-Метки

alois jirásek andré gide book covers cat cats celebrities and kittens charles dickens clio exlibris flowers hermann hesse illustrators irina garmashova-cawton james herriot johann wolfgang goethe knut hamsun luigi pirandello magazines marcel proust miguel de cervantes saavedra pro et contra romain rolland white cats wildcats Анна Ахматова Достоевский ЖЗЛ александр блок александр грин александр куприн алексей ремизов алексей толстой алоис ирасек андре жид андрей вознесенский белоснежка белые кошки библиотека журнала "ил" библиотека поэта биографии борис пастернак виссарион белинский владимир набоков воспоминания герман гессе даты джеймс хэрриот дикие кошки дмитрий мамин-сибиряк дмитрий мережковский друг для любителей кошек журналы зарубежный роман xx века иван тургенев иллюстраторы иосиф бродский историческая библиотека исторические сенсации календарь кнут гамсун котоарт котоживопись котофото коты кошки культура повседневности лев толстой литературные памятники луиджи пиранделло марина цветаева марсель пруст мастера поэтического перевода мастера современной прозы мемуары мигель де сервантес сааведра михаил лермонтов михаил шолохов мой друг кошка николай лесков николай любимов нобелевская премия обложки книг памятники петр вяземский письма пространство перевода ромен роллан россия - путь сквозь века сергей есенин сергей сергеев-ценский сериалы собрание сочинений тайны российской империи фильмы фотографы франсуаза саган хорхе луис борхес цветы чарльз диккенс человек и кошка

 -Рубрики

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Виктор_Алёкин

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 14.08.2006
Записей:
Комментариев:
Написано: 36635

И вас я помню, перечни и списки,
Вас вижу пред собой за ликом лик.
Вы мне, в степи безлюдной, снова близки.

Я ваши таинства давно постиг!
При лампе, наклонясь над каталогом,
Вникать в названья неизвестных книг.

                                             Валерий БРЮСОВ

 

«Я думал, что всё бессмертно. И пел песни. Теперь я знаю, что всё кончится. И песня умолкла».

Василий Розанов. «Опавшие листья»

 http://vkontakte.ru/id14024692

http://kotbeber.livejournal.com

http://aljokin-1957.narod.ru

 aljokin@yandex.ru

 


Большой академический словарь русского языка

Понедельник, 04 Февраля 2008 г. 17:06 + в цитатник

Твердыня традиций


Большой академический словарь русского языка.
М., СПб.: Наука, 2004. 5000 экз. (п) ISBN 5-02-033661-0 (т.1); ISBN 5-02-028492-0
В Санкт-Петербурге в Институте лингвистических исследований РАН подготовлен к изданию новый многотомный Большой академический словарь русского языка, продолжающий традиции 17-томного «Словаря современного русского литературного языка», выпущенного в 1948-1965 гг. и отмеченного в 1970 г. Ленинской премией.

Как известно, первый академический словарь русского языка, в который заглядывал еще Пушкин, был подготовлен в конце XVIII века и выдержал несколько изданий в первой половине XIX в. Отметим, что все многотомные толковые словари русского языка создавались в Российской академии наук в Санкт-Петербурге.

Большой академический словарь - это словарь-эталон, учитывающий употребления слов на протяжении последних двух столетий развития русского языка. Впоследствии ни один новый словарь русского языка, будь то словарь XIX века или словарь, показывающий те или иные исторические изменения в лексике русского языка, не может уже быть создан без учета достижений Большого академического словаря.

В новый Большой академический словарь вошло более 150 тысяч слов, от лексики эпохи Пушкина до наших дней. Статьи Словаря отражают словоупотребление в самых разных стилях и жанрах литературы XIX-XXI веков, в него включены слова и обороты речи, широко распространенные в быту, в научной и профессиональной среде; нашлось место и словам ограниченного употребления. Приводятся также типичные сочетания, свойственные русской речи, фразеологизмы и большое количество сложносоставных слов.

Социальные, политические, экономические изменения в жизни общества на протяжении ХХ века неоднократно оказывали сильнейшее влияние на язык. После 1920 года русский язык испытывал многочисленные влияния со стороны и диалектной стихии, и бюрократических штампов. Конец XX века ознаменовался новым изменением норм и появлением множества заимствованных слов, которые оказывали свое воздействие на язык. Произошла актуализация некоторых сфер деятельности (в частности - экономики, банковского дела), терминология которых ранее находилась на периферии литературного языка или рассматривалась как специфически профессиональная. В 1990-е годы она вошла в обиходную речь общества; снова широко стали употребляться в речи слова, которые в 30-80-е годы XX века оценивались как устаревшие. Появилось также много новых понятий и, следовательно, слов, их обозначающих.

Академическая лексикография при подходе к материалу традиционно отличается взвешенностью и определенной долей консерватизма. Большой академический словарь - это нормативный словарь, однако норма понимается при описании достаточно широко. Специально подобранные примеры-цитаты не только подтверждают наличие в языке того или иного слова или значения, но и показывают, как слово живет в художественных произведениях, в речи или в каком словесном окружении проявляется его значение.

Работа по подготовке словаря осуществлялась под руководством профессора Кирилла Горбачевича (главный редактор) и профессора Александра Герда (координатор проекта). Издание словаря в издательстве «Наука» Российской академии наук осуществляется по распоряжению Президиума РАН в рамках подпрограммы поддержки полиграфии и книгоиздания Федеральной целевой программы «Культура России». К настоящему моменту выпущен первый том: А - Бишь. В первом полугодии 2005 года выйдут из печати три тома, далее планируется выпускать не менее трех-четырех томов ежегодно.

Игорь Дымов
Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Словари, энциклопедии



Процитировано 1 раз

Мои стихи

Понедельник, 04 Февраля 2008 г. 16:03 + в цитатник

***
Поэт бы был иль враль,
Писал про март и лужи,
Но на дворе февраль
И ночью жгучи стужи.

Что толку о весне
Нести вновь ахинею?
Остаться бы в том сне
Навеки вместе с нею.

3.02.2008

***
Нужно петь, что все темно,
Что над миром сны нависли…
– Так теперь заведено. –
Этих чувств и этих мыслей
Мне от Бога не дано!
Марина Цветаева

У меня несложный слог:
Если страсть, то без обмана,
Разлюблю – в открытый блог.
Мог бы напустить тумана,
Но противен мне подлог.

Ей метафор странных рой
По душе, и в ритме сбои.
Не поэт я, не «герой»,
Чтоб в стихе кончать с собою.
Ну не тот сейчас настрой.

4.02.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Нобелевские лауреаты

Суббота, 02 Февраля 2008 г. 20:16 + в цитатник

Деловая газета «Взгляд»
http://www.vz.ru/culture/2007/10/11/116706.html

Дорис Лессинг, нобелевский лауреат 2007 года

В 13 часов по стокгольмскому времени (в Москве было три пополудни) было объявлено о присуждении Нобелевской премии по литературе за 2007 год
Дорис Лессинг    11 октября 2007, 17:58
Фото: wikimedia.org
Текст: Олег Рогов

Решение Нобелевского комитета в этот раз было неожиданным. Среди фаворитов числились американский прозаик Филип Рот, итальянский литератор Клаудио Магрис и австралийский поэт Лес Мюррей. Рассматривались шансы еще нескольких претендентов: эстонца Яана Каплински, американца Дона Делило, израильтянина Амоса Оза. У меня же была спокойная уверенность, что премию получит Ольга Седакова. Ну ничего, подождем.

Кандидатуры засекреченного списка начинали рассматривать с февраля, лонг-лист обычно составляет несколько сотен имен, из которых к лету остается два десятка. К сентябрю список сокращается до пяти, голосование проходит в несколько раундов и обычно проходит не единогласно. В голосовании участвуют 18 человек, но в этом году число академиков сократилось до 15, один скончался, а двое бойкотируют процедуру.

Тайны шведского двора

«Редкий случай – отечественный читатель отчасти знаком с творчеством нового нобелевского лауреата»

Критики гадают, кому выпадет благосклонность Шведской академии, а букмекеры принимают ставки. Вычисляются даже совпадения и как бы намёки. Так, считается, что следует обращать внимание на писателей, получивших в этом году премию Кафки.

Это подтверждается лауреатами 2004 и 2005 годов (соответственно Эльфрида Елинек и Гарольд Пинтер), но «система» засбоила уже в прошлом году, когда премия Кафки досталась Харуки Мураками, а «Нобеля» получил Орхан Памук.

В этом году лауреатом премии Кафки стал французский поэт Ив Бонфуа, а высшая награда досталась английской писательнице Дорис Лессинг. Недаром постоянный секретарь Шведской королевской академии Хорас Энгдаль заметил, когда его просили прокомментировать «список журналистов»: «Эти предположения вызывают у меня улыбку, они всегда попадают пальцем в небо».

Итак, премию (золотую медаль, диплом и 10 млн шведских крон (где-то полтора миллиона долларов) получила Дорис Лессинг. Ей 88 лет и это самый пожилой лауреат, когда-либо получавший Нобелевскую премию по литературе (до нее таковым считался историк Теодор Моммзен).

Традиционная формулировка Шведской академии отмечает в творчестве Лессинг как его основной элемент «женский опыт с его скептицизмом, воодушевлением и изобразительной силой, который подверг исследованию разделенную цивилизацию».

Редкий случай – отечественный читатель отчасти знаком с творчеством нового нобелевского лауреата. В 1957 году в СССР вышла ее книга «Марта Квест», в 1958 году – сборник из пяти повестей.

Потом были переводы в «Иностранной литературе», длительный перерыв, и лишь в прошлом году издательство «Эксмо» выпустило ее дилогию «Пятый ребенок. Бен среди людей» – о странном ребенке благополучных родителей, с трудом ориентирующемся в нашей реальности; книгу о Другом, через которого поверяется на прочность наша система социальной и метафизической аксиоматики.

В ее творчестве весьма значителен элемент фантастики, что в сочетании с присущим ей феминизмом производит очень сильное впечатление. Шведская академия едва ли не впервые присуждает премию писателю, которого многие числят по разряду фантастики, даже при самом расширительном толковании этого термина.

Это философская фантастика, в центре которой, хотя бы в серии романов «Канопус в Аргосе» (которые Лессинг считает своим главным произведением), судьба человечества в условиях противостояния более могущественных цивилизаций. Да-да, там есть и про нуминозных пришельцев.

От коммунизма к суфийской фантастике

Дорис Лессинг родилась в Персии 22 октября 1919 года. В 1925 году ее семья переехала в Южную Родезию, бывшую тогда английской колонией, с намерением вести простую жизнь и выращивать кукурузу, впрочем безуспешно.

Лессинг воспитывалась в римско-католической женской школе (хотя семейство не было католическим). Нелегкое детство воспитало в ней сострадательность и к нуждам коренного населения Родезии. Ее первый роман «Трава сияет» был опубликован в Лондоне в 1949 году, и вскоре она переезжает в Европу, где живет и сейчас.

Критики традиционно делят творчество Лессинг на три периода. Первый (1944–1956) связан с ее коммунистическими симпатиями (вспомним два советских издания в 50-е годы и отметим, что второй муж Дорис Лессинг был послом ГДР в Уганде).

Второй (1956–1969) можно охарактеризовать как психологическую прозу, творчество третьего периода имеет сильное влияние суфийской тематики в ее преломлении в области научной философской фантастики.

Не требуется сильно ломать голову, чтобы обнаружить источник влияния, – говорим «суфизм в Европе», подразумеваем Идриса Шаха. Именно этот неистовый пропагандист суфийских идей, автор десятков книг на эту тему (весьма популярных в России) оказал влияние на философские и социальные концепции Лессинг, выраженные в этом корпусе текстов, прежде всего – идею форсированной эволюции.

Опять же не надо долго думать, откуда взялась эта идея, – конечно, от Гурджиева и Успенского. И отражение этой едва ли не основной метафизической концепции современности в творчестве такого крупного прозаика, как Дорис Лессинг, не может не радовать.

Хотя все эти зигзаги творческой биографии смущали многих критиков. Так, например, роман «Золотой блокнот» считается классическим феминистским произведением, хотя сама Лессинг не любит, когда ее называют феминистским автором. А отвечая на упреки критики за ее фантастические опусы, Лессинг неоднозначно высказалась, что считает фантастику лучшим образцом социальной литературы нашего времени.

Попытка сплава прозы в ее обычном понимании с фантастикой присутствует в ее книге «Воспоминания выжившего», которую она назвала попыткой автобиографии. Лессинг прочно входит в сообщество фантастов, она присутствовала в 1987 году в качестве почетного автора на World Science Fiction Convention, где выступала с докладом.

Остается удивляться неожиданному выбору Шведской академии, который как бы легитимизирует фантастику среди высоких жанров, и ждать переводов произведений Дорис Лессинг, в первую очередь романов серии «Канопус в Аргосе».

Текст: Олег Рогов

Рубрики:  НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ

Нобелевские лауреаты

Суббота, 02 Февраля 2008 г. 20:07 + в цитатник

Деловая газета «Взгляд»
http://www.vz.ru/culture/2007/10/12/116815.html

Нобелевские лауреаты: путь к русскому читателю

Нобелевские лауреаты последних трех лет Э. Елинек, Г. Пинтер, О. Памук и их издательская судьба в России
В случае с Орханом Памуком труд издания его книг взяло на себя издательство «Амфора»    12 октября 2007, 09:01
Фото: wikipedia.org
Текст: Олег Рогов

В СССР к Нобелевской премии относились крайне подозрительно и не спешили издавать всех подряд. Явные политические обертоны, многократно усиленные прессой при вручении премии тому или иному литератору, казались обидными и опасными, и с переводами не спешили.

После многочисленных неупорядоченных изданий, вышедших в перестроечные годы, издательство «Панорама» взяло на себя труд последовательного выпуска избранных произведений нобелевских лауреатов.

Строгое серийное оформление – черная обложка с золотым тиснением, занесен, дескать, в скрижали навечно, пожизненно и посмертно – выглядело столь же солидно, сколь и старомодно.

Панорама «Панорамы»

«Порнография, масса неструктурированного текста без художественного оформления» – таковы были мотивы решения академика»

Первые десятки книг были изданы на должном уровне, хотя и в спешке, а вот дальше – пошла писать губерния. Собственно, с самого начала было ясно, что творчество нобелевских лауреатов не может быть представлено читателю в надлежащем объеме, так как пришлось бы срочно арендовать переводчиков. А быстро хорошо не бывает.

Действительно, добрая половина авторов оказалась неизвестна отечественному читателю. А половина этой половины – уже попросту неактуальна.

И «Панорама» решила делать сборники, сначала более-менее оправданные, хотя бы географической близостью авторов (Бьёрнсон и Силланпяя, Хейзе и Шпиттелер), потом уже совсем непонятно по каким причинам объединяя прозаиков (Астуриас и Моррисон). Затем пошли уже «братские могилы»: том драматургов и том поэтов. Сегодня эта серия буксует.

Зато более бойкие издательства уже выстраивают мини-собрания сочинений недавних нобелевских лауреатов, спешно знакомя читателей с их творчеством.

Поскольку каждый новый нобелевский лауреат – как снег на голову, приходится спешно переводить и издавать, оказывается, важные и хорошие книги, которые давным-давно числятся на Западе в бестселлерах, а у нас пока читатель имеет о них весьма приблизительное представление.

2004, Эльфрида Елинек

Эльфрида Елинек
Эльфрида Елинек

После объявления Нобелевского лауреата за 2004 год за издание книг Елинек активно взялись издательства «Симпозиум» и «Амфора». Романы выходили в одинаковом серийном оформлении, представляя своего рода собрания сочинений без нумерации томов.

Первой в этой обойме вышло переиздание «Пианистки». Российский читатель, впрочем, имел возможность познакомиться с этим романом еще в конце 90-х. А также с книгой Елинек «Любовницы», вышедшей в 1996 году в серии «Австрийская библиотека в Санкт-Петербурге», были публикации и в периодике (и неопубликованные переводы еще нескольких романов), так что говорить о том, что Елинек была неизвестна отечественному читателю, некорректно.

Конечно, следует отметить роль фильма Михаэля Ханеке – экранизацию «Пианистки» с Анни Жирардо и Изабель Юппер в главных ролях. Лента завоевала Большой приз жюри Каннского фестиваля и подхлестнула интерес к прозе Елинек как в Европе, так и в России.

Основные прозаические произведения Елинек («Алчность», «Похоть», «Михаэль», «Дети мертвых») вышли в России в течение двух-трех лет после присуждения ей Нобелевской премии, теперь потихоньку начинает издаваться ее драматургия, и это логично, поскольку пьесы Елинек на Западе едва ли не более популярны (читай «актуальны и скандальны»), нежели ее проза.

Книга пьес «Клара Ш», недавно изданная «Митиным Журналом» и «KOLONNA publications» очень адекватно вписалась в издательскую серию «Creme de le creme» наряду с произведениями Арто, Роб-Грийе, Давенпорта и Боулза.

Присуждение Нобелевской премии Елинек тоже не обошлось без скандала. Весьма социально активная писательница (членство в Компартии, запрет на постановку своих пьес в Австрии после победы на выборах ультраправой Партии свободы, ярлык диссидентки) является убежденной феминисткой и во всех своих произведениях предельно обнаженно разрабатывает традиционную для этого дискурса тему власти и подчинения, прежде всего сексуального в его социальном аспекте.

Нобелевская премия традиционно считается довольно консервативной, и выбор Елинек в качестве лауреата заставил одного из членов Шведской Академии покинуть это собрание в знак протеста. «Порнография, масса неструктурированного текста без его художественного оформления» – таковы были мотивы решения академика.

Как бы там ни было, массированное издание корпуса текстов Эльфриды Елинек весьма полезно не только для просвещения читающей публики, но имеет и явный социальный аспект.

Феминизм в России нельзя еще назвать крупным общественным движением, но даже в сугубо культурном пространстве романы Елинек окажут ему существенное подспорье.

2005, Гарольд Пинтер

Пинтера у нас издавали еще до его нобелевских чествований, в 1988 году издательство «Радуга» выпустило сборник пьес «Сторож». После присуждения ему премии та же «Амфора» откликнулась на это событие объемным сборником пьес «Коллекция» и романом «Карлики».

Собственно, Пинтер был хорошо знаком нашему театральному зрителю, его пьесы довольно часто ставились, в том числе Владимиром Мирзоевым.

Присуждение ему премии, по словам одного из критиков, запоздало лет на тридцать. Действительно, свои главные пьесы Пинтер создал в первой половине 60-х, и его «позавчерашний авангард» актуален уже именно как классика.

Хотя, с другой стороны, это вполне в духе премии – проверить новатора временем, а потом его увенчать. Пинтер давным-давно живой классик и создалось впечатление, что Нобеля ему дали то ли «по совокупности заслуг», то ли за «вклад в литературу» (как дают почетные премии на фестивалях почтенным кинорежиссерам), то ли за бешеную политическую активность, которая с годами только набирала силу.

Ситуацию усугубил тот факт, что в феврале 2005 года (а премии традиционно присуждаются в октябре) Пинтер заявил, что бросает драматургию и видит себя теперь как политического активиста и поэта.

Собственно, он и начинал как поэт еще в начале 50-х и в последнее время действительно пишет стихи, преимущественно осуждающие войну в Ираке и американский империализм.

Вот, говорят о феномене российской интеллигенции, забывая о том, что «интеллигент» как его принято представлять – фигура типичная именно для западной культуры.

Пинтер – яркий тому пример. Его политическая ангажированность, резкая позиция по отношению к американской политике широко известны и пользуются большим вниманием.

К его голосу прислушиваются, его мнению доверяют. Надо ли столько взваливать на себя писателю, литератору вообще – каждый решает сам.

Как бы там ни было, с его пьесами и прозой мы теперь можем довольно подробно познакомиться, а там, глядишь, и до стихов дело дойдет.

2006, Орхан Памук

В случае с Орханом Памуком труд издания его книг взяло на себя издательство «Амфора».

До 2006 года был издан только один роман Памука, хотя едва ли не самый интересный – «Черная книга». Логично рассудив, что надо издавать недавние книги лауреата, «Амфора» быстро выпустила «Белую крепость», «Снег» и «Меня зовут красный», выстроив малое собрание сочинений.

Ранние книги было решено оставить «на потом», и это логично, так как первые два романа были лишь подступами к той загадочной и витиеватой прозе, которая теперь ассоциируется у нас с именем Памука.

Сначала – издать главное, убедиться, что книги хорошо расходятся, а там можно уже и пополнять «собрание сочинений». Так, в этом году в той же «Амфоре» вышли второй роман Памука «Молчаливый дом» (написан в 1983) и своего рода кинопереложение его «Черной книги», роман «Новая жизнь», и неплохими тиражами, ведь книги Памука стабильно пользуются спросом.

Еще одна книга Памука «Стамбул, город воспоминаний», роман-биография города, тоже вышла очень оперативно, в 2006 году, в издательстве Ольги Морозовой, послужив хорошим паровозом к достойной серии «Биография города» (нельзя не упомянуть изданный там же «Лондон» Питера Акройда).

Это особый текст, тягучий и пронзительный, внутренний путеводитель по реальным кварталам, проложенным сквозь историю.

Недаром в формулировке Нобелевского комитета были такие строки о Памуке: «В поисках меланхоличной души родного города нашел новые символы для столкновения и переплетения культур».

Масла в огонь подлил скандал с уголовным преследованием писателя на родине, в Турции, за его неоднократные выступления на больную для турецких властей тему – о правах курдов и геноциде армян.

Размах как заявлений Памука, так и неадекватных для мирового сообщества действий турецкой администрации привлекли к этой проблеме и к личности писателя пристальное внимание правозащитных организаций, а вопрос о вступлении Турции в Европейский союз стал более проблематичным.

Но проза Памука не стала от этого лучше или хуже. Главное, что его книги вовремя появились на русском языке в течение 2006–2007 годов и были приняты у нас очень хорошо.

Текст: Олег Рогов

Рубрики:  НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ

Словарь «Русские писатели. 1800--1917». Т. 5

Суббота, 02 Февраля 2008 г. 18:59 + в цитатник

Курсив мой

Вокруг Пушкина

После восьмилетнего перерыва вышел очередной том словаря "Русские писатели. 1800 - 1917"

ПОДРОБНОСТИ

Александра ТОЛСТИХИНА

Многотомные научные энциклопедии - очень рискованный в России жанр. Для завершения таких проектов, априори неприбыльных, требуются продолжительные периоды стабильности - в экономике, в общественной жизни, в науке. У нас так почти не бывает. Отсюда - множество блестящих, но незавершенных проектов: Новый энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона, биографические словари С.А.Венгерова, словарь русских писателей Г.Н.Геннади, некоторые современные проекты, начатые "Советской энциклопедией", но так и не оконченные.

К проектам, начатым в позднесоветскую эпоху, относится и биографический словарь "Русские писатели. 1800 - 1917" - совместное издание "Советской (ныне - Большой Российской) энциклопедии" и Института русской литературы (Пушкинский Дом). Первый том вышел в 1989 году, четвертый - в 1999-м, пятый ("Погожев - Солоницын") - только что.

Издание не завершено, но выход этого распухшего на сто страниц по сравнению с предыдущими пятого тома - очень большое событие для всего комплекса гуманитарных наук, для культуры, для общественной жизни. Словарь включает в себя выверенные по архивам и множеству библиографических источников описания жизни и творчества практически всех русских писателей первого, второго, третьего, четвертого ряда. Главная фигура пятого тома, разумеется, - А.С.Пушкин. Но если читать этот том как книгу, от корки до корки, не отыскивая конкретных имен, то кого только не встретишь! Есть самоучки из крестьян (И.С.Сибиряков, Ф.Н.Слепушкин, Г.П.Попов, М.В.Праскунин), духовные писатели (Порфирий, Савва), художники (И.Е.Репин), географы (Н.М.Пржевальский, П.П.Семенов-Тян-Шанский), декабристы (И.И.Пущин), народовольцы (И.И.Сведенцов), террористы (Б.В.Савинков). Представлены и дамы - мемуаристка А.О.Смирнова-Россетт, хорошо знавшая А.С.Пушкина и Н.В.Гоголя, поэтесса и драматург Е.П.Ростопчина, издательница и автор книг для юношества М.Ф.Ростовская и многие другие.

К "периферии" литературного процесса авторы и редакторы не менее внимательны, чем к центральным его явлениям. Благодаря этому "Русские писатели" смогли "перерасти" рамки литературной энциклопедии, стать историей идей, философских, литературных и общественных течений. Нигде в мире подобных изданий нет, и этим можно по праву гордиться. Отдельного упоминания заслуживает иллюстративный ряд - портреты, миниатюры, дружеские шаржи, рисунки на полях тщательно подобраны и открывают многое из того, что не вошло в суховатые словарные формулировки.

Для культуры значимо то, что словарь можно без всякого преувеличения назвать энциклопедией русской жизни XIX - начала XX века, ибо ничто так не отражает реальную жизнь, как человеческие судьбы. Одна из знаковых биографий - статья о Дмитрии Петровиче Святополке-Мирском. Князь, гвардеец, служивший в Царском Селе, разносторонний филолог, изучавший в Санкт-Петербургском университете восточные языки, классическую филологию, занимавшийся в Пушкинской семинарии С.А.Венгерова. В 1916-м был сослан на Кавказ за антивоенные высказывания. Разочаровавшись в монархии, он восторженно встретил Февральскую революцию, а Октябрьскую не принял.

В 1919 - 1920 годах - начальник штаба 1-й пехотной дивизии Добровольческой армии Деникина. Затем - Польша, Сербия, Афины. В 1921-м уезжает в Лондон, где преподает русскую литературу в Королевском колледже Лондонского университета, выпускает блестящие труды по истории русской литературы на английском языке, до сих пор считающиеся непревзойденными. В конце 1920-х годов взгляды его "левеют" ("...став марксистом, он внезапно обездарился", - пишет Н.С.Трубецкой). В 1928 году посещает в Сорренто М. Горького, который способствовал его возращению на родину. В 1939-м "красный князь" погиб в лагере близ Магадана.

Не менее, чем биографии, интересны приложения, которые читаются буквально на одном дыхании. В пятом томе это "Цензура в России XIX - начала XX века" - история самого института, знаменитые цензоры, образовательный ценз, "нормы выработки", жалованье, отношение общества к этой профессии.

Вся работа над "Русскими писателями" - вдохновляющий и очень редкий во все времена пример общественного служения. Верная своей миссии, маленькая редакция (пять бессменных редакторов работали над словарем с самого начала и до сегодняшнего дня) годами боролась за свой проект - искала финансирование, выбивала деньги, работала временами и вовсе без денег, и "сдельно", за символическую плату. И все-таки выстояла: не распалась, не растеряла авторов и сохранила высочайший научный уровень своего издания.

Но радоваться этому рано, поскольку впереди - шестой том (Толстой, Тургенев, Тютчев, Чехов), и не только он. Всем знакомы такие тексты, как "Из-за острова на стрежень", "Шумел, горел пожар московский", "Над полями да над чистыми", но кто знает их создателей? Все три автора - герои пятого тома. "Русские писатели" содержат множество сведений, касающихся бытия литературных текстов, журналов, кружков, салонов, издательств. Часть из них представляет собой настоящие открытия. Однако эта бесценная информация так и останется внутри словаря без специального тома указателей. А это отдельная большая работа.

Ситуацию комментирует заведующий редакцией словаря "Русские писатели. 1800 - 1917" Михаил Эдельштейн:

"С первого тома "Русские писатели" были не просто изданием, а своего рода историко-литературным НИИ: за каждой статьей стоит серьезная исследовательская работа, огромное количество материала впервые вводится в научный оборот, многие имена неизвестны даже специалистам по тому или иному периоду. В нынешних условиях издательству сложно финансировать всю эту структуру. Хотя так исторически сложилось, что ответственность лежит именно на "Большой Российской энциклопедии": она этот проект начала в свое время, ей и заканчивать.

Завершиться издание должно седьмым томом, куда войдут пропущенные персонажи, исправления и дополнения к предыдущим томам, а также сквозные указатели (именной и географический) ко всему изданию. Надеюсь, что будет и электронная версия - с исправлением замеченных неточностей, с обновленной библиографией.

В настоящее время работа практически не ведется. Мы же не были в штате издательства, поэтому вся работа шла на основании договоров. Срок действия этих договоров истек примерно полгода назад, с тех пор если кто-то из авторов и редакторов что-то понемногу и делает, то на чистом энтузиазме, из любви к искусству.

Вопрос с финансированием пока до конца не решен. Редакционная подготовка тома стоит шесть с половиной миллионов рублей при сроке подготовки два с половиной года. Издательство готово выделить значительную часть необходимой суммы, но этого недостаточно. Не закрыт "дефицит бюджета", равный примерно 2,5 или даже 3 миллионам рублей. Поэтому, пользуясь случаем, обращаюсь к тем, кто может помочь: нам необходимо стороннее финансирование, сейчас даже относительно небольшая сумма может способствовать возобновлению работы над изданием.

Несколько месяцев назад умер главный редактор словаря Петр Алексеевич Николаев. При выборе нового руководителя проекта члены редколлегии и редакция были единодушны - словарь возглавил Борис Федорович Егоров, старейшина филологического цеха и заместитель главного редактора с первого тома. Я не сомневаюсь, что работа над словарем в ближайшее время возобновится и будет доведена до конца на достойном уровне".

http://www.kultura-portal.ru/tree_new/cultpaper/article.jsp?number=746&rubric_id=1000188&crubric_id=1003582&pub_id=897380

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Словари, энциклопедии

Мои стихи

Суббота, 02 Февраля 2008 г. 13:46 + в цитатник

***
Нахохлился, затих…
(Откуда это взято?)
Смешон любовный стих
В преддверии заката.

Ты начитался книг,
В цитатах, как в доспехах.
Ну и чего достиг?
Ни счастья, ни успеха.

31.01.2008

***
Месяц измождённый
Смотрится в окно.
Я как осуждённый –
Тихо и темно.

Снова угнетает
Смертная тоска.
Как мне не хватает
Янки голоска.

31.01.2008

***
Грущу, ревную и тоскую,
Её стишками атакую,
Где через слово мрак и тьма.
Ну где найти ещё такую?
Подобно глухарю, токую,
Не слыша доводов ума.

1.02.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Мои стихи

Понедельник, 28 Января 2008 г. 15:59 + в цитатник

***
Тебя ласкаю взглядом,
И на спине рука.
Ты вроде тут, ты – рядом,
Но как же далека.

В просторах Интернета
Исчезла без следа.
И кажется, что лета
Не будет никогда…

27.01.2008

***
Тонка и длиннонога,
Порода в ней видна.
Красавиц очень много,
Прекрасная – одна.

Гордячка, недотрога,
Как польская княжна.
А я упёрся рогом –
Она лишь мне нужна.

27.01.2008

***
По клавишам стучит тапёр,
Строчит писака-щелкопёр,
Я мучаю хорей и ямб,
В стихе не замечая ям.
При деле все – толпа глупцов
Нужна, чтоб повторять Творцов.

28.01.2008

***
Как и положено «поэту»,
Когда касаюсь хрупких плеч,
Ищу я рифму: лечь, увлечь –
Подходит мне и то, и это.

Быстрей бы уж вернулось лето! –
Твержу в момент нечастых встреч.
А вдруг игра не стоит свеч?
И там уже веснушек нету –

Из солнечных следов букета
(Бедна синонимами речь).
Надеюсь, ты смогла сберечь
Отметинки весны и света.

28.01.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Константин Бальмонт. О русской литературе. Воспоминания и раздумья

Суббота, 26 Января 2008 г. 18:22 + в цитатник
Независимая газета
Андрей Мартынов

Звездный Фет и мещанин Пешков

Обратной стороной бальмонтовского эгоцентризма было благородство

Константин Бальмонт. О русской литературе. Воспоминания и раздумья. 1892–1936. – М. – Шуя: Алгоритм, 2007. – 432 с.

Творческие люди всегда ревнивы. Богема – что с них взять. Бунин ненавидел Блока, Ахматова – Георгия Иванова. Пастернак в разговоре со Сталиным не смог согласиться со словами тирана, что Мандельштам «мастер» (в чем, впрочем, впоследствии горько раскаивался).

Поэт и переводчик Константин Бальмонт (1867–1942) не ревнив. Не творческая личность? Отнюдь. Эгоцентрик. О себе всегда говорил в третьем лице – «поэт». «Поэт доволен вашей рецензией», «поэт хочет вина» (Бальмонт был алкоголиком). Но обратной стороной такого эгоцентризма было благородство. Других писателей и поэтов он мог понимать и до определенных вещей прощать.

Собранные в книге очерки, воспоминания и стихотворные посвящения рисуют законченную картину литературной вселенной одного из основателей русского символизма. Здесь и оценки предшественников – «звездный вестник» Афанасий Фет, соседствует с «высоким викингом» Евгением Баратынским. Ценит Бальмонт и Ивана Тургенева. В том числе как поэта, ведь «русская душа застенчива, и это ее пленительность. Тургенев – застенчивость русской души». Пишет он и о современниках. «Поэт внутренней музыки» Иннокентий Анненский привлекает его «мировой бесприютностью человека». Именно она «звенящей тоской и жутким угаданием поет в строках Анненского». Но не только поэты занимают Бальмонта. Вот «легкозвонный стебель» Борис Зайцев. А вот и «мещанин Пешков, по псевдониму Горький». Бальмонт видел в нем иллюстрацию к «грядущему хаму» Дмитрия Мережковского. «Талант и угодливость по отношению к мутному потоку уже тогда надвигавшегося царства духовного мещанства и хулиганского разрешения насилием всех человеческих вопросов помогли Пешкову стать Горьким».

Составитель книги историк литературы Александр Романенко пишет, что Константин Бальмонт отмечал раннее творчество Максима Горького. Константин Дмитриевич неоднократно писал стихи в честь Алексея Максимовича. Но после принятия Горьким красного тоталитаризма, превращения в «друга Дзержинского и лауреата чекистов» отношения прервались. Такое, в сознании Бальмонта, извинить было нельзя. Интересно, как отнесся Бальмонт к коллаборации Ивана Шмелева, публиковавшегося в годы оккупации в нацистском «Парижском вестнике»? Ведь его поэт считал «самым русским» писателем среди Зарубежья и искренне любил автора «Богомолья».

Впрочем, была у Шмелева и настоящая ревность. Например, к Валерию Брюсову, «забывшему себя».

А может, ревность не от богемности. Просто писательство – это большая коммуналка с неизбежными склоками. И прав был Зощенко: дескать, просто «нервные люди»?


Опубликовано в НГ-ExLibris от 20.09.2007
Оригинал:
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-09-20/9_peshkov.html
 (300x481, 22Kb)
Рубрики:  СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК

Марина Цветаева в воспоминаниях современников: Мгновений след

Суббота, 26 Января 2008 г. 17:46 + в цитатник

Отказываюсь - быть

Елена Сизенко


Вышел сборник "Марина Цветаева в воспоминаниях современников: Мгновений след"


Конечно, что-то из этих мемуаров публиковалось и раньше. Скажем, страницы, принадлежащие перу Лидии Чуковской, Ирины Одоевцевой, Павла Антокольского. Два года назад были изданы дневники сына Марины Ивановны Георгия Эфрона, Мура, - пронзительное повествование об уничтожении семьи. И все-таки собранные воедино свидетельства о жизни Цветаевой производят ошеломляющее впечатление. Словно осколки мозаики, они сложились в картину неумолимой Судьбы (недаром Марину Цветаеву называли "поэтом обреченности"), слились в многоголосый хор античной трагедии. И пусть сравнение не покажется выспренним. Ведь здесь и впрямь есть свой герой, упрямо сохраняющий верность предназначению, и Рок, довлеющий над ним, и настоящий катарсис - прозрение, и - неизбежная гибель. Близкие подтверждают: возвращаясь из Франции в СССР, Цветаева отчетливо сознавала: "впереди ее ждет некий крестный путь". Для самых проницательных психологический надлом Марины был очевиден еще до отъезда. И вместе с тем эта трагедия особая, в духе времени. Она возникла из пожизненного чувства неприкаянности и отщепенства поэта и была густо замешана на быте, нищенском и унизительном, пропитана запахом прогорклого масла и вонючих черных лестниц. Собственно говоря, и быта-то самого здесь уже нет. Незаметно он перешел в бытие, черты которого Цветаева отчаянно пыталась запечатлетьЕ разведенными чернилами (из жесткой экономии) на каких-то случайных листках. На одном из таких обрывков 26 августа 1941 года она оставит шокирующие строки: "В Совет Литфонда. Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда. М. Цветаева". Впрочем, ответа на свою безнадежную просьбу-крик она так и не дождалась: через четыре дня покончила жизнь самоубийством, поступком подтвердив одну из самых исступленных своих строчек: "Отказываюсь - быть./ В Бедламе нелюдей / Отказываюсь - жить./ С волками площадей..."

Самое поразительное в воспоминаниях о поэте то, что у каждого - "своя Цветаева". "Показания" разнятся даже при описании внешности, цвета глаз. Кто-то запомнил их ярко-зелеными, кто-то - тускло-голубыми, а для кого-то они вдруг вспыхнули золотисто-карим светом. Все дело, очевидно, было во внутренней энергетике Цветаевой в тот момент, силе или исчерпанности ее жизненных токов. Да что там глаза! Перед читателем возникает то "обыкновенная", заезженная жизнью женщина, в линялом платье на парижском базаре выбирающая дешевую селедку, то загадочное надмирное существо, порывистое и мятежное, на котором отчетливо лежала печать избранности. Ах, этот вечный Маринин папиросный дым, тяжелые, "цыганские" серебряные запястья и взгляд куда-то мимо собеседника! Впрочем, как раз этот взгляд и вызывал у некоторых, как подтверждают воспоминания, раздражение, если не сказать - неприятие. Ее считали гордячкой, "отпугивающей холодом и презрительным равнодушием", а она писала о своей "безмерности" в любви: "Я всегда разбивалась вдребезги, и все мои стихи - те самые серебряные сердечные дребезги". Ее упрекали в "непонимании реального мира". А она только и спасалась от убогой действительности благодаря редкому дару жизненного мифотворчества. А впрочем, слава богу, что тайна поэта так и осталась до конца неразгаданной...

http://www.7days.ru/Paper2006.nsf/Article/Itogi_2006_09_23_002312DC.html

Рубрики:  СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК/Марина Цветаева

Мои стихи

Суббота, 26 Января 2008 г. 11:49 + в цитатник

***
«Всюду поздно или рано,
Всё некстати, всё не впрок».
П. А. Вяземский

Весенний ветерок,
Несущий дождь и грозы,
Не вовремя, не в срок,
Когда трещат морозы.

Осенний листопад,
С рябиной ярко-алой,
Не к месту, невпопад
Весною запоздалой.

25.01.2008

***
Хоть смысла в этом нет,
Душа молчать не хочет.
Строчу про страсть сонет –
Она над ним хохочет.

Ну сколько можно ныть,
В стишках Джанину славить?
Судьбы не изменить
И возраст не подправить.

25.01.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Фильм "БЕСЫ", режиссер Феликс Шультесс

Четверг, 24 Января 2008 г. 20:15 + в цитатник

ТелевЕдение

«Закружились бесы разны…»

ТЕЛЕКРИТИКА

Впервые русская классика на канале «Столица»Авторы интернет-форумов, фиксируя ажиотажный интерес ТВ к Достоевскому, теперь, после двух новых сериалов, винят во всём экранизацию «Идиота» (2003). Феноменальный успех фильма соблазнил, утверждают чатеры и блогеры, всех тех, кто решил сменить свои амплуа и повысить свои рейтинги. Так, постановщик ментовских стрелялок Д. Светозаров преподнёс любителям классики «Преступление и наказание»; режиссёр корпоративных мероприятий и кулинарных шоу кинодебютант Ф. Шультесс посягнул на «Бесов»; создатель «Каменской» Ю. Мороз взялся за «Братьев Карамазовых» – вскоре покажут и их.
Сразу после «Идиота» казалось и мне: мы возвращаемся к подлинной культурной иерархии и стоим на пороге нового летоисчисления на ТВ. Тот факт, что кино вспомнило о родной литературе, обещал новые шедевры, в том числе и на поляне «Достоевский». Но когда у великих книг возникла толчея, ликовать зрителю особенно не пришлось. Участки застолбили мгновенно, леса возвели дружно, постройки завершили в рекордно короткие сроки, но обживать эти здания оказалось ой как нелегко…
К немалому смущению зрителей, выяснилось, что сама по себе классика при перенесении её на телеэкран отнюдь не гарантирует успеха. Как рентген, она высвечивает цели экранизаторов, а также ту истину, что срастание с художественным примитивом никому не идёт на пользу. Классический текст, у которого нет от кино охранной грамоты, держит глухую оборону.
Новые «Бесы» вместились в шесть (а не в восемь, как планировалось ранее) серий: о «недоборе по времени» то и дело напоминали актёрам на съёмках. Авторы сериала «по мотивам» удовольствовались минималистским конспектом, почти скороговоркой (отсечён Кармазинов, убраны предыстории и биографии всех персонажей). Действие протекает в игрушечных декорациях, среди искусственных луж, налитых на павильонные доски, в безвоздушном пространстве убогих каморок и пустынных залов. Жизни нет нигде – ни в умах, ни на крышах домов. Этот мир так безнадёжно изгажен и опаскужен, что никто уже не вытащит его из бесовского кружения. «Герои «Бесов» не пьют, не едят, не спят. Они полностью предаются своим страстям. Поэтому у нас минимум житейских деталей», – объяснял режиссёр принцип существования персонажей (хотя в романе десятки сцен, когда они и пьют, и едят, и спят, и видят цветные сны).
Каждая серия начинается музыкальным эпиграфом («Мчатся тучи, вьются тучи…») и заканчивается длинными титрами, медленно ползущими по экрану. Тут же мелькают кадры, не вошедшие в картину: сработанный топором макет лилипутского губернского города из выкрашенной вагонки (дома и церкви полуметровой высоты), а на его фоне люди бегут, скачут на лошади, летают по воздуху. Фортепиано, как шарманка, заводит одну и ту же мелодию – ту самую «пиесу» Лямшина, где «Марсельезу» перебивает, постепенно оттесняя, гаденький вальсок Mein lieber Augustin.
Замах Ф. Шультесса на «Бесов» – это попытка создать кино, адекватное первоисточнику. «Сценарист Павел Финн чрезвычайно трепетно отнёсся к тексту, добавляя собственные слова и сцены только для драматургической связки. Фактически все диалоги в фильме – это стопроцентный Достоевский». Кажется всё же, что проценты сильно завышены. Сценарий построен так, что зритель, не читавший роман, вряд ли поймёт, что, с кем и где ВС› ЭТО происходит. Связь между сценами призрачна, картинки-иллюстрации движутся с нарушением событийной логики.
Понять из фильма, «сколько их, куда их гонят» и что, например, связывает Верховенского и Ставрогина, затруднительно – как и то, почему Шатов и Кириллов «не могут вырвать Ставрогина из сердца». «В фильме практически нет отступлений от текста, – говорит режиссёр. – Мы даже включили в картину главу «У Тихона», которую редактор «Русского Вестника» Катков по соображениям нравственной цензуры печатать отказался. Правда, мы «разбросали» её по всему фильму».
Как красноречиво это «разбросали»! Не может Ставрогин в начале картины «публиковать» свои петербургские похождения. Привезя листки с исповедью из Швейцарии, он до поры глухо молчит и могильно хранит свои тайны. Он должен дозреть до визита к Тихону, потерпеть поражение в поединке с ним и затем только пуститься во все тяжкие. Человеческий диапазон Ставрогина в картине сильно сужен. От «обворожительного демона», героя «безмерной высоты», гордого красавца аристократа, которого Достоевский «взял из сердца», остались моложавое лицо без следов мучительных страстей и буйных стремлений, брезгливость, франтоватость, белая щегольская шляпа. Надменный, скучающий, бесчувственный до грубости гламурный эгоист – этого слишком мало для жуткой и загадочной маски Ставрогина.
Не Князь, не Сокол, не Иван-царевич – зачем он нужен Петруше («вы солнце, а я ваш червяк»)? Петруше, в ком есть и инфернальность, и запредельная решимость осуществить свой адский опыт. Киноповествование держится на нём одном – вертлявом, вездесущем, цепком, неотступном, воистину одержимом политическом авантюристе с отвратительным смехом и судорожными ужимками. Но всевластие Петруши в фильме означает, что из романа извлечён и воплощён только памфлетный слой. Стоит напомнить Бердяева: «Поистине всё в «Бесах» есть лишь судьба Ставрогина, история души человека, его бесконечных стремлений, его созданий и его гибели. Тема «Бесов», как мировой трагедии, есть тема о том, как огромная личность изошла, истощилась в ею порождённом хаотическом бесновании».
Любопытно сравнить, как в аннотациях к DVD-дискам аттестует себя сам фильм. «В небольшом губернском городе начинается брожение умов, в которое оказываются втянутыми самые значимые лица города. Захватывающие события политической борьбы разворачиваются на фоне запутанных любовных интриг, в которых главная роль отведена основным идейным вдохновителям «революционного» движения…»
Значит, «метафизическая истерия русского духа» даже и не планировалась. Запутанные интриги затмили духовную драму Шатова и трагедию самоубийства Кириллова, и только в одной сцене их существование наполнено высоким «достоевским» смыслом. Улыбка Кириллова, когда он слышит плач новорождённого, весёлый цинизм умелой повитухи Арины Прохоровны, кадр, в котором Шатов и его жена Мари, глядя на младенца, мечтают о новой жизни, и, главное, сам младенец, живой, а не бутафорский, – пронзительны и трогательны. Их не коснулись ни сценарная скороговорка, ни нарочитая условность изображения. Здесь (да ещё в сцене кончины Степана Трофимовича и в том, как потерянно ищут «Принца Гарри» его мать и Даша) взят такой уровень достоверности, который может пробить даже и противящееся сердце.
Изъян многих экранизаций в том, что они рассчитаны на массового, то есть по нынешним понятиям не читающего зрителя, и используют актёров, знающих лишь текст своей роли в сценарии. А зритель сведущий помнит, что роман заканчивается не только намыленной петлёй, и уж никак не «Марсельезой» в исполнении заговорщиков, и даже не читкой Евангелия, а арестами участников бесчинств и их признательными показаниями. Финальная точка поставлена Достоевским в канун судебного процесса над бесами, а один из них, Виргинский, успевает раскаяться даже ещё до суда: «Это не то, не то; это совсем не то!»
Но что-то гонит сериал прочь от сигнальных огней…

 Людмила САРАСКИНА

http://www.lgz.ru/article/id=2830&top=40&ui=1201193765844&r=654

Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
ФИЛЬМЫ

Мои стихи

Четверг, 24 Января 2008 г. 15:25 + в цитатник

***
Мне не вернуть билета,
Хоть лёд в твоей крови.
Замёрзла даже Лета –
Лекарство от любви.

Я выпью чашу эту
До капельки, до дна:
Ты соткана из света,
Но как же холодна.

24.01.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Д. Рейфилд. Жизнь Антона Чехова

Понедельник, 21 Января 2008 г. 19:37 + в цитатник
Топос. Литературно-философский журнал.

Литературная критика

Чеховское золотое сечение

Валерий Суриков (18/11/05)

\Д. Рейфилд «Жизнь Антона Чехова». Пер. с англ. О. Макаровой. «Издательство Независимой Газеты», 2005.\

В связи с выходом составленной англичанином Д. Рейфилдом чеховской биографии в последнее время часто и по-разному писали о Чехове. Развязано– снисходительный стиль жадных до жизни рекламных мальчиков отменно воспроизвел, например, А. Кротков – судя по причавкивающему обертону его суждений он даже жвачку изо рта и ту, кажется, не счел нужным изъять. Но до надежды всего прогрессивного и сороконутого человечества В. Ерофеева ему, конечно же, далеко.

Заметки последнего в МН книге Д. Рейфилда посвящены уже целиком. Странноватые, надо сказать, получились заметки. Вроде бы пытается защищать Чехова от слишком уж делового и бесцеремонного биографа. Но, защищая, уже своей нагло-наступательной – истинно еврофейской – бесцеремонностью добивается совершенно противоположного эффекта. В. Ерофеев в общем-то равнодушен – как к Чехову, так и к британскому варианту его биографии. Но детали частной жизни, поданные не как элементы состоявшегося бытия, а как подробности, выдернутые для жадного просматривания, возбуждают В. Ерофеева предельно. Он – чуточку не в себе. Он слегка раздваивается– хочется и классика не обидеть и биографу подсюсюкнуть. Из этого раздвоения и рождается его «компромиссная», разъясняющая формула «философу ничтожества приписана ничтожная жизнь». Задним числом В. Ерофеев фактически осознает свое раздвоение. Это хорошо чувствуется по его репликам в беседе, состоявшейся с автором биографии на «Свободе» – В. Ерофеев он явно уходит от прямого ответа на вопросы ведущего, и тому самому приходится растолковывать Д. Рейфилду суть ерофеевской позиции.

Свою же исходную позицию Д. Рейфилд фиксирует четко: пишется биография, преднамеренно отделенная от творчества, освобожденная от него. Реализован, можно сказать, чисто английский вариант постижения сущности: шкура отделена от верблюда, старательно обработана ножичками эпистол, подсушена, подретуширована под современное восприятие – превращена в чучело и выставлена у камина. Но самому автору биографии больше нравится, похоже, совсем другой образ: «По-моему, существует два типа биографа. Один – это хорек, который ныряет в нору, чтобы достать оттуда кролика. Второй – это портной, который шьет из шкуры кролика хорошую шубу. Может, мы еще ждем портного, который сошьет хорошую шубу из биографии Чехова, и, может быть, это другим понравится».

Читателю же остается только решить, какой из Чеховых окажется более правдоподобным и живым – удушенный ненасытным убийцей хорьком или засушенный чучельных дел мастером...

В своих высказываниях на «Свободе» В. Ерофеев в одном все-таки прав – методическая проблема здесь, действительно, существует. Можно ли, допустимо ли рассматривать жизненные коллизии художника автономно от его творчества ? Или биограф, чтобы не превратиться в бульварного репортера, обязан все-таки понимать творчество художника и как форму его самооценки, обязан видеть в его произведениях прежде всего факты биографии, ничуть не менее важные, чем поездки, связи, женитьбы и пр. Ведь понимается это, например, И. Клехом, автором любопытнейшей биографической работы «Чехов: Ich sterbe» –

«Его интимный и сокровенный дневник – это его литературные произведения» …

Да, Д. Рейфилду можно поставить в вину его прагматизм, его стопроцентную, уровня патологоанатома, отстраненность от предмета исследования. Но с таким же успехом, как понятно, ему можно поставить в вину и, скажем, цвет волос. Когда ведущий на «Свободе» напоминает о пушкинских словах «мало кто, как я, презирает мое отечество, но я не люблю, когда мне об этом говорит иностранец», Д. Рейфилд. понимающе кивает: да, да, увы, увы – «мы уже несколько столетий боремся с этой проблемой, что русские свободно критикуют русских, но не позволят чужому человеку вмешаться в это. Это я понимаю. Английский читатель уже давно помирился с тем, что французы будут писать плохо о них, и это будет совершенно спокойно переводиться на английский.»

Можно лишь добавить, что еще столько же столетий будете бороться и с тем же успехом. Пушкиным подмечена национальная особенность – из тех, что никакой европеизации неподвластна. С ней много чего связано в российской истории и судьбе. Наполеону, например, и завоеванный Берлин, и завоеванная Вена давали балы (завоеванный Лондон, скорей всего, не стал бы исключением). Москва же известно как ответила, и из «завоеванной» Москвы он вылетел как из катапульты…

Английское чучело Чехова, будьте уверены, Россия не примет. А. Немзер, можно сказать, уже зафиксировал это: «Рейфилд искренне стремится не утаивать ничего, видимо, надеясь, что «материал» заговорит сам по себе. Увы, «материал» молчит.» И даже попытался объяснить почему молчит – автор филолог, не художник, нет творческой интуиции – «способности «додумывать» (если хотите – «придумывать») чужое сознание, «обнаруживать его сюжетную логику»»

Уделил внимание книге Д. Рейфилда («умного и тонкого лондонца») в своем очередном обзоре и Г. Амелин. В его публикации есть ссылка на И. Анненского: «забудьте о какой бы то ни было реальности, никаких соответствий, никакого реализма. Те же три сестры не из реальности пришли, а – откуда? Да вот самозародились из литературы. Ты в них себя узнаешь, они cебя в тебе – ни за что». Это тонкое замечание Г. Амелин, к сожалению, совершенно не использует при своей оценке биографии Чехова. Он хвалит «чистейшего дескриптивиста» Д.Рейфилда за то, что тот «раз и навсегда разводит мосты между жизнью Чехова и его текстами», нещадно бранит «шоумена Ерофеева, обвиняющего новейшего биографа в том, что тот постыдно утопил великого писателя Чехова в жизненной клоаке.»

А, между прочим, в фантастическом парадоксе И. Анненского (при полном несоответствии чеховских героев жизни из самой жизни они тем не менее легко узнаваемы), и заключена, возможно, загадка Чехова. Это несоответствие есть признак хорошей литературы, признак состоявшегося художественного обобщения, типизации, если угодно. Художественный тип и не должен узнавать себя в единичном, но, конечно же, должен быть узнаваем им… У Чехова же его литературность идеальна, совершенна – в том смысле, что им обобщаются не особенности характеров, поведения и прочее из этого ряда, а какое-то фундаментальное свойство бытия. Потому и оказывается у него эта литературность особенно вызывающей – ну все не так, как в жизни, а оторваться, глядя из жизни, невозможно. Это совершенство чеховской литературности, как мне показалось, остро почувствовал И. Клех. Вот, что он пишет, например, о «Вишневом саде»: «Потому и ставят эту пьесу до сих пор, что сыграть ее невозможно: нет на свете такого театра, одни попытки и приближения. А сыграют – больше не нужен «театр», да и жизнь прошла».

Теперь остается понять, о каком фундаментальном свойстве бытия может идти речь. Для меня это свойство стало очевидным при работе над статьей, посвященной роману И. Полянской «Горизонт событий» – у нее есть там чеховская тема, она не главная, но и далеко не случайная. Разрабатывая ее И. Полянская и обнаруживает, как мне показалось, вот эту удивительную способность Чехова: быть художественно равным реальности– не усиливать в ней зла, но и не уменьшать добра. Полное, идеальное, соответствие жизни и чеховского отражения ее: отсюда и поразительная инвариантность его героев относительно всех и всяческих социальных преобразований, и сдержанность в оценках Чехова свойственная некоторым грандам российской словесности. Редко, ведь, кому удается удержаться на этом зыбком гребне (идеальное соответствие) и не в чем не уступить – ни натуральному, ни идеальному. Достигается это, как правило, галерным трудом, а тут – все просто и естественно. Как дыхание.

В чем же выражается это идеальное соответствие и причем тут все-таки фундаментальное свойства бытия?… Для ответа на эти вопросы требуется небольшое отступление.

Существуют результаты любопытнейших эксперименты В. А. Лефевра с фасолинами («Вопросы философии», 1990, №7). При попытках разделить одинаковые с виду фасолины на плохие и хорошие получается странная статистика: не ожидаемые 50 на 50, а небольшое, но устойчивое смещение в пользу хороших фасолин – приблизительно 0.62, или пять восьмых, то есть величина очень близкая к отношению, в котором делит отрезок точка золотого сечения (большая часть относится к меньшей так, как отрезок в целом относится к большей части). На этом сечении, можно сказать, держится эстетика зрительного восприятия – для совершенного, идеального человеческого тела точками золотого сечения являются, например, пуповина (для тела в целом), колено для ноги, локоть для руки и т.д. Опыты В. А. Лефевра позволяют высказать предположение, что золотое сечение контролирует и этику – соотношение добра и зла в мире устойчиво смещено в пользу добра. Вот это золотое смещение порядка пяти восьмых и можно назвать фундаментальным свойством человеческого бытия. Художественное же равенство Чехова реальности в идеальном отражении этого смещения и выражается.

Человек, понятно, живет не идеями и принципами, а просто живет. Хотя в тоже время постоянно подчинен каким-то установкам, о которых не задумывается. Литература, искусство пытаются понять этот по преимуществу бессознательный механизм, то есть внести в него элемент сознания. Они могут искусственно еще больше смещать соотношение к добру – идеализировать мир, превращать его художественную модель в некоторый ориентир. Может быть воздействие и от противного – смещать в художественных моделях соотношение в пользу зла в надежде на активизацию каких-то внутренних резервов сопротивления злу. Чехов идет крайне редким третьим путем. Он может им идти в силу своего уникального дара – в силу своего абсолютного этического слуха, позволяющего ему слышать это золотое сечение в соотношении добра и зла на земле – воспринимать его как незыблемую и абсолютную ценность. И слыша его, он создает литературный мир идеального соответствия реальности. Глядя из него, ничего подобного в человеке не увидишь. Но люди вглядываются в созданное Чеховым идеальное зеркало, видят себя реальными, грешными, но – со странной, небольшой и неистребимой склоненностью к идеальному… И это при всех отклонениями статистически позволяет удерживаться вблизи золотого сечения – не увеличивать зла в мире.

Чехов и сам таков – человек золотого сечения. Об этой особенности его и говорит, пожалуй, И. Клех, характеризуя эпистолярное наследие Чехова: «Это чеховские письма – шедевр искусства жизни, не имеющего примет и не оставляющего следов. Безыскусность, естественное течение, переходы от редкого здравомыслия к дурашливости и от бодрости духа к меланхолии, удивительные прозрения, меткие характеристики и формулировки, каких не сыщешь в его произведениях для читающей публики, дань иллюзиям и заблуждениям, рядом деловые записки – все живое, и все складывается и образует поразительной красоты пропорцию между большим, разомкнутым, и внутренним, сосредоточенным миром пишущего».

Каким же безнадежным евро-пейцем надо быть, чтобы не заметить этого и практически на том же материале (никакие новые факты не могут перечеркнуть всего, о чем пишет И. Клех) сделать то, что сделал Д. Рейфилд.

Отрывая биографию Чехова от его творчества Д. Рейфилд покушается в Чехове на человека золотого сечения. Но удар проходит мимо цели – А. Немзер абсолютно прав. Это чувствует даже В. Ерофеев. Хотя, конечно, не признается в том и под раскаленным утюгом, поставленным на грудь.

http://www.topos.ru/article/4205/printed

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка

Д. Рейфилд. Жизнь Антона Чехова

Понедельник, 21 Января 2008 г. 18:35 + в цитатник

ВРЕЗ: БЕСТСЕЛЛЕР

Ложная тревога

В России опубликована книга Дональда Рейфилда "Жизнь Антона Чехова"




Конечно, всегда интересно увидеть отечественного классика глазами иностранца, да к тому же профессора Лондонского университета. Интересно понять, как они вообще там воспринимают нашу культуру, наших богов, сам русский дух, наконец. Тем более когда в основе повествования не житийный принцип, не иконопись, как принято у нас по отношению к великим, а что-то совсем иное - взгляд "простодушного" дознавателя, не связанного никакими идеологическими догмами.

Неудивительно, что издатели книги умело педалировали сей факт, представив свою продукцию как сенсацию: "Новая, исчерпывающая, полная биография... из неиздаваемых и стыдливо замалчиваемых в советскую эпоху материалов... совершенно другой... Чехов". А тут еще подоспел скандальный отзыв одного известного писателя. Нет, не о книге - она ему как раз понравилась, - о самом классике. Мол, мы-то, дураки, настоящего Чехова и не знали раньше. Вот, понимаешь, фрукт был: и примитивен, и груб как сапожник, и бабник, прямо второй Казанова, а ведь как хитро всю жизнь под маской интеллигента скрывался. Спасибо англичанину - глаза открыл... В общем, настоящий "сеанс с разоблачением", полное и окончательное развенчание кумира. Меж тем на самом деле все оказалось не так страшно, за моральный облик классика можно не беспокоиться. Впрочем, не будем заранее разочаровывать любителей сенсаций. Ведь для тех, кто ночи не спал - мечтал проникнуть в альковные тайны писателя, это будет не книга - именины сердца. Еще бы! Впервые опубликован так называемый донжуанский список Чехова (хотя мы и раньше знали, что монахом он не был). Дотошный Рейфилд вспомнил всех поименно, обнародовал пикантные подробности иронично-серьезных отношений писателя с дамами - разными "собаками", "кукурузами души". Впрочем, совсем не для того, чтобы заклеймить его мужской шовинизм, а чтобы показать, что больше всего Чехов ценил личную свободу, скучая при этом по "сильной любви". Рейфилд опубликовал все откровенные письма классика к братьям и приятелям, циничные (только не для врача) рассуждения на тему взаимоотношений полов и, как вы сами понимаете, "последствий" этих взаимоотношений. Автор провел даже следственный эксперимент, пытаясь определить, был ли несостоявшийся ребенок Ольги Книппер, жены-актрисы, чеховским или... Другое дело, что "добрый доктор Чехов" бывал и впрямь неожиданно жесток ("человек-кремень"). Но только в тех случаях, когда дело касалось идейных принципов. Кроме того, временами впадал он и в резкую назидательность, разбираясь с беспутными родственниками и объясняя им, что такое "воспитанные люди" ("уважают... человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы..."). Удивительно другое, весь этот суровый ригоризм Антон Павлович относил прежде всего к себе, муштруя внутреннее "я" без роздыху, как унтер новобранца. А еще успевал лечить, строить школы, помогать всем встречным-поперечным. Ясное дело, не просто так - теперь мы знаем, - это он прикидывался хорошим. И все-таки кажется, что сенсация здесь все-таки есть. Но относится она, извините, к вечному, а не к конечному. К болезни. К смерти. К тому мудрому смирению, стоицизму, с каким Чехов, уже неизлечимо больной, прожил последние десять лет, беспощадно приучая себя и - очень деликатно - близких к мысли о неизбежном уходе: "Все равно после лета должна быть зима, после молодости старость, за счастьем несчастье и наоборот; человек не может быть всю жизнь здоров и весел... надо быть ко всему готовым... Надо только, по мере сил, выполнять свой долг - и больше ничего". И верно - ничего.

Елена Сизенко

http://www.itogi.ru/Paper2005.nsf/Article/Itogi_2005_09_26_23_0962.html

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка

Дональд Рейфилд. Жизнь Антона Чехова

Понедельник, 21 Января 2008 г. 18:19 + в цитатник
Независимая газета
Дональд Рейфилд

Король авансов

Антон Чехов и "сирены"

'Девочки' всегда отвлекают от литературы. Т.Щепкина-Куперник, Л.Яворская, А.Чехов. 1893 г.

На следующей неделе в "Издательстве Независимая Газета" выйдет книга Дональда Рейфилда "Жизнь Антона Чехова" (перевод с английского О.Макаровой). Предлагаем читателям фрагменты некоторых глав этой книги.

ПОМОЛВКА

Январь 1886 года

Мысли о женитьбе посещали Чехова довольно часто, однако, прежде чем он решится на этот шаг, пройдут долгие пятнадцать лет. Своим поведением он напоминает гоголевского Подколесина, который, увидев наконец долгожданную невесту, сбегает от нее, выпрыгивая в окно. При этом Антон всегда имел возможность с близкого расстояния наблюдать чужую семейную жизнь - и сорокалетний брачный союз родителей, и греховные связи Александра и Николая. На свадьбах ему то и дело приходилось выступать в роли шафера, вслед за чем возникало желание последовать примеру жениха. Вот что писал он 14 января доктору Розанову на третий день после его венчания: "Если Варвара Ивановна не найдет мне невесты, то я обязательно застрелюсь. <...> Пора уж и меня забрать в ежовые, как Вас забрали... <...> Помните? Чижик, новая самоварная труба и пахучее глицериновое мыло - симптомы, по коим узнается квартира женатого... <...> У меня женится трое приятелей..."

Придя в себя после продолжительных празднеств, Антон сочинил полный драматизма монолог "О вреде табака", а потом написал Билибину: "На днях я познакомился с очень эффектной француженкой, дочерью бедных, но благородных буржуа. Зовут ее не совсем прилично: М-llе Sirout". Четыре дня спустя Билибин получил еще одно письмо: "Вчера, провожая домой одну барышню, сделал ей предложение. Хочу из огня да в полымя... Благословите жениться".

О своей помолвке Антон сообщил одному Билибину; Маша, близкая подруга Дуни Эфрос, могла лишь гадать об этом. В письмах же Лейкину Антон вообще отвергал мысли о женитьбе и мрачно описывал 19 января шумную свадьбу этажом выше у кухмистера Подпорина: "Над моей головой идет пляс. Играет оркестр. Свадьба. <...> Кто-то, стуча ногами, как лошадь, пробежал сейчас как раз над моей головой... Должно быть, шафер. Оркестр гремит... <...> Жениху, который собирается тараканить свою невесту, такая музыка должна быть приятна, мне же, немощному, она мешает спать".

Решив взять за себя Дуню Эфрос, Антон вовсе не рассчитывал на приданое, так как родители ее были небогаты. Не возникало у него пока и мыслей о потомстве (разве что о щенке от Апеля и Рогульки, обещанном Лейкиным). Александр с гордостью поведал брату, что наблюдал появление на свет своего второго сына (его назвали Антоном), а затем прибавил, что это зрелище отбило у него всякую охоту ложиться с Анной в постель. Картины чадолюбия и домовитости, разрисованные в таганрогских письмах старшего брата, отнюдь не вдохновляли Антона на женитьбу. К тому же Александр в следующем письме заметил: "Ты еще не женился. И не женись. <...> Я уже забыл, когда спал по-человечески".

Помолвка Чехова и Дуни Эфрос была тайной и краткой, и бурные перепады его настроения можно проследить по письмам к Билибину. Первого февраля Антон с Колей и Францем Шехтелем плясали на балу в казармах, где был расквартирован полк поручика Тышко, и, вернувшись домой, Антон писал Билибину о своем охлаждении к Дуне Эфрос: "Невесту Вашу поблагодарите за память и внимание и скажите ей, что женитьба моя, вероятно, - увы и ах! Цензура не пропускает... Моя она - еврейка. Хватит мужества у богатой жидовочки принять православие с его последствиями - ладно, не хватит - и не нужно. К тому же мы уже поссорились... Завтра помиримся, но через неделю опять поссоримся... С досады, что ей мешает религия, она ломает у меня на столе карандаши и фотографии - это характерно... Злючка страшная... Что я с ней разведусь через 1-2 года после свадьбы, это несомненно..."

Неистовая Дунина натура одновременно привлекала и отталкивала Чехова, и героини его рассказов, написанных в том году, именно ей обязаны своей чувственностью и напористостью. Четырнадцатого февраля Антон писал Билибину: "О моей женитьбе пока еще ничего не известно", а 11 марта все уже закончилось: "С невестой разошелся до nес plus ultra. Вчера виделся с ней <...> пожаловался ей на безденежье, а она рассказала, что ее брат-жидок нарисовал трехрублевку так идеально, что иллюзия получилась полная: горничная подняла и положила в карман. Вот и все. Больше я Вам не буду о ней писать".

Растревоженный амурными приключениями Антона, Билибин стал засыпать его вопросами о любви и сексе не только в литературе, но и в жизни. Тот, говоря о себе, упомянул лишь, что "таял, как жид перед червонцем, в компании Машиных хорошеньких подруг". Дуня Эфрос продолжала оставаться другом семьи, хотя спустя два года поссорилась и с Машей. Примирительный тон ее письма, присланного летом с кавказского курорта, послужит примером и другим отвергнутым чеховским невестам: "О богатой невесте для Вас, Антон Павлович, я думала еще до получения Вашего письма. Есть здесь одна ласковая купеческая дочка, недурненькая, довольно полненькая (Ваш вкус) и довольно глупенькая (тоже достоинство). Жаждет вырваться из-под опеки маменьки, которая ее страшно стесняет. Она даже одно время выпила 1,5 ведра уксусу, чтобы быть бледной и испугать свою маменьку. Это она нам сама рассказала. Мне кажется, что она понравится Вам. Денег очень много".

Национальность Дуни, несомненно, сыграла решающую роль в сближении с ней Чехова, а потом разрыве. Как и многие уроженцы юга России, Антон восхищался евреями и испытывал к ним симпатию. Всегда принимая их сторону, он даже Билибина упрекал, что тот трижды употребил в письме слово "жид". Хотя сам нередко использовал это слово не только в нейтральном, но и в уничижительном смысле и считал евреев какой-то другой расой с совершенно неприемлемыми обычаями. Своих новых знакомых он делил на "евреев" и "не евреев", однако, судя по высказываниям и поведению, он скорее принадлежал к юдофилам.

Циничный взгляд Антона на любовь и семейную жизнь проявляется в двух вещах, написанных им для "Осколков" в январе 1886 года. Одна из них - это условия читательского конкурса: "Кто напишет лучшее любовное письмо, тот в награду получит: фотографию хорошенькой женщины, свидетельство (за подписью редактора и судей конкурса) в том, что такой-то, тогда-то вышел победителем на конкурсе, и право быть записанным в число даровых подписчиков <...> Условия конкурса: 1) Участниками конкурса могут быть только лица мужского пола. 2) Письмо должно быть прислано в редакцию "Осколков" не позже 1 марта сего года и снабжено адресом и фамилией автора. 3) В письме автор объясняется в любви; доказывает, что он действительно влюблен и страдает; проводит тут же, кстати, параллель между простым увлечением и настоящею любовью <...> 4) Conditio sine qua non: автор должен быть литературен, приличен, нежен, игрив и поэтичен. <...> Судьями будут назначены дамы".

В другом сочинении, "К сведению мужей", предлагаются шесть способов обольщения чужих жен. Цензура его не пропустила: "Несмотря, однако, на шутливый тон ее, по безнравственности самого предмета, неприличию сладострастных сцен и цинических намеков, цензор полагал бы к печати не дозволять". Билибин, готовящий себя в мужья, сказал Чехову, что его юмореска оскорбительна: "Атаку-то жен" цензор не пропустил! А?.. Так Вам и надо. А еще жениться собирается".

Так или иначе, но литературный успех привлекал Антона больше, чем Дуня Эфрос. В 1885 году он написал около сотни произведений - примерно столько же печатных листов, сколько создал за свое последнее и лучшее десятилетие. В 1886 году, уже регулярно сотрудничая с "Петербургской газетой", он стал объектом внимания серьезных читателей и писателей. Лейкин с его "Осколками" уже перестал быть ему полезен, поскольку не придавал значения отделке произведений. (Сам он сразу писал свои рассказы набело и призывал к этому других авторов.) К тому же в 1885 году "Осколки" подверглись столь жесткой цензуре, что их существование, а заодно и доходы Антона оказались под угрозой. Так что в пользу перехода к Худякову говорили не только творческие, но и практические соображения, хотя Чехов признавал за Лейкиным некоторые достоинства, о которых писал Билибину, уверенному как раз в обратном: "Где Вы найдете другого такого педанта, ярого письмописца, бегуна в цензурный комитет и проч.?"

Более не нуждаясь в наставничестве Лейкина, Антон продолжал вести с ним активную переписку, иногда с улыбкой, а иногда с раздражением читая его самовлюбленный вздор: "Все вожусь с желудком. Должно быть, здоровый катарище. И висмут не помог. Прибавил гран кодеину на 10 порошков. (...) Вчера купил корову за 125 рублей. Корова очень хорошая. Хотел ее отправить к себе в усадьбу, но пожалел, оставил до Пасхи в городском помещении, тем более что лишнее стойло у меня есть. Теперь пьем молоко неподдельное".

Для желудка Чехов порекомендовал Лейкину мышьяк. (Мышьяк он также прописал и Билибину и вместе с Лейкиным посмеивался над тем, что он опасается принимать его.)

Неожиданный отголосок гимназических лет вдохновил Чехова на достижение более высоких рубежей писательского ремесла. Виктор Билибин обратил его внимание на талантливую повесть "Моя женитьба", напечатанную в октябрьском и ноябрьском номерах "Русского вестника" за 1885 год. Речь в нем шла о преподавателе таганрогской гимназии, покинутом сначала бездельницей-женой, а потом милой его сердцу золовкой, которым вскружил голову свободолюбивый актер. Автором оказался Федор Стулли, преподававший Антону географию. Рассказ так сильно подействовал на Чехова, что спустя несколько лет он воспользуется его названием и некоторыми мотивами в собственной прозе.

В "Петербургской газете" Антон выгодно отличался умением тонко описывать природу, а также богатым опытом московской жизни и дачного времяпрепровождения - начиная с рыбной ловли и кончая вскрытием трупов. В таких рассказах, как "Мертвое тело" и "Унтер Пришибеев", либеральные взгляды сочетаются со стилистической тонкостью, столь нехарактерной для прежнего Антоши Чехонте. Иногда Чехов позволял себе брать патетические ноты. Рассказ "Горе", повествующий о старом токаре, который обморозился, отвозя в больницу умирающую жену, привел в восхищение Пальмина. Прочитав историю извозчика, который, потеряв сына, обращается за сочувствием к своей лошади (рассказ "Тоска"), в гениальность Антона поверил и брат Александр. Чехов научился быть серьезным - пока не в письмах, но в рассказах, где он мог скрыться за нейтральной и ироничной фигурой автора. Качественный скачок чеховской прозы наметился еще в рассказе "Художество", в котором пьяный крестьянин воздвигает крест на покрытой льдом реке. Достаточно типичный для творчества Чехова, рассказ был написан специально под праздник водосвятия и стоит первым в ряду ему подобных, развивающих тему создания греховным существом подлинного произведения искусства, исполненного религиозной тайны. Глубине и разнообразию этих историй Чехов обязан, в частности, и Мопассану, пользовавшемуся в России широкой популярностью, - его "Милого друга" и "Жизнь" Антон с Билибиным обсуждали в письмах. Познакомившись с десятком чеховских рассказов, которые печатались в "Петербургской газете" по понедельникам, столичные критики сменили неприязнь к провинциальному автору, за спиной которого не было никакого влиятельного покровителя, на более терпимое отношение.

СЧАСТЛИВЫЙ АВЕЛАН

Октябрь - декабрь 1893 года

(…) С наступлением осени Лика появлялась в Мелихове реже. В Москве ее держали не только занятия в гимназии Ржевской, но и более насыщенная событиями жизнь. Оставались в тени и преданные ученики - Билибин, Щеглов и Грузинский чувствовали, что Чехову сейчас не до них. С Ежовым начали происходить странные вещи. Причиной послужила недоброжелательность критиков в адрес его новой книги, вызвавшая у него крайнее озлобление: "Но когда Дорошевичи и Амфитеатровы из подворотни кусать за штаны начинают - пожалеешь, что нет подходящего газетного урыльника. <...> Однако я, прости Господи, совсем в скота обратился и пишу Вам, как пьяный мужик". Двери многих редакций закрылись перед ним, после того как он предложил журналу "Развлечение" сценку "Грустный мальчик".

Мрачная весть пришла из Петербурга. Двадцать пятого октября умер Чайковский - по предположению, от холеры. Суворин, который был жаден до сплетен, записал в дневнике, что композитор жил "как муж с женой" с поэтом Апухтиным, однако слухи о самоубийстве и его причинах, судя по всему, до него не дошли. Вся Россия оплакивала композитора; Суворин обвинял в его смерти врачей, дядю и племянника Бертенсонов, выбравших неверную тактику лечения. Антон и эту смерть воспринял спокойно. В тот же день в письме от Александра он узнал, что и сам стоит одной ногой в могиле: "Ты, друг мой, опасно болен чахоткой и скоро помрешь. Царство тебе небесное! Сегодня приезжал к нам в редакцию с этою грустною вестью Лейкин. Я его не видел, но все collegi рассказывают, будто он проливал в речах горькие слезы и уверял, будто бы ты ему единственному в мире доверил печальную повесть о своем столь раннем угасании от неизлечимого недуга". Брат предупредил Антона, что если тот останется в живых, то разочарует публику и будет обвинен в намерении привлечь к себе внимание.

Словно желая опровергнуть молву и насладиться жизнью, Антон вдруг оживился. Двадцать седьмого октября он вырвался в Москву и пробыл там до 7 ноября. С 25 ноября он снова был в Москве, где провел четыре недели под предлогом работы с корректурой "Острова Сахалин". Там же он приобрел новое прозвище - "счастливый Авелан". Осенью девяносто третьего года по случаю заключения франко-русского союза в Тулоне состоялось пышное чествование адмирала Ф.Авелана и его эскадры. Антон, уподобленный прославленному моряку, вкушал удовольствие от славы, вина и красивых женщин. Уверенность Лики в том, что она - единственная женщина в его жизни, развеялась в прах.

"Эскадра" Антона-Авелана включала среди прочих Потапенко, Сергеенко, Гиляровского и страдавшего одышкой редактора журнала "Артист" Ф.Куманина (чья жизнь, похоже, укоротилась в ее бурных экспедициях). Искатели приключений кружили по московским гостиницам - "Лоскутной", "Лувру" и "Мадриду" - и весело проводили время в компании Лики Мизиновой и ее подруги, будущей оперной певицы Вари Эберле. Вскоре к ним присоединились две киевлянки.

Одной из них была Татьяна Щепкина-Куперник. В жилах этой девятнадцатилетней невелички (росту в ней было от силы метр пятьдесят), дочери адвоката (и прожигателя жизни) Л.Куперника, текла кровь великого русского актера М.Щепкина. Она с успехом переводила французские и английские пьесы, героинями которых были сильные женские личности: "Сафо", "Укрощение строптивой", "Принцесса Греза". В стихах она воспевала лесбийскую любовь. С Татьяной уже был знаком Миша; теперь наступила очередь Антона. Мужчины тоже находили ее очаровательной, а Чехов высоко оценил и ее писательский талант. Друзья прозвали Татьяну "Кувырком".

Татьяна жила в гостинице "Мадрид", которая соединялась с соседними номерами "Лувр" длинными коридорами (окрещенными "катакомбы" или "Пиренеи"). В "Лувре" остановилась ее возлюбленная, двадцатитрехлетняя актриса Лидия Яворская. Их роман начался так же громко, как и закончился (Татьяна познакомилась с Лидией, будучи обвиненной в клевете на нее, - дело шло о начале артистической карьеры Яворской в Киеве). Но пока сердце Лидии принадлежало Татьяне, хотя много чего доставалось и другим - ее антрепренеру Коршу, ее любовнику из таможенного департамента, Антону Чехову и, не исключено, Игнатию Потапенко. Как и Татьяна, Лидия была жизнерадостна и владела несколькими иностранными языками. Ее происхождение было довольно темным. Отец Лидии Б.Гюббенет, потомок гугенотов, служил киевским обер-полицмейстером и передал дочери самые яркие черты своей натуры - любострастие, большое самомнение, злопамятность и вместе с тем широту души. Гюббенет помог дочери едва ли не силой водвориться на киевской сцене. Недостаток актерского таланта она восполняла демонстрацией чувственности. Пустив в ход очарование, в Москве она добилась у Корша заглавной роли в "Даме с камелиями". Лидия Яворская бурей промчалась по жизни Чехова, вызывая в нем одновременно вожделение и отвращение. "Луврские сирены" находили время повеселиться и с Левитаном, который, к большому неудовольствию Антона, называл их "девочками". (...)

Когда Антон был в Москве, Татьяна писала ему от своего имени, но по поручению Яворской: "Может быть, Вы почтите своим присутствием скромный # 8. И говорить не буду, как будет счастлива его хозяйка. Татьяна К.". Положив на Антона глаз, Яворская не на шутку встревожила Лику. Совместные вечеринки ей нравились, и она даже добавляла фразу-другую в послания Антону, но в конце концов, почувствовав сильное смущение, унижение и вообще с трудом веря в происходящее, она решила, что с нее хватит. Еще летом Антон жаловался ей, что слишком стар и не годится в любовники; теперь же она наблюдала, как он дал связать себя по рукам и ногам "луврским сиренам". Второго ноября она сделала предупредительный выстрел: "За что так сознательно мучить человека? <...> Знаю я также и Ваше отношение - или снисходительная жалость - или полное игнорированье. <...> Умоляю Вас, помогите мне - не зовите меня к себе, - не видайтесь со мной! - для Вас это не так важно, а мне, может быть, поможет Вас забыть. Я не могу уехать раньше декабря или января - я бы уехала сейчас!"

Спустя два дня, когда Антон вернулся в Мелихово, она опять писала ему: "Вчера опять провела невозможный вечер - мы с Варей легли спать в восемь часов утра. М-me Яворская была тоже с нами, она говорила, что Чехов прелесть и что она непременно хочет выйти за него замуж, просила меня содействия, и я обещала все возможное для Вашего общего счастья. Вы так милы и послушны, что, я думаю, мне не будет трудно Вас уговорить на это".

Яворская встречалась с Антоном на Машиной квартире, когда та уезжала в Мелихово. Весной 1894 года она вспомнила о разговоре, который произошел между ними в один из подобных ноябрьских вечеров: "Вы помните, как я спасалась в ноябре от преследовавшего меня человека и прибегала к Вашему гостеприимству. <...> Вы не раз спрашивали меня: "чего я добивалась?" Когда во мне боролось отвращение к зтому человеку и жалость, Вы, художник, как психолог, как человек говорили мне о праве человека располагать своим чувством, любить или не любить, свободно подчиняясь внутреннему чувству".

Увлекшись "сиренами", Антон совсем забыл о Суворине. Собираясь в Петербург, он 28 ноября писал ему: "По причинам таинственным и важным в Петербурге я должен буду остановиться не у Вас, а на Мойке в гостинице "Россия". Суворин огорчился чуть ли не до слез. Сохранился черновой набросок его ответа на письмо Антона: "Семь часов утра. Да, семь часов утра. Беда, голубчик, совсем не сплю и не знаю, чем и когда это кончится. <...> Когда же Вас можно вызвать в Петербург? Да, если Вы остановитесь в гостинице "Россия", у черта на куличках, не все ли это равно, что Вы будете в Москве, для меня по крайней мере. Оно, конечно, для Вас вольготнее, хотя мы, кажется, Вас не тревожили особенно, но мне это решительно ненавистно, и я еще думаю, что Вы раздумаете авось".

Следующее письмо Антона Суворину было настоящим плевком в душу. Познакомившись в Москве с издателем Сытиным, он пришел в восхищение от того, как поставлено у него дело; "Пожалуй, это единственная в России издательская фирма, где русским духом пахнет и мужика покупателя не толкают в шею". С Сытиным Антон подписал контракт, продав ему за 2300 рублей права на свои рассказы. Теперь Антон печатался в московских, а не в петербургских журналах. Новая издательница "Северного вестника" Любовь Гуревич уже и не надеялась дождаться от Антона обещанной повести. Потеряв терпение, она потребовала срочно возвратить четырехсотрублевый аванс (Антон не преминул вспомнить о ее национальности). Пришлось обращаться с просьбой к Суворину, который безропотно расплатился за Антона. Отрабатывать авансы Антон не торопился. Щеглов в дневнике заметил: "Четыре короля авансов: Потапенко, Чехов и Сергеенко" (четвертым королем, надо полагать, Щеглов считал себя).

Девятнадцатого декабря, будучи в Москве, Антон заболел. Он отменил свидание с Ликой и уехал в Мелихово. Туда собиралась вся семья - вскоре приехал и Ваня с Соней. Лика была звана на рождественские праздники. Принимая приглашение, она в ответ писала 23 декабря: "Дорогой [вычеркнуто: Игна] Антон Павлович! Я все еду, еду и никак не доеду до Мелихова. Морозы так страшны, что я решаюсь умолять Вас (конечно, если это письмо дойдет), чтобы Вы прислали чего-нибудь теплого для меня и Потапенко, который по Вашей просьбе и из дружбы к Вам будет меня сопровождать. Бедный он! <...> В Эрмитаже половые спрашивают, отчего Вас давно не видно. Я отвечала, что Вы заняты - пишете для Яворской драму к ее бенефису".

Потапенко добавил постскриптум, закрепляя за собой право привезти Лику в Мелихово. Под Рождество пришло письмо от Иваненко с предупреждением Антону: "Поспешите скорее в Москву и спасите ее от гибели, не меня, а ее. Они ждут Вас как Бога. Лидия Стахиевна любит очень пиво белое и черное и еще кое-что, что составляет ее секрет, который откроет Вам по приезде.

Антон ничего не сделал, чтобы спасти Лику, и она поняла, что ее передали из рук в руки. Двадцать седьмого декабря в Мелихово из Таганрога приехал кузен Георгий. Павел Егорович отправился в Москву помолиться Богу в первопрестольных церквах. Антон писал редактору "Русской мысли" Виктору Гольцеву: "Сейчас приехали Потапенко и Лика. Потапенко уже поет". Письмо кончалось фразой: "И Лика запела".


Опубликовано в НГ-ExLibris от 14.04.2005
Оригинал:
http://exlibris.ng.ru/before/2005-04-14/3_chekhov.html
Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка

Д. Рейфилд. Жизнь Антона Чехова

Понедельник, 21 Января 2008 г. 17:50 + в цитатник

 (300x479, 45Kb)

Опубликовано в журнале:
«Звезда» 2005, №11
ПЕЧАТНЫЙ ДВОР
С. ГЕДРОЙЦ

Дональд Рейфилд. Жизнь Антона Чехова / Пер. с англ. О. Макаровой. - М.: Издательство Независимая Газета, 2005.

В виде исключения, будем справедливы. Совершен подвиг общественно-полезного труда. Человеко-часов потрачена уйма. Чтобы вылепить этот кирпич, надо было сперва истолочь в пыль целый утес. А потом выбраться из-под образовавшейся дюны. Так называемый (мною) парадокс биографа - не шутка: воспроизвести чужую жизнь в режиме реального времени нельзя иначе, как за счет своей. Особенно если эта чужая жизнь хорошо документирована. Например, если ваш герой успел написать тысяч пять писем, получить и прочитать тысяч семь, и сверх того все его знакомые только и делали, что писали друг другу и вели дневники, а впоследствии взялись и за мемуары. "Работа над самой полной чеховской биографией, - замечает м-р Рейфилд, - по срокам могла бы перевесить жизнь самого писателя. Я позволил себе сосредоточиться на его взаимоотношениях с семьей и друзьями"

Ваше право. Но отчего бы тогда так и не озаглавить? Описываю, дескать, взаимоотношения такого-то с его семьей, с его друзьями, больше ни на что не претендую. А что вряд ли чья-либо жизнь исчерпывается такими взаимоотношениями - понятно само собой. И что человек, тем более писатель, не обязательно похож на свои взаимоотношения с другими.

Как бы то ни было, тема интересная. Материала, в том числе нового, хоть отбавляй. Синтаксис изложения легкий. (Про перевод еще скажу.) Метод изучения - общедоступный. Книга м-ра Рейфилда порадует школьника, озадачит пенсионера. Успех - заслуженный успех - обеспечен. Мои поздравления м-ру Рейфилду: отныне и долго публика будет считать Чеховым его Чехова. То есть человека по имени Антон, обитающего в его книге, как в стеклянной комнате.

Что ж, оно и справедливо. Сильных биографий Чехова не существует. Его тридцатитомник (в котором писем - двенадцать томов), чтобы быть прочитанным насквозь, нуждается в новом Застое. Да еще советская цензура вырвала - как раз из писем - именно то, что теперь пригодилось м-ру Рейфилду. Так что, получается, за правдой - только сюда.

Тут она вся как есть, и приготовлена без затей - грубое, но питательное блюдо.

Берутся упомянутые двенадцать томов писем Чехова (с примечаниями, без купюр). И - в архивах - связки всех писем, им когда-либо полученных. И подряд выписываются факты, факты жизни. Купил собак, прописали пенсне, случился понос, напечатан "Ионыч", у брата Александра - нарыв, у сестры Маши - роман.

Выписки сортируются: колоритные, желательно не длинные, остаются в кавычках, остальное пересказывается в третьем лице.

И все это было бы прекрасно или, по крайней мере, занятно, если бы не две-три мелких слабости м-ра Рейфилда.

(Вообще-то четыре, но рецензия должна знать свой размер.)

Первая - та, что, при всей своей любви к фактам, м-р Рейфилд в душе художник. Ему скучно строить факты в хронологический фрунт. Он заставляет их танцевать: расходиться и сближаться, улыбаясь друг дружке.

Вот самый невинный пример. Апрель 1887. Чехов приехал ненадолго в Таганрог. В письмах к родным сообщает, с кем да с кем видится из старых знакомых. В числе этих знакомых - некто А. В. Петров, полицейский чиновник, нестерпимый болтун. Чехов пишет: "Если встречусь с Ан<исимом>. Васил<ьичем>, то - пулю в лоб". Через несколько дней: увы! пришел-таки в гости, довел громогласным вздором до дурноты, полицейская стерва.

(Хотя вообще-то, замечу в скобках, отношения, судя по всему, неплохие: впоследствии Чехов то поклон этому Петрову передаст, то адрес его зачем-то спросит.)

И в том же письме, через страницу: "В среду нужно было ехать дальше, но помешала вена на ноге".

Ну вот. Как связать такие факты жизни: полицейского чиновника и разболевшуюся ногу?

А очень даже просто, учитесь: "Побывал у жен московских коллег, Савельева и Зембулатова, пил вино с местными докторами, озабоченными тем, чтобы превратить Таганрог в морской курорт. И всячески старался не попадаться на глаза полицейскому осведомителю Анисиму Петрову...

От грязи и огорчений у Антона расстроился желудок и обострился геморрой, а сырой воздух спровоцировал бронхит. Вдобавок на левой ноге разболелась варикозная вена - ему то и дело приходилось обходить стороной вездесущего Анисима Петрова".

Еще пример, для ясности. (Выбираю самые короткие.) Берем два факта жизни: "С августа в Мелихове зарядили дожди, и посеянные Чеховыми хлеба вымокли и полегли. У Антона на участке умерло несколько больных". Надо подклеить третий: приехал Потапенко. И четвертый: Потапенко искупался в пруду. Как бы все это связать бантиком поизящней? Вот: "Лишь гостивший у Чеховых Потапенко, вопреки опасениям Антона, растормошил его, сразу окунувшись в мелиховскую жизнь, включая грязный пруд".

Вроде бы ничего особенного. Безобидная такая страстишка - слегка беллетризнуть. Но эти свои, прямо скажем, жалкие стилистические приемы м-р Рейфилд постоянно выдает за мысли и чувства Чехова. И - помимо воли, разумеется, - страшно Чехова оглупляет. Буквально на каждом шагу.

Вторая слабость м-ра Рейфилда - он явно не настолько хорошо владеет русским языком, чтобы понимать шутки. Конечно, это отчасти искупается безумной отвагой, а все же зря он избрал объектом своих наблюдений именно Чехова. Занялся бы кем-нибудь другим - достиг бы всего. А впрочем, и так достигнет. Кроме того, эта глухота уморительна по-своему, так что чеховские остроты и в извращенном виде производят некоторый эффект. Даже двойной: кто понимает, в чем дело, смеется над м-ром Рейфилдом, кто не понимает (например, простой иностранный человек) - над Чеховым. Который, опять-таки, - это главное, главное! - в этой книге непроходимо глуп.

Больше трех примеров позволить себе не могу, и не просите. Но зато первая цитата пусть будет обширная. Чтобы вам, читатель, хоть отчасти ощутить гипнотическое воздействие бессвязного мышления, тот слабый, но явственный привкус бреда, который придает повествованию м-ра Рейфилда такое своеобразие.

"Блеснув остроумием перед барышнями, Чехов отправился в ресторан с Потапенко, Амфитеатровым и Маминым-Сибиряком. Суворин не смог присоединиться к ним, на что Антон ответил (таков, извините, перевод! - С. Г.) с сожалением (курсив, естественно, мой. - С. Г.): „А вы отличный товарищ. Вы за всех платите". Суворин чувствовал, что Чехов от него отдаляется, - иные же считали, что Антон заражает его своей радикальностью. Секретарь редакции „Нового времени" Б. Гей сказал как-то Чехову с негодованием: „Зачем это вы вооружаете старика против Буренина?" Чтобы не нарываться на дальнейшие конфликты, Антон поехал в Царское Село обедать с Маминым-Сибиряком".

Следующий пример покороче, зато типичный: Чехов пошутил, м-р Рейфилд деловито пересказал; но кто же выходит нелепым занудой?

"Все мысли Чехова были заняты Ольгой Книппер. Он договорился встретиться с ней на Кавказе - при условии, что она не вскружит ему голову".

Пример последний - самый смешной, вот именно невероятно смешной. Мне самому не верится. Самому кажется, что я на м-ра Рейфилда клевещу.

Но посудите. Вот письмо Чехова к старинному приятелю, актеру Вишневскому, явно в ответ на какую-то похабень:

"Милый Александр Леонидович, Вы уже по опыту знаете, как вредны для Вас возбуждения, те самые, которые Вы описываете в Вашем письме; разве Вы забыли, как два года назад перед каждым спектаклем во время грима трое рабочих должны были затягивать Вам веревкой половые органы, чтобы во время спектакля не лопнули брюки и не случился скандал? Забыли? Почаще-ка вспоминайте об этом и ведите себя благопристойно".

Это, значит, голос настоящего Чехова. И один из его способов шутить.

Статочное ли дело - принять розыгрыш за нотацию, а неприличную гиперболу - за факт из истории русского театра? Статочное, вполне:

"Шумных собеседников он не жаждал и посему написал Вишневскому о том, что ему „вредны возбуждения", напомнив об эпизоде в театре, когда..." и далее по тексту.

Полагаю, вам уже все ясно. Но, раз обещал, назову еще одну слабость

м-ра Рейфилда. Так и быть. Он иной раз изменяет своей решимости ограничиться взаимоотношениями. Он заговаривает о произведениях Чехова. Типа - неудобно, все же писатель. Но этого делать не следует. Потому что писатель получается какой-то другой, не А. П. Чехов, точно. Совпадают только названия. Скажем, у Чехова действительно есть рассказ под названием "О любви" - но совсем не "о безнадежной любви мельника к жене своего лучшего друга". (Откуда, черт побери, взялся этот мельник?) Есть рассказ "Человек в футляре", но в нем не "осуждается" никакое "лжесвидетельство". Есть рассказ "Анна на шее", но совсем-совсем не про то, как "юная девушка, вышедшая замуж за немолодого чиновника ради того, чтобы помочь обедневшей семье <...>, осознав свою женскую привлекательность, ... окунается в водоворот светской жизни и начинает открыто презирать мужа"! Больше цитировать не буду, надоело; но все до единой вещи у этого однофамильца такие же плоские.

Вообще, не стоило ввинчиваться в эти 800 страниц. Лучше бы, действительно, полистал собрание чеховских сочинений. Конечно, м-р Рейфилд - очень знающий специалист. Но какое мне, строго говоря, дело до того, допустим, что "внематочная беременность разрывает трубу между восьмой и двенадцатой неделями, считая от зачатья", благодаря чему открывается счастливая возможность установить, от кого забеременела NN в феврале 1902 года. Не от Немировича ли? ("Талантливый педагог, он уже давно держал ее в плену своего обаяния..." - слог-то, слог!) Нет, представьте, не от Немировича.

Однако же многие, думаю, получат массу удовольствия. Человечество ненавидит литературу и ведет настоящую охоту на писателей. Даже странно. Возьмите какого угодно самого великого ученого, или политика, или даже композитора: всем наплевать, с кем он спал и чем болел. А про писателя все это почему-то обязан знать каждый культурный человек.

Кстати, о культуре. Перевод книги м-ра Рейфилда по нынешнему времени должен считаться недурным. Это раньше родительный падеж вроде "несчастного дитя любви" (с. 530) заставлял заподозрить в нарядной даме переодетую горничную. Да! знаете ли что? Вот и этот привычный вывих в эпоху Чехова тоже назвали бы, пожалуй, лакейским оборотом:

"Своему дебюту в Петербурге Чехов был обязан поэту Лиодору Пальмину..." (с. 131).

"Короткий и незамысловатый (Рассказ "Егерь". - С. Г.), он был написан как эпитафия Тургеневу, чьи писательские приемы наследовал Антон, однако многому в нем он был обязан схватчивому взгляду Левитана..."

(с. 167).

"Глубине и разнообразию этих историй Чехов обязан, в частности, и Мопассану, пользовавшемуся в России широкой популярностью..." (с. 181).

А так - все нормально.

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка


Понравилось: 1 пользователю

Д. Рейфилд. Жизнь Антона Чехова

Понедельник, 21 Января 2008 г. 17:34 + в цитатник

Личная жизнь гения

Выходит в свет второе издание знаменитой книги Дональда Рейфилда о Чехове

Версия для печати  "Российская газета" - Федеральный выпуск №4528 от 27 ноября 2007 г.

 

"Чехов глазами пьяного мужика". Так томичи шутливо "отомстили" Антону Павловичу за его критику Томска в книге о Сахалине. Фото: РГ
"Чехов глазами пьяного мужика". Так томичи шутливо "отомстили" Антону Павловичу за его критику Томска в книге о Сахалине. Фото: РГ

Завтра в Москве открывается книжная ярмарка Non/fiction. Одной из главных сенсаций предыдущих Non/fiction была книга "Жизнь Антона Чехова".

Ее автор - английский исследователь, заслуженный профессор Школы современных языков лондонского университета "Куин Мэри" Дональд Рейфилд. Огромный, почти день за днем документирующий жизнь Чехова труд вышел первым изданием два года назад и сразу стал сенсацией, вызвал бурные восторги одних и негодование других. О спорах вокруг книги, о природе гения и о том, что значит "любить по-английски", мы попросили рассказать Дональда Рейфилда.

Буря в Харбине

Российская газета: Профессор, как вы открыли для себя Чехова?

Дональд Рейфилд: Студентом в Кембридже, конечно, я читал его с удовольствием, но настоящее открытие произошло в Австралии, где я получил место доцента. Там у меня студентами были выходцы из Харбина, и мы решили поставить "Дядю Ваню" - всего девять ролей, даже любители это могут сыграть за полтора часа. Эффект был потрясающий, частично потому, что ко второму действию уже бушевала тропическая буря, и я тогда понял, до какой степени эта пьеса гениальна, и начал относиться к творчеству Чехова с должным уважением.

К тому времени уже начали публиковать тридцатитомное собрание сочинений и писем, которое включило и аннотировало все, что тогдашняя советская цензура разрешала.

РГ: А как задумывалась и возникала эта книга?

Рейфилд: Еще в 1973 году я издал монографию "Эволюция творчества Чехова", а через 20 лет признался себе, что придется ее написать заново. В это время уже рассекречивали советские архивы, и я понял, что надо серьезно и надолго заняться огромным чеховским архивом, главным образом - в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки. Как только я начал работать, я столкнулся с тем, что биографические сведения о Чехове или исковерканы официозной цензурой, или просто покрыты мраком неизвестности. Несмотря на пресловутую автобиографофобию, Чехов оставил потомству архив, уникальный по своей полноте - ничего он не выбрасывал, ничего не вычеркивал, ничего не сжигал. То, что Чехов стал гениальным писателем, конечно, требует, чтобы кто-то полностью изложил факты его жизни. В Англии Чехова лучше понимают и больше любят, чем любого другого иностранного автора, и неудивительно, что был спрос на еще одну биографию, хотя до меня на английском уже изданы не меньше шести биографий, некоторые из которых написаны блестяще.

Фрейд и Чехов

РГ: Ваша книга вызвала бурные споры среди читающей аудитории России. Камнем преткновения прежде всего стали подробности бытового и сексуального поведения, снижающая лексика писем, довольно циничные подчас высказывания Чехова, которые почти никогда не становились предметом публикаций о писателе. Была ли у вас специальная задача выделить те или иные аспекты чеховской жизни?

Рейфилд: Специальной задачи не было. Необязательно быть фрейдистом, чтобы убедиться, что сексуальная жизнь каждого из нас, открытая, скрытая или подавленная - в значительной мере предопределяет все остальное в нашем характере и творчестве. Я хотел пролить свет на все стороны частной и общественной жизни Чехова. Я не считаю, что его личная жизнь была патологичной, и лексика писем, особенно к братьям и к Александру Суворину, хотя и включает нецензурные слова и легкомысленные выражения, по-моему, не снижает его в глазах современного нормального читателя и может оскорблять разве что ханжу. Чехов очень много писал о любви, и его собственные опыт и поведение настолько же помогают нам вникать в воззрения и философию жизни, насколько и изыскания литературных критиков.

РГ: Ваша книга, предельно объективная, сдержанная по тону, принципиально документальная, кажется, не проявляет никаких личных симпатий и антипатий. Тем не менее в финале, когда вы говорите о Лике Мизиновой, оплакивающей смерть Чехова, возникает несколько сентиментальный тон. Сочувствуете ли вы ее отношению, любви Лики к Чехову как-то особенно, иначе, чем всем иным женщинам в его жизни?

Рейфилд: Нельзя не сочувствовать почти всем подругам и друзьям Чехова, которые наталкивались на то, что писатель Грэм Грин называл осколком льда в сердце любого гениального художника. Я сдерживал, насколько это было в моих силах, свои личные симпатии, чтобы не влиять на читателя, но в окружении Чехова было столько интересных, симпатичных и, иногда, достойных сожаления лиц, что мои симпатии, наверное, взламывали внутренние баррикады. Среди таких лиц, конечно, и Лика Мизинова, и Суворин. Как в рассказах Чехова, так и в его окружении злодеев мало, а вот несчастных много. Лика Мизинова отличается от многих своей стойкостью, тем, что она мемуаров не писала, не жаловалась, а после смерти Чехова смогла построить свою личную жизнь. Другие женщины Чехова были больше себе на уме, меньше жертвовали и страдали меньше, а жаловались и хвастались больше. А что до тона книги, то я хотел писать посуше, как писал бы лечащий врач. Есть опасность, что биограф напишет как влюбленная - или, еще хуже, отверженная - женщина, а это, по-моему, только мешает читателю иметь свои суждения. Надо сказать, что в переводе текст вышел сочнее, так как русский язык просто не терпит сухости и недосказанности, свойственных английскому языку.

РГ: Чехов так последовательно избегал прочных семейных и просто любовных уз, так бежал от всякой долгой связи, что, казалось, женщины ему вообще противопоказаны. Отчего он, на ваш взгляд, сдался именно Книппер? Страх умирания в одиночестве?

Рейфилд: Чехов так мало боялся смерти, что он отказывался от лечения, даже успешного, если оно было скучное. И вряд ли он боялся одиночества - скорее, боялся толпы около своего смертного одра. Мне кажется, в том, что он сдался Книппер, сыграли свою роль и влюбленность, и расчет, и болезнь, и еще - оплошность. Он действительно любовался ее игрой, ее независимостью (способностью самой зарабатывать свой хлеб), ее опрятностью (немецкими чертами, который он, как врач, особенно любил), ее женской опытностью. Он знал, что такая женщина умеет ухаживать за больным, умирающим человеком, и он понимал, что она будет отгонять подальше всех других женщин и не одного мужчину. Он сознавал, что дольше пяти-шести лет он и сам не проживет, так что той бесконечности, которой он боялся в женитьбе, не будет. Он уже уставал от романов и связей, от требований и упреков возлюбленных. Но, как Гурова, его женили: Книппер не гнушалась легким шантажом. Ну и Московский художественный театр, в свою очередь, делал все от него зависящее, чтобы женить нужных ему драматургов на своих ведущих актрисах.

Мистик и атеист

РГ: Есть ли какая-то разница в реакции на вашу книгу в Англии и России?

Рейфилд: Англичане и американцы давно привыкли к биографиям, как говорят, с бородавками. Те негативные реакции, о которых знаю (по рецензиям), исходили от писателей, которые сами ревностно защищают свою частную жизнь. Но многие драматурги, включая Артура Миллера и романиста Уильяма Бойда, одобрили книгу. Театралы, например, мхатовец Анатолий Смелянский, очень доброжелательно отнеслись к ней. Ведь у людей театра есть актерский фольклор, не говоря о труднодоступных архивах МХАТа, и то, что я писал, во многом подтвердило то, что они знали понаслышке.

Чеховеды, особенно в России и в Америке (где русские эмигранты играют видную роль в славистике), реагировали подчас плохо. Те, кто занимается поисками в рассказах Чехова скрытых доказательств, что автор - мистик или, по крайней мере, верующий православный, негодовали. Некоторые смотрят на Ольгу Книппер как на любимую тетку - старую деву и были возмущены клеветой на женщину, которая уже не в состоянии защищаться. Случалось, возмущение моих рецензентов достигало такого накала, что, откровенно говоря, я начинал опасаться за их желчный пузырь...

Вообще же должен заметить, что русские авторы в отличие от английских пишут биографии на манер "Жития святых", хотя в автобиографиях подчас бичуют себя немилосердно. Поэтому, наверное, и усматривают в моей книге кощунство. Отдельные русские критики возражали, что тут, мол, вмешался иностранец, который, по сути дела, просто не в состоянии понять (даже если и полюбит) русскую действительность. Я не буду защищаться - просто напомню, что лучшую историю английской литературы написали два француза - Легуи и Казамиан, и никому в Англии не придет в голову сказать, что иностранец не может понимать сути нашей культуры.

РГ: Завсегдатай борделей, участник любовной триады с Щепкиной-Куперник и Яворской, для вас этот Чехов стал менее приятен, чем раньше, когда вы видели в нем автора "Студента" и "Трех сестер"?

Рейфилд: Наоборот, мы наконец освободились от советских ярлыков великого гуманиста и так далее. Чехов стал, по-моему, сложнее, но для меня, по крайней мере, еще симпатичнее. Донжуанство Чехова, по крайней мере, до его женитьбы, до известной степени вписывается в нравственность московской интеллигенции и богемы ХIХ века и к тому же объясняется его почти паническим страхом, что, связываясь с одной женщиной, он потеряет ту ограниченную личную свободу, которую он с таким трудом завоевал для себя.

РГ: Вы цитируете одно из писем Чехова: "Современные лучшие писатели, которых я люблю, служат злу, так как разрушают. Вялая, апатичная, лениво философствующая, холодная интеллигенция, которая не патриотична, уныла, бесцветна, которая пьянеет от одной рюмки и посещает пятидесятикопеечный бордель, которая брюзжит и охотно отрицает все, так как для ленивого мозга легче отрицать, чем утверждать". Как вы вообще можете охарактеризовать политические и идеологические пристрастия Чехова?

Рейфилд: Это высказывание отражает, скорее, временное раздражение, чем настоящую идеологию писателя. Чехову была особенно ненавистна склонность русской интеллигенции (тогдашней, разумеется) нудно и бестолково обсуждать всякие теоретические вопросы и в то же время демонстрировать свою полную неспособность к деятельности. Чехов так же ненавидел высокомерное обличение и разоблачение, как он ненавидел благонамеренную лесть и подхалимство. Поэтому он стоял поодаль от постоянных споров властителей дум и презирал тех критиков и писателей, у которых собственная жизнь слишком расходилась с высокими провозглашенными ими идеалами. Болтунов он не любил, и сам был способен долго молчать, но при этом внимательно слушать. И эта последняя черта во многом объясняет гениальность его пьес.

Кроме Чехова

РГ: Над чем работаете сегодня и что в ваших планах на завтра?

Рейфилд: Половину моей профессиональной жизни я посвящаю грузинскому языку и литературе. С британско-грузинской командой мы год назад, проработав пять лет, издали огромный грузинско-английский словарь, охватывающую всю лексику грузинского языка, от церковного языка пятого века до сегодняшнего жаргона тбилисского тинейджера. Это кропотливая, изнурительная работа, но приятная тем, что знаешь: она переживет своих авторов. Уже десять лет назад я написал историю грузинской литературы. За последние три года в Грузии случилось творческое возрождение: там не только пишут, но еще и издают и покупают книги, так что пишу отчет о грузинской литературе постсоветского периода и читаю с наслаждением и с удивлением последние романы Отара Чиладзе и произведения нового поколения, - Лаши Бугадзе и Аки Морчиладзе, не говоря уж о поэтах.

Последним моим проектом является русская версия моей книги "Сталин и его палачи", которая вышла в Англии три года назад и потом выходила в разных переводах. Для издательства НЛО (Новое литературное обозрение) я заново написал книгу, так что это уже не перевод: российским читателям нужен другой подход, к тому же за последние три года выходил не один сборник ранее не известных документов. Меня в этой книге занимала психология не столько самого Сталина, сколько тех, которые помогали ему стать неограниченным диктатором: Дзержинского, Менжинского (который, по-моему, хуже всех), Ягоды, Ежова и Берии, и еще, если простят злоупотребление модным термином, их синергия.

Остается надеяться, что политическая конъюнктура - я имею в виду сегодняшнюю тенденцию преуменьшать сталинские ужасы, а также, не в последнюю очередь, резкое ухудшение англо-русских отношений - не помешает выходу такой книги.

РГ: Вы замечательно владеете русским языком. Каким образом вам удалось достичь такого совершенного уровня?

Рейфилд: Спасибо за комплимент, но на самом деле до совершенства еще далеко. Надо долго прожить в России или еще лучше просто родиться там, чтобы познать этот язык по-настоящему. Я уже 40 лет общаюсь с русскими - с друзьями, коллегами, студентами. Читаю по-русски много и для своего удовольствия. Да и потом, за последнее время в Лондоне русский стал уже вторым языком местного населения: уже нельзя сплетничать по-русски в метро!

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка



Процитировано 1 раз

Владимир Бабенко. Этот прекрасный полоумный маркиз де Сад: Жизнь. Страсти. Творчество

Понедельник, 21 Января 2008 г. 16:54 + в цитатник

http://www.expert.ru/printissues/ural/2000/01/01ur-sad/

«Эксперт Урал» №1(1)«Эксперт Урал» №1(1)  /  26 июня 2000

Гуляние по Саду

Марина Романова

Книга-вызов о человеке-вызове

2июня во Франции отмечалось 260−летие человека, который сделал французскую нацию такой, какая она есть, во многом определил содержание, которое сегодня вкладывается в емкое, не только национального звучания слово «француз». Его прошлый юбилей — четверть тысячелетия — отмечался как национальный праздник, в котором принимал участие президент страны; ремонтировались замки юбиляра, писались научные труды.

Человек этот — маркиз де Сад. Для большинства людей он ассоциируется с понятием, от его имени и произошедшем — садизм. Но не так давно о нем заговорили как о незаурядном философе и литераторе, оказавшем влияние на развитие всей мировой литературы; как о личности, научившей французскую нацию свободе: и в любви, и в мысли. Но мы русские (российские), и что нам до французского менталитета? У нас свой есть, да еще какой. Однако издательский дом «Арт-бизнес Центр» (Москва) начал публикацию его сочинений. А в Екатеринбурге появилась в продаже книга-исследование профессора Владимира Бабенко «Прекрасный полоумный маркиз Донасьен де Сад. Жизнь. Страсти. Творчество». Неоднозначная личность маркиза становится сегодня зеркалом, в котором отражается все общечеловеческое, естество без одежд и мишуры, понятия наши о любви, о насилии, о вожделении и удовлетворении, о свободе, о жизненном предназначении, наконец.

Маркиз де Сад как нарушитель границ

Если кто-то приобретет книгу Бабенко в надежде посмаковать темные, влекущие эпизоды из жизни легендарного маркиза, он ошибется. Никаких сексуальных сцен. Эта литература не для удовлетворения сексуального голода. Главное в ней — попытка понять движущие причины поведения человека. Показать человечным того, кого считали гением бесчеловечности.

В качестве эпиграфа звучат такие слова: «Если у человека есть мужество, необходимое для нарушения границ, можно считать, что он состоялся». Нарушение границ недозволенного, общепринятого и даже возможного, вызов условностям — для де Сада не было ничего важнее, считает Бабенко.

Исходя из этого положения, жизнь маркиза, полная парадоксов, выглядит примерно так.

По матери он восходит к королевской семье, по отцу является потомком романтической Лауры, музы Петрарки (которая, как оказывается, тоже носила фамилию де Сад). Его считали мальчиком с нежным сердцем. Юношей он мечтал о браке по любви, а женился по расчету (родители настояли). На венчание он не явился, бросил этим вызов королю, приглашенному на церемонию. В брачную ночь надругался над невестой (которую потом, кстати, искренне полюбил, уважая ее человеческие достоинства). С 23 лет главным жизненным принципом этого человека становится — вызов.

«Эпоха тотального распада ценностей вызвала у маркиза клокочущую неудовлетворенность. Флобер родился через пять лет после его смерти и сожалел об отсутствии во Франции людей с достаточным количеством железа в крови. Наверняка у де Сада его было достаточно. Человеческая уклончивость, изворотливость, половинчатость, приспособленчество, безликость, осторожность, аккуратность, умеренность — все эти черты торжествующей анемии и были ему физически ненавистны». Миру бестелесных доктрин и выхолощенных чувств он противопоставил мир кипящей плоти, мир безумной реальности.

Его первые сексуальные оргии выглядели как вызов ханжеской морали христианства, неискренности брака. На место Бога в своей философии он поставил человека — и этим сблизился с гуманистами античности и Возрождения. «Данте и Сад — две крайности одного и того же сверхчеловеческого прорыва в неизведанный рай. Данте и Сад — заложники Абсолюта».

Основной парадокс его жизненной истории, в котором, однако, наблюдается высшая логика — большую часть сознательной жизни этот человек, изнемогающий от вожделения, умственного и физического, провел в тюрьме. Он был заключенным при всех режимах. Короли его сажали не за то, что он насиловал и мучил (это-то было едва ли не общепринятым в высших кругах Франции середины XYIII века, к примеру, «коллега» де Сада Виктор Гюго, оставшийся в сознании людей благородным романтиком, имел до ста сожительниц в год), а за богохульство. Во время революции его арестовали как дворянина. Наполеон сослал его в сумасшедший дом (ни один врач, кстати, не признавал де Сада невменяемым). Маркиз проклял свое рождение: он мечтал о полнейшей реализации интеллекта и тела, а был обречен на вечную неудовлетворенность.

Великая энергия не угасала и в камере. Именно в заточении он создал большинство своих произведений. Книги стали средством выжить — реализоваться хотя бы таким путем. Им была создана собственная философская система. Написано несколько прекрасных новелл. Но, конечно, больше всего он стал известен эротическими романами в жанре сексуальной утопии: «120 дней Содома», «Жюстина», «Жюльетта».

Нормальный современный человек вряд ли способен прочитать больше десяти страниц этого порнографического безумия. А в XYIII веке «Жюльетту» раскупали, как пирожки на улице. Тогда-то и решили: де Сад повинен в падении нравов. А ведь он только обнажил «разверстую перед человечеством бездну после разрушения оказавшихся пустотелыми идолов добродетели и разума». Его идеологические проповеди в жанре сексуальной оргии подвели черту под веком Просвещения. Логика развития нравов в те времена вела к появлению подобного человека. Не будь де Сада, был бы кто-то другой.

Владимир Бабенко как разрушитель стереотипов

«Гуляние по Саду» для многих оказывалось небезопасным. Ректор Екатеринбургского театрального института профессор Владимир Гаврилович Бабенко вопрос о его самочувствии после столь близкого знакомства с опасным человеком не посчитал безосновательным. Жена с опаской поглядывала на эту работу, тем более что в нее был вовлечен и сын, знаток французского языка. «Спасло» отсутствие специального порнографического интереса.

Никакого оправдания жестокости и разгула, да и самого маркиза, в книге нет. Отделить Сада от садизма уже никому не удастся. Автор вообще от оценок воздерживается. Кстати, на вопрос, как он сам относится к маркизу, Бабенко ответил, что в жизни тот ему скорее всего не понравился бы (не смотря на вошедший в историю магнетизм этой личности и для женщин, и для мужчин). «Мне нравится его судьба, его удивительное чувство своего предназначения. Мне нравится его вызов — но не форма этого вызова».

Книга Бабенко тоже во многом стала вызовом — стереотипам, заскорузлым идеалам, сидящим в читателях и в самом авторе. «В течение многих лет я читаю студентам лекции по зарубежной литературе. Я всегда чувствовал односторонность материала о французских просветителях. Фигура маркиза де Сада помогла иначе взглянуть на сложную эпоху Великой французской революции, ее кровопролитие. Тяготение к власти есть в каждом человеке. Насилие можно объяснить на уровне физиологии, психологии. Но как объяснить насилие в государственном масштабе, на уровне целой страны? Де Сад с ужасом отвернулся от массовых казней и репрессий, от насилия узаконенного, освященного великими идеями. И нас тоже воспитывали в признании организованного насилия».

А еще эта книга может стать вызовом тем писателям, которые, создавая произведение, не стремятся досконально изучить тему (разрушать стереотипы тоже можно по-разному: «по-бушковски» — неосновательно, и «по-бабенковски»;, найдя и изучив восемь килограммов (!) прежде не известных исследователям писем, материалов о герое своего труда), и тем ученым, которые столь сложно и неинтересно излагают свои мысли, даже умные, что проникать в их суть вряд ли кто-то захочет, кроме них самих. Яркий, сочный, образный слог книги о прекрасном полоумном маркизе делает научное исследование чтивом в непренебрежительном значении слова.

Книга о конкретной человеческой жизни превратилась у мудрого автора в произведение о человеческом пути вообще, о высшей логике происходящего на этой земле. тся в емкое, не только национального звучания слово «француз». Его прошлый юбилей — четверть тысячелетия — отмечался как национальный праздник, в котором принимал участие президент страны; ремонтировались замки юбиляра, писались научные труды.

Человек этот — маркиз де Сад. Для большинства людей он ассоциируется с понятием, от его имени и произошедшем — садизм. Но не так давно о нем заговорили как о незаурядном философе и литераторе, оказавшем влияние на развитие всей мировой литературы; как о личности, научившей французскую нацию свободе: и в любви, и в мысли. Но мы русские (российские), и что нам до французского менталитета? У нас свой есть, да еще какой. Однако издательский дом «Арт-бизнес Центр» (Москва) начал публикацию его сочинений. А в Екатеринбурге появилась в продаже книга-исследование профессора Владимира Бабенко «Прекрасный полоумный маркиз Донасьен де Сад. Жизнь. Страсти. Творчество». Неоднозначная личность маркиза становится сегодня зеркалом, в котором отражается все общечеловеческое, естество без одежд и мишуры, понятия наши о любви, о насилии, о вожделении и удовлетворении, о свободе, о жизненном предназначении, наконец.

Маркиз де Сад как нарушитель границ

Если кто-то приобретет книгу Бабенко в надежде посмаковать темные, влекущие эпизоды из жизни легендарного маркиза, он ошибется. Никаких сексуальных сцен. Эта литература не для удовлетворения сексуального голода. Главное в ней — попытка понять движущие причины поведения человека. Показать человечным того, кого считали гением бесчеловечности.

В качестве эпиграфа звучат такие слова: «Если у человека есть мужество, необходимое для нарушения границ, можно считать, что он состоялся». Нарушение границ недозволенного, общепринятого и даже возможного, вызов условностям — для де Сада не было ничего важнее, считает Бабенко.

Исходя из этого положения, жизнь маркиза, полная парадоксов, выглядит примерно так.

По матери он восходит к королевской семье, по отцу является потомком романтической Лауры, музы Петрарки (которая, как оказывается, тоже носила фамилию де Сад). Его считали мальчиком с нежным сердцем. Юношей он мечтал о браке по любви, а женился по расчету (родители настояли). На венчание он не явился, бросил этим вызов королю, приглашенному на церемонию. В брачную ночь надругался над невестой (которую потом, кстати, искренне полюбил, уважая ее человеческие достоинства). С 23 лет главным жизненным принципом этого человека становится — вызов.

«Эпоха тотального распада ценностей вызвала у маркиза клокочущую неудовлетворенность. Флобер родился через пять лет после его смерти и сожалел об отсутствии во Франции людей с достаточным количеством железа в крови. Наверняка у де Сада его было достаточно. Человеческая уклончивость, изворотливость, половинчатость, приспособленчество, безликость, осторожность, аккуратность, умеренность — все эти черты торжествующей анемии и были ему физически ненавистны». Миру бестелесных доктрин и выхолощенных чувств он противопоставил мир кипящей плоти, мир безумной реальности.

Его первые сексуальные оргии выглядели как вызов ханжеской морали христианства, неискренности брака. На место Бога в своей философии он поставил человека — и этим сблизился с гуманистами античности и Возрождения. «Данте и Сад — две крайности одного и того же сверхчеловеческого прорыва в неизведанный рай. Данте и Сад — заложники Абсолюта».

Основной парадокс его жизненной истории, в котором, однако, наблюдается высшая логика — большую часть сознательной жизни этот человек, изнемогающий от вожделения, умственного и физического, провел в тюрьме. Он был заключенным при всех режимах. Короли его сажали не за то, что он насиловал и мучил (это-то было едва ли не общепринятым в высших кругах Франции середины XYIII века, к примеру, «коллега» де Сада Виктор Гюго, оставшийся в сознании людей благородным романтиком, имел до ста сожительниц в год), а за богохульство. Во время революции его арестовали как дворянина. Наполеон сослал его в сумасшедший дом (ни один врач, кстати, не признавал де Сада невменяемым). Маркиз проклял свое рождение: он мечтал о полнейшей реализации интеллекта и тела, а был обречен на вечную неудовлетворенность.

Великая энергия не угасала и в камере. Именно в заточении он создал большинство своих произведений. Книги стали средством выжить — реализоваться хотя бы таким путем. Им была создана собственная философская система. Написано несколько прекрасных новелл. Но, конечно, больше всего он стал известен эротическими романами в жанре сексуальной утопии: «120 дней Содома», «Жюстина», «Жюльетта».

Нормальный современный человек вряд ли способен прочитать больше десяти страниц этого порнографического безумия. А в XYIII веке «Жюльетту» раскупали, как пирожки на улице. Тогда-то и решили: де Сад повинен в падении нравов. А ведь он только обнажил «разверстую перед человечеством бездну после разрушения оказавшихся пустотелыми идолов добродетели и разума». Его идеологические проповеди в жанре сексуальной оргии подвели черту под веком Просвещения. Логика развития нравов в те времена вела к появлению подобного человека. Не будь де Сада, был бы кто-то другой.

Владимир Бабенко как разрушитель стереотипов

«Гуляние по Саду» для многих оказывалось небезопасным. Ректор Екатеринбургского театрального института профессор Владимир Гаврилович Бабенко вопрос о его самочувствии после столь близкого знакомства с опасным человеком не посчитал безосновательным. Жена с опаской поглядывала на эту работу, тем более что в нее был вовлечен и сын, знаток французского языка. «Спасло» отсутствие специального порнографического интереса.

Никакого оправдания жестокости и разгула, да и самого маркиза, в книге нет. Отделить Сада от садизма уже никому не удастся. Автор вообще от оценок воздерживается. Кстати, на вопрос, как он сам относится к маркизу, Бабенко ответил, что в жизни тот ему скорее всего не понравился бы (не смотря на вошедший в историю магнетизм этой личности и для женщин, и для мужчин). «Мне нравится его судьба, его удивительное чувство своего предназначения. Мне нравится его вызов — но не форма этого вызова».

Книга Бабенко тоже во многом стала вызовом — стереотипам, заскорузлым идеалам, сидящим в читателях и в самом авторе. «В течение многих лет я читаю студентам лекции по зарубежной литературе. Я всегда чувствовал односторонность материала о французских просветителях. Фигура маркиза де Сада помогла иначе взглянуть на сложную эпоху Великой французской революции, ее кровопролитие. Тяготение к власти есть в каждом человеке. Насилие можно объяснить на уровне физиологии, психологии. Но как объяснить насилие в государственном масштабе, на уровне целой страны? Де Сад с ужасом отвернулся от массовых казней и репрессий, от насилия узаконенного, освященного великими идеями. И нас тоже воспитывали в признании организованного насилия».

А еще эта книга может стать вызовом тем писателям, которые, создавая произведение, не стремятся досконально изучить тему (разрушать стереотипы тоже можно по-разному: «по-бушковски» — неосновательно, и «по-бабенковски»;, найдя и изучив восемь килограммов (!) прежде не известных исследователям писем, материалов о герое своего труда), и тем ученым, которые столь сложно и неинтересно излагают свои мысли, даже умные, что проникать в их суть вряд ли кто-то захочет, кроме них самих. Яркий, сочный, образный слог книги о прекрасном полоумном маркизе делает научное исследование чтивом в непренебрежительном значении слова.

Книга о конкретной человеческой жизни превратилась у мудрого автора в произведение о человеческом пути вообще, о высшей логике происходящего на этой земле.

 (200x305, 12Kb)

Рубрики:  СТРАНЫ/Франция
БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка

Мои стихи

Понедельник, 21 Января 2008 г. 16:04 + в цитатник

***
Как будто гвоздь забит
В лысеющее темя:
Заброшен, позабыт,
Вокруг меня лишь темень.

Но лучик вдруг сверкнёт,
Такой непостоянный,
Надежду вновь вернёт
Одна улыбка Яны.

21.01.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

О. Лекманов, М. Свердлов «Сергей Есенин: Биография»

Суббота, 19 Января 2008 г. 19:53 + в цитатник

Придуманная судьбаФотография обложки издания

http://prochtenie.ru/index.php/docs/1100

Придуманная судьба

Сергею Есенину с его жаждой славы и респектабельности эти книги пришлись бы по вкусу. В паспорте издания перечислены диковинные материалы, пошедшие на его изготовление, вроде «золотой фольги Kurz Luxor 428». О переплете сказано лаконично: «составной (французский)».

Издание (без иронии) выполнено не только роскошно, но и с изысканным лаконизмом. Нет в нем ни звонкой цветистости, ни березовой томности, таких ожидаемых при книжных встречах с Есениным. Монотипии Валерия Бабанова черно-белые. Это даже и не иллюстрации, а фантазии на темы жизни и творчества, рождающие свой, параллельный поэту мир. Я, правда, не вижу лица того, кто эти книги купит. Ясно только, что это не специалист-филолог и не студентка, едущая с томиком Есенина в электричке. Может быть, «новый русский», собирающий с нуля домашнюю библиотеку? Впрочем, это не наша ведь с вами забота.

Первая книга полностью подготовлена К. М. Азадовским (он же является научным редактором биографического тома). Статья, как всегда у Азадовского, обстоятельная, насыщенная новыми сведениями и современными трактовками творчества Есенина. Комментарий подробный, но не формальный и не утомительный. Иногда, правда, создается ощущение некоторой избыточности. Можно спорить и о частностях. думается, не обязательно было приводить большую выписку из воспоминаний Галины Бениславской к стихотворению «Хулиган»: «Он весь стихия, озорная, непокорная, безудержная стихия… думается, это порыв ветра такой с дождем…» и так далее, наверное, на половину машинописной страницы. Таких экспрессивных откликов на чтение Есениным его стихов много, все они, как и в этом случае, принадлежат загипнотизированным его личностью фанатам и мало что добавляют к облику поэта.

А вот в комментарии к циклу «Любовь хулигана» имя Августины Миклашевской только упоминается. Между тем ее воспоминания были бы отличным бытовым комментарием к стихам. Все это, однако, лишь столкновение двух субъективностей — комментатора и рецензента, не более того.

* * *

Биография написана не только со всей научной добросовестностью и объективностью, но и в полемике с живыми до сих пор мифами о Есенине, в чем авторы и признаются на последних страницах. Это, при всей подчеркнутой сухости изложения, питает его скрытым пафосом.

Развенчание мифа авторы производят аккуратно и, я бы сказал, с научной опрятностью, не отвечая отрицательной страстностью на положительную страстность мифотворцев. Нас просто знакомят, например, с мистификацией, которая сопровождает датировку ранних стихов Есенина. Доводы простые, они здесь же, на странице. Вот действительно ранние стихи, вполне беспомощные:

Уж крышку туго закрывают,
Чтоб ты не мог навеки встать,
Землей холодной зарывают,
Где лишь бесчувственные спят.

Можно ли представить, что за год до этого были написаны такие превосходные строчки:

Ты поила коня из горстей в поводу,
Отражаясь, березы ломались в пруду.

Для тех, кто хотя бы немного чувствует слово, другие аргументы не требуются.

Не слишком поддаваясь «есенинскому обаянию», авторы показывают, как и биографию, и собственно жизнь Есенин отдавал, можно сказать, скармливал своим стихам. они наблюдают его смену масок, говорят о замещении правды чувств «правдой мечты», делают тонкое различие между блоковской правдой мифа и есенинской «правдой-маткой», показывают, как Есенин строил, вполне цинично и осознанно, свою биографию, свой образ и как эта театрализация должна была неизбежно привести его к трагическому финалу. Для последователей версии об убийстве Есенина, которая тиражировалась, в частности, в телевизионном сериале, чтение отрезвляющее. Жаль только, что эти яростные люди подобных текстов обычно не читают.

Нельзя сказать, чтобы все в биографии, включая общую ее концепцию, было новостью. Но подробность, основательность и беспристрастность (по крайней мере, внешняя) производят убедительное впечатление.

Между прочим, именно этот, негативный по отношению к мифотворцам, подход позволяет авторам снять обвинение Есенина в политическом двурушничестве. не согласны они и с Ходасевичем, который считает, что во всех политических метаниях Есенина вела мужицкая «правда». Спорят с Тыняновым и формалистами, считая, что тогдашняя филологическая наука, видевшая в Есенине лишь «крестьянского поэта», обреченного на «голую эмоцию», проморгала его.

Впрочем, характер эпохи, как и формула судьбы поэта, мало кому были тогда понятны: «В послереволюционные годы как литература, так и филология играли по правилам “gui pro guo”: поэтическая поза и политическая позиция, литературные приемы и выстраданные идеи постоянно менялись местами».

И христианство, и язычество, и богохульство были для Есенина только литературными приемами. Понапрасну обижались на него. Понапрасну искали смысл в его перебежках от эсеров к императрице, а потом к большевикам. Все это была лишь «борьба за литературную власть». И «революционность» он использовал как прием; мечту о мужицком царстве — как «предлог», «мотивировку». Все это убедительно и в данном примере, по крайней мере, спасает Есенина от лишних претензий. Вообще отличная работа, вполне можно доверять.

Есть ли изъяны? На мой взгляд, есть. Они обычны для биографа, который в какой-то момент незаметно для себя начинает работать на собственную концепцию. Так  П. Громов написал содержательную книгу о Блоке, с излишним усердием при этом трактуя его лирику как смену театральных масок. Что-то подобное встречаем и в разбираемой биографии.

К таким моментам я отнес бы полуироничный анализ стихотворения (или маленькой поэмы) «Исповедь хулигана». Как бы мы ни относились к Есенину, это одно из лучших произведений в русской словесности, в русской поэзии. Нельзя его свести ни к эпатажу, ни к умелому выстраиванию образа. Это из «нутряных» стихов, которые выделяют в поэзии Есенина и сами авторы биографии.

Бедные, бедные крестьяне!
Вы, наверное, стали некрасивыми.

Здесь столько же кокетства, сколько и боли, и кокетство в случае Есенина не заглушает, не снимает и не опошляет боль. Это не выстраивание образа, а проговорка равнодушного и сентиментального, жестокого и впечатлительного, ностальгического по душевному устройству поэта. и то, что касается «сброда»,— не литературный прием. Был сброд и богемный, и чиновничий, и уличный, который собирался иногда в первых рядах партера. Здесь не романтическая поза нежного хулигана, а тусклая и ядовитая реальность.

Авторы излишне, на мой взгляд, доверяются воспоминаниям Мариенгофа, оговариваясь, правда, что никто не поймал его на вранье. Но вот уж об отношениях Есенина с Дункан Мариенгоф точно знал понаслышке, поскольку они были с Есениным в ссоре. Однако и здесь авторы его не только сочувственно цитируют, но и опираются на эти цитаты как на подлинный документ. Кстати, обвинять Дункан в спаивании Есенина не лучше, чем обвинять в его гибели друзей-имажинистов, жидов, Чека. Это, вообще говоря, происходит иначе, человечнее, медленнее, непроизвольней.

Такое же сопротивление вызывает желание представить стихи «Любовь хулигана» лишь как попытку организовать последнюю любовь. Это определенно не так. Стихи истинные, и воспоминания Миклашевской многое психологически объясняют в этой запоздалой пробе мирных, ненадрывных отношений. Слова Есенина: «А куда мне такому жениться?» — это ведь и о Миклашевской.

Композиция статьи принудила меня закончить претензиями. Биография между тем толковая и честная. Всем рекомендую.

Николай Крыщук

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка
СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК


Поиск сообщений в Виктор_Алёкин
Страницы: 1568 ... 31 30 [29] 28 27 ..
.. 1 Календарь