да кто же их любит, злодеев!), потом переходит к презрительным словам в адрес советских лит-ведов, потом Набокову достается: оказывается, "Под знаком незаконнорожденных" - провальный роман, - а никакого содержательного высказывания так и нет. Разве что такое наблюдение: в России Сирин дебютировал, сначала о нем мало писали, как о начинающем, потом много и яростно, а потом уважительно, но без градуса. И в Америке с Набоковым все повторилось в подобной последовательности. Невеликое наблюдение, но, строго говоря, от Мельникова абоненту книжки концепций и не надо, он другое соорудил - аттракцион для чтения. А злоба, кишащая в предисловии, только портит впечатление.

В преамбуле к комментариям Мельников и вовсе неприлично себя ведет: лягает, что приговская женщина в метро, предыдущий компендиум текстов о Набокове ("Pro et Contra", Питер, 1997). Так пишет: "Большая часть этого издания была отдана на откуп составителям сборника, наряду с собственными статьями и переводами работ западных набоковедов (по большей части выдержанных в "вульгарно-компаративистском" духе) поместившим здесь откровенно ученические штудии своих студентов и аспирантов". Такая вот распальцовка. Знай же, любезный читатель, что питерская книжка тоже весьма содержательна, вмещает массу интересных статей и материалов, а также преполезнейшую библиографию набоковедения.

Классик без ретуши: Литературный мир о творчестве Владимира Набокова: Критические отзывы, эссе, пародии. Сост., подгот. текста Н.Г.Мельникова, О.А.Коростелева. М: Новое литературное обозрение, 2000 - 688 с.
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 14 Октября 2006 г. 22:26 (ссылка)
http://www.litcatalog.al.ru/personalii/korostelev/books/kolymagin_rec.html

Набоков против постмодерна

«Классик без ретуши» – это собрание статей, эссе, фрагментов писем о творчестве Владимира Набокова. Книга позволяет бросить взгляд на критиков – дегустаторов набоковских произведений – и проследить, как складывались оценки творчества писателя в литературных кругах русского зарубежья и в англоязычном мире. Несмотря на хрестоматийный глянец, сборник воспринимается как едкая реплика на эстетические пристрастия наших современников. Постмодерн с его ориентацией на работу с клише и штампами подразумевает активное использование клея и ножниц для создания очередных шедевров. Но при всем старании «ботать по Дерриде» и устраивать тусовочные игрища модные литераторы оказываются где-то в виртуальном приложении к «Классику без ретуши».

Набоков с его властными языковыми практиками, трехъязычными каламбурами, хитроумной игрой с читателем и холодным мастерством по-прежнему актуален. Хотя значение его изменилось. В советском культурном подполье аристократизм Набокова (который теперь хочется назвать снобизмом) действовал освобождающе. Его эскапады против Фрейда и Маркса, так раздражавшие американских зоилов, воспринимались как необходимая толика соли к хорошо наперченным блюдам. Да и сама обращенность к прошлому, поэтика дворянского гнезда, «ночь расстрела и весь в черемухе овраг» рифмовались с настроением карабкающегося из котлована человека.

Сегодня, когда человек чахнет в шутовском хороводе имиджей, монтрейский старец вызывает принципиально иную реакцию. Но для ее характеристики вовсе не обязательно писать пространные статьи: они уже существуют и бережно собраны в «Классике без ретуши». Книга дает самый разнообразный спектр мнений о набоковских произведениях. И морализаторские, может быть, немного занудные суждения звучат с ее страниц совсем не анахронично, а даже наоборот. Выпадают из времени скорее те опусы, где чувствуются ростки будущего «набоковедения» – испытательного полигона для сторонников структурализма, деконструктивизма и т.д.

Набоковедов, жонглирующих необязательными ассоциациями и готовых в интертекстуальном рвении сравнивать все со всем, теперь пруд пруди. С образчиками их творчества читателей уже познакомила работа Н. Букс «Эшафот в хрустальном дворце» (то же «НЛО», 1997), с ее ослепительными главками вроде «Эротики литературных аллюзий в романе «Дар», со сравнениями манеры автора «Других берегов» с поэзией Заболоцкого. Все это напоминает, в какое великое время мы живем. Но, к счастью, отбить интерес к Набокову набоковедам пока не удалось. Как не удалось превратить его творчество в одну из суфлерских подска­зок господствующего дискурса.

Борис Колымагин
Опубл.: Литературная газета. 2000. 31 мая – 6 июня. # 22 (5791). С.10.
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 14 Октября 2006 г. 22:28 (ссылка)
http://www.litcatalog.al.ru/personalii/korostelev/books/semenov_rec.html

Издательство "Новое литературное обозрение" в очередной раз продемонстрировало хороший вкус, пополнив ряд сколь увлекательных, столь и полезных литературоведческих работ выпущенным сборником "Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова". Это издание, в котором в достаточно большом объеме представлены отзывы критиков и литературоведов из числа современников Набокова, непосредственно реагировавших на каждое новое из появлявшихся в печати произведений писателя.

Единственным аналогом описываемого издания является сборник критических статей англоязычных авторов "Набоков. Критическое наследие", вышедший под общей редакцией Н.Пейджа в 1982 г. в Лондоне, но, но словам Н.Г.Мельникова, комментатора нового тома, "единственный минус этого во всех отношениях полезного издания (помимо его заведомой неполноты) – то, что в нем практически не представлена русскоязычная набоковиана" (с.631). Нынешнее издание прекрасно дополняет сборник Пейджа, восполняет отмеченный пробел и предстает перед читателем в выгодном свете на фоне вышедшего несколькими годами ранее сборника "В.В.Набоков: Pro et contra" с его странной композицией и не менее странными принципами отбора материала.

"Классик без ретуши" – книга со строго концептуальной организацией. Основной корпус издания составляют рецензии и отзывы на художественные и литературоведческие труды В.Набокова, а также критические эссе о творчестве знаменитого литератора. Кроме того, в сборнике помещены некрологи, по сути, являющиеся итоговым обзором писательского наследия. В Приложении даны выдержки из частных писем и дневников современников Набокова, а также несколько napодий (в том числе остроумная "Нонита" Умберто Эко).

Критические оценки современников представлены в двух частях сборника – "Сирин" и "Набоков". Составители подчеркивают, что двучастная структура книги не служит противопоставлению русского и англоязычного творчества писателя, она позволяет проследить этапы становления литературной репутации Набокова. Достоинством сборника является то, что в результате отбора критических материалов в каждой из двух частей сложились своеобразные микросюжеты показывающие эволюцию отношения к набоковскому творчеству отдельных критиков и писателей: Г.Струве, М.Осоргнна, В.Ходасевича, В.Вейдле и прежде всего Г.Адамовича – в части "Сирин", Э.Бёрджесса, Дж.Апдайка и особенно Э.Уилсона – в части "Набоков". Кроме того, особый интерес вызывают отзывы критиков К.Мочульского, П.Бицилли, Ю.Терапиано, А.Гершенкрона, У.Аллена, М.Маккарти, С.Карлинского и знаменитых писателей Ж.-П.Сартра, А.Роб-Грнйе, С.Лема (пожалуй, самое значительное эссе о романе "Лолита"), К.Эмиса, Г.Видала, Дж.К.Оутс и, конечно, упомянутых Бёрджесса и Апдайка, этих постоянных поклонников набоковского таланта.

Материалы выстроены так, что наглядно показывают процесс возникновения и развития "ярлыков", "штампов", "общих мест" во взглядах многих современников на литературную фигуру Набокова. Некоторые критики пытаются представить писателя на чьем-либо фоне (Бунина, Пруста, и т.д.).

Прекрасно скомпонованы материалы и в разделе Приложения "В.Набоков в переписке н дневниках современников". Раздел открывается отзывом преподавателя Тенишевского училища об одиинадцатилетнем Набокове: "Для меня загадка. Слог – стиль – есть. .Сути нет" (будто угадал основной лейтмотив будущих недоброжелательных рецензий!). А завершается – неожиданным признанием Г.Адамовича: "...Я теперь стал мудрым старцем и отношение к Наб<окову> изменил". Встречается в разделе и такое изящное соседство писем: "...После него, например, просто нельзя читать Варшавского и другую беллетристику, до того это беспомощно..." (Г.Струве – В.Маркову) – "...Его нельзя читать после Варшавского, "воняет литературой" после первой фразы" (Г.Адамович- И.Чиннову).

Н.Г.Мельников, автор Предисловия, Примечаний, а также преамбул к подразделам сборника, осуществлял общую редакцию издания и проявил себя как широко эрудированный филолог. Представленная в преамбулах информация с лихвой восполняет недостающие звенья в истории восприятия критикой каждой набоковской книги. Интересен и, по-видимому, оправдан предложенный в Предисловии образ "двух параллельно разворачивающихся спиралей" (с.8) при соотнесении Мельниковым "русского" и "американского" периодов творческой биографии Набокова.

Однако общее радостное впечатление, появившееся при знакомстве со стилем комментирования и подачей биографического материала, несколько смазывается из-за конфликтных ноток, проскальзывающих в голосе Н.Г.Мельникова. Инвективы в адрес многочисленной, как полагает комментатор, армии "набокоедов" не выглядят оправданными, ведь не приведены конкретные примеры. Это, кажется, еще нужно доказать, что Набокова нельзя сравнивать, к примеру, с Кафкой, Прустом или Борхесом.

Впрочем, в процессе чтения складывается ощущение, что "непримиримый" тон комментатора, проводящего "ревизию" деятельности исследователей Набокова, обусловлен чрезмерной любовью к предмету исследования, следовательно — влиянием манеры самого Набокова более чем скептически оценивать достижения литературных предшественников. На любовь к герою сборника указывают и оценочные эпитеты: произведения Набокова следует "дегустировать", вскользь упоминаемые бездарные рецензии именуются "опусами", а критика писателя со стороны его заведомо талантливых оппонентов часто оценивается комментатором как "ядовитая". Да, Н.Г.Мельников ничуть не "политкорректен", но в то же время он пытается достичь возможной степени объективности, отстраненности от предмета, когда указывает читателю на справедливые упреки в работах отдельных набоковских современников. В итоге для читателя этого сборника и представленные в нем комментарии могут сложиться в отдельный сюжет.

Отметим также блестящий литературный стиль переводчиков иноязычных статей о Набокове, представленных в сборнике, точность и строгость самих переводов, а также подобранные Н.Г.Мельниковым иллюстрации (шаржи, карикатурные портреты Набокова и высказывавшихся о его творчестве писателей и критиков).

Сборник "Классик без ретуши" уже успел собрать многочисленные положительные отзывы в прессе "быстрого реагирования". Безусловно, он будет полезен для самого широкого круга читателей, а для специалистов-"набокоедов", быть может, станет одним из тех необходимых справочников, которые лучше всегда держать под рукой.

Семенов В.Б.
Опубл.: Филологические науки. 2000. # 5. С.98-100.
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 14 Октября 2006 г. 22:30 (ссылка)
http://www.litcatalog.al.ru/personalii/korostelev/books/gandlevski_rec.html

Оборотень

Слова, сказанные Владимиром Набоковым в адрес Гоголя, допустимо без натяжки переадресовать самому Набокову: "...появление такого писателя <...> можно приписать непонятной причуде какого-то духа, ведавшего развитием русской словесности..." Набоков неизменно поражал, и вполне естественно, что весь его творческий путь сопровождался гулом критических отзывов – недоуменных, восторженных, бранных. Под нарядной обложкой добротной (как и все, издаваемое "НЛО") книги собраны рецензии и эссе российских и западных литераторов, посвященные русско- и англоязычному творчеству Сирина-Набокова. Интернационал известных писателей и критиков: Глеб Струве, Адамович, Айхенвальд, Ходасевич, Георгий Иванов, Эдмунд Уилсон, Нейпол, Роб-Грийе, Станислав Лем, Роберт Конквест, Апдайк, Энтони Бёрджесс и многие другие – перечень имен впечатляющий! (Правда, большинство переводов, мягко говоря, посредственны, так что стилистическая победа задаром досталась русским.)

С досадой провинциала читается русский раздел тома: наше "первооткрывательство" Набокова в 70-е годы, кухонное словоговорение кажется пародией на прозвучавшее в эмиграции четыремя десятилетиями раньше. Метрополия выглядит захолустьем. Вообще, в недавней эпидемии потайного увлечения Набоковым было много от ущерба. Интеллигенция боготворила Сирина-Набокова примерно за то же, за что народ попроще привязался к Штирлицу-Исаеву: вроде и свой, но как не по-нашенски элегантен! Утер нос Западу! А имморализм, которым критики "первой волны" часто попрекали автора, советскому читателю, с его понятной аллергией на идеологию и красивые словеса, даже импонировал.

Прежде всего в Набокове смущает классическое всесилие художественного вымысла при почти полном отсутствии в его писаниях биографических "концов". Мы слабо верим в чистый полет фантазии, в дым без огня, потому что развращены "подглядыванием" за романтиками, мастерами напоказ перетасовывать жизнь и искусство, нещадно передергивая. Набоков с нескрываемым удовольствием обманывает романтические ожидания читателя. Хороший семьянин; маэстро, исправно посвящающий книги жене; лектор-педант; либерал с брюшком и нероковой страстью к энтомологии – образ жизни и облик нарочито будничные. Просто-таки итальянец-импровизатор из "Египетских ночей"! На таком безмятежном фоне метафизическая искушенность Набокова озадачивает вдвойне. И, быть может, он не просто водил за нос очередного интервьюера, когда ответил на поставленный ребром вопрос о вере в Бога: "Я знаю больше, чем могу выразить словами, и то немногое, что я могу выразить, не было бы выраженным, не знай я большего".

У писателя, как у частного лица, метафизика может вызывать и апатию, но чем значительнее его дарование, тем настойчивее попытки пересоздать собственными силами все мироустройство. Поэтому Бог, скажем, Толстого с неизбежностью приобретает черты самого Толстого, а Творец по-набоковски – этакий верховный Владимир Владимирович. "Набоков очищает Вселенную ото всего, что не является Набоковым" (Джойс Кэрол Оутс).

Снова же слова, обращенные к Гоголю, о том, что в существование дьявола автор "Мертвых душ" "верил куда больше, чем в существование Бога", рикошетом попадают в самого Набокова. Его, как и Гоголя, отличала повышенная чувствительность к пошлости – наиболее вероятному способу жизнедеятельности князя тьмы в здешнем мире. Дьявол Набокова сродни черту Ивана Карамазова (еще один повод для неприязни к Достоевскому!), это не "печальный демон, дух изгнанья", а похохатывающий буржуа в подтяжках, недобрый шутник, подбивающий героев сочинений на поступки, нешуточные последствия которых ведомы ему одному.

Около семидесяти лет назад культурному сообществу внезапно предстал писатель-оборотень: принципиальный беллетрист и только беллетрист – но с угадываемыми под пиджаком угловатыми очертаниями перепончатых крыльев. Читатель продвигался "по этим похожим на сновидения страницам в атмосфере красоты, ужаса и смеха" (Филип Тойнби). Русская литература с ее традиционными – вынь да положь – сверхзадачами служения и пробуждения добрых чувств была не готова к появлению подобного автора – и напугана. (Внешняя легкость, с которой Набоков в свой срок сменил родной язык на английский и сумел стать образцом стилистической изощренности в чужой литературе, только усугубила ощущение чего-то нечеловеческого в природе этого дарования.) От нависшей эстетической угрозы многие русские критики отгораживались дежурными сетованиями на отсутствие "единого на потребу". Запад же, как ему и положено, больше внимания уделял ремеслу, мастерству Набокова, способного, по замечанию Апдайка, "заново научить читать". Но и у западных критиков подчас сдавали нервы и они срывались на крик, например, по поводу "Бледного пламени": "Это такое же зло, как расовый предрассудок".

Набокову было одиннадцать лет, когда преподаватель Тенишевского училища – как в воду глядел – предсказал своему ученику пожизненную, да и посмертную молву: "Для меня загадка. Слог – стиль – есть. Сути нет". Но вот и другая точка зрения: "...запретить нам относиться к Сирину всего лишь как к неотразимому виртуозу, все равно придаем мы этому слову порицающий или хвалебный смысл" (В. Вейдле).

Как бы то ни было, я советую прочесть эту книгу людям, не безразличным к творчеству Владимира Набокова. "Классик без ретуши" содержит интригу. Чем тщательней писатель скрывал свои подспудные духовные побуждения, тем азартнее дознание: изобретательные толкования, игра ума, изощренностью порой соизмеримые с отправным текстом.

Напоследок мне бы хотелось привести одно соображение Ходасевича. Оно, может быть, и не совсем кстати, но его следует постоянно иметь в виду при разговоре о литературе: "Кажется, в этом и заключена сущность искусства (или одна из его сущностей). Тематика искусства всегда или почти всегда горестна, само же искусство утешительно. Чем же претворяется горечь в утешение? – Созерцанием творческого акта – ничем более".

29 июля 2000

Сергей Гандлевский

Опубл.: Итоги. 2000. # 33 (219). 15 августа.
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 14 Октября 2006 г. 22:31 (ссылка)
http://litcatalog.al.ru/personalii/korostelev/books/toporov_rec.html

Тиражи и миражи

Сизифов подвиг Набокова Владимир Владимирович Набоков, столетний юбилей которого пышно отпраздновали год назад, взбирался на гору, именуемую литературным успехом, как минимум, дважды как русскоязычный писатель и как англоязычный. Третьего восхождения – в современной читающей России – он уже не застал. Правда, неизвестно, обрадовало бы оно его или нет: всю жизнь Набоков декларировал ненависть к безвкусице и пошлости, которыми его нынешняя слава сопровождается... И все же в "набоковиане" наших дней случаются и поразительные удачи. Об одной – и, не исключено, главной из них – пойдет речь в настоящей статье.

Внушительных формата и толщины том "КЛАССИК БЕЗ РЕТУШИ. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова" только что выпущен в Москве издательством "Новое литературное обозрение" (существующим при одноименном журнале). Здесь собраны едва ли не все (а отражены, прокомментированы и, самое меньшее, упомянуты практически все) отзывы о стихах, прозе, драматургии и эссеистике писателя, появившиеся сперва в эмигрантской, а потом в американской и европейской прессе. Появлявшиеся при жизни писателя и по мере публикации им своих произведений: иные романы, печатавшиеся с продолжением в "толстых" журналах эмиграции, рецензировались критиками оперативно, "по кускам", причем конечная оценка сплошь и рядом не совпадала с начальной и промежуточной.

Объемистая книга разбита на два больших раздела – "русский" Набоков и "американский", а внутри каждого – сперва текущая литературная критика, сгруппированная по произведениям, а затем критические этюды и эссе более общего плана. Завершает книгу раздел "Некрологи", а в приложении даны выдержки из переписки и дневников современников, а также пародии и прочие шутки (единственный неудачный, да и весьма куцый раздел). Зато в переписке попадаются подлинные перлы. Чего стоит отзыв гимназического преподавателя о литературных опытах одиннадцатилетнего Набокова: "Для меня загадка. Слог – стиль – есть. Сути нет".

Авторы в обоих разделах книги весьма именитые. Георгий Адамович, Юлий Айхенвальд, Георгий Иванов, Глеб Струве, Владислав Ходасевич – в первом. Джон Апдайк, Гор Видал, Станислав Лем, Кингсли Эмис – во втором. Жан-Поль Сартр – в первом: он отреагировал на "русский" роман в переводе на французский. И, конечно, множество именитых критиков, в основном американских, пишущих порой весьма язвительно, а "нормальную положительную рецензию", как у нас принято выражаться, публикующих впервые только в качестве некролога.

Сам Набоков был о литературной критике не слишком высокого мнения. "...Когда я думаю о критиках, я разделяю это семейство на три подсемейства. Во-первых, это профессиональные поденщики или провинциалы, регулярно заполняющие отведенные им участки на кладбищах воскресных газет. Во-вторых, критики более амбициозные, раз в два года собирающие свои журнальные статьи в том с подразумевающим некоторую ученость заглавием – "Неоткрытая страна" или что-нибудь в этом роде. И, наконец, коллеги-писатели, выступающие с рецензией на книгу, которая им полюбилась или прогневила их. Последнее породило немало ярких обложек и темных свар".

Сам Владимир Владимирович тоже зачастую порождал "темные свары" публикациями "на кладбищах воскресных газет", выпуская их позднее томом "с подразумевающим некоторую ученость заглавием". "Лекции по русской литературе" – чтобы далеко не ходить за примером.

В контексте рецензии уместнее представляется иная триада. Есть профессиональные критики-набоковоманы, восторженно облизывающие каждое его слово, и каждую фигуру в шахматной задаче, и каждую деталь биографии. Есть профессиональные критики-набоковоманы "на полставки" (по совместительству они "облизывают" и других писателей). И есть критики, пытающиеся ввести Набокова в широкий контекст – то ли русской литературы, то ли американской, то ли постмодернизма, – но его творчество отчаянно сопротивляется подобного рода дефинициям.

В двадцатые – тридцатые эмигрантские критики писали куда лучше и ответственней нынешних. Они умели и анализировать, и возвышать, и приземлять. Первый раздел книги читается прежде всего как превосходная тематическая хрестоматия литературной критики, имеющая учебный характер.

Американские критики и вовсе пишут недурно (когда не впадают во всевозможные "измы"). Но со вторым разделом книги дело сложнее: ведь речь там идет об англоязычном творчестве Набокова, нашему читателю неизвестном (хоть и многократно переведенном, в том числе и в собрании сочинений, выпущенном в издательстве "Симпозиум"). Но русские переводы Набокова, пусть порой и талантливые, вынужденно и неизбежно являются всего лишь мистификациями. Набоков для нас русский писатель, переводить его с английского не только нельзя, но и не нужно. Я пишу об этом десять лет – и у моей точки зрения множество приверженцев, но, разумеется, не из числа тех, кто "переводит" и издает "Набокова". Имеются, правда, набоковские автопереводы, в том числе и "Лолиты", и критическая тяжба вокруг "Лолиты" – самое интересное, что есть во втором разделе книги.

Любая талантливо сделанная книга (а "Классик без ретуши" – сделан составителями Н. Г. Мельниковым и О. А. Коростелевым талантливо) представляет собой нечто большее, чем то, чем она задумана. "Классик без ретуши" читается как роман о двойном восхождении на литературный Олимп, начиная с какого-то момента сам процесс восхождения, трудности и волнения с ним связанные, начинают занимать читателя сильнее, чем образ героического альпиниста. То, что сам Набоков частично описал, а частично предугадал в романе "Дар" (в образе Годунова-Чердынцева), получает в книге "Классик без ретуши" фактическое, но в чем-то и художественное подтверждение.

Вот "гасит" уже набравшего высоту писателя его лютый враг Адамович: "Новых даровитых и литературно грамотных авторов у нас немного.

Сирин, несомненно, один из заметных среди них". Вдумайтесь, как это сказано! Каждое слово сочится ядом. И даже – намеренный пропуск слова: "один из заметных" вместо "один из самых заметных". И в следующей строке: "Лучшей частью романа все же были первые его главы". Отметьте это "все же", но не упустите и пренебрежительного "были" – о только что законченном публикацией в журнале произведении! Почему "были"? Чем плоха фраза "Лучшая часть романа – его первые главы"? А тем и плоха, что это пусть частичный, но все-таки комплимент. А Адамович пишет вежливый, но разнос, реализует (собственный) заказ на литературное убийство.

А десятилетия спустя тот же Адамович пишет предисловие к тому же набоковскому роману – чем не торжество добродетели над поруганным пороком: "Набоков – единственный большой русский писатель, органически сроднившийся с Западом и новой западной литературной культурой". Но нет, это не хэппи энд: Адамович ни от чего не отказывается, он, и хваля "подопечного" по законам предисловного жанра, хвалит его с намеренным умалением: деепричастный оборот понижает значение сказанного в главном предложении. И таких микросюжетов в книге множество, и они, в своей совокупности, складываются в единый сюжет восхождения к славе.

Точнее, в два сюжета – ведь восхождений этих было, самое меньшее, два.

Прочитав "Классика без ретуши", я захотел еще раз перечесть эту книгу после того, как перечитаю всего Набокова. То есть я захотел перечитать всего Набокова.

Что и сделаю.
И вам советую.

Виктор ТОПОРОВ
Санкт-Петербургские ведомости. 2000. 26 мая. # 88 (48).
Ответить С цитатой В цитатник
Комментировать К дневнику Страницы: [1] [Новые]
 

Добавить комментарий:
Текст комментария: смайлики

Проверка орфографии: (найти ошибки)

Прикрепить картинку:

 Переводить URL в ссылку
 Подписаться на комментарии
 Подписать картинку

Найти дневники