-Метки

alois jirásek andré gide book covers cat cats celebrities and kittens charles dickens clio exlibris flowers grab grave illustrators irina garmashova-cawton james herriot johann wolfgang goethe jorge luis borges knut hamsun magazines marcel proust miguel de cervantes saavedra pro et contra romain rolland s. d. schindler tombe ursula le guin white cats wildcats Анна Ахматова Достоевский ЖЗЛ александр блок александр грин александр куприн алексей ремизов алоис ирасек андре жид андрей вознесенский белоснежка белые кошки библиотека драматурга библиотека журнала "ил" библиотека поэта биографии борис пастернак владимир набоков воспоминания даты джеймс хэрриот дикие кошки дмитрий мамин-сибиряк дмитрий мережковский друг для любителей кошек журналы зарубежный роман xx века иллюстраторы историческая библиотека исторические сенсации календарь кнут гамсун котоарт котоживопись котофото коты кошки культура повседневности лев толстой литературные памятники марина цветаева марсель пруст мастера поэтического перевода мастера современной прозы мемуары мигель де сервантес сааведра мой друг кошка некрополь некрополь,grave,tombe,grab николай лесков нобелевская премия обложки книг памятники письма пространство перевода ромен роллан россия - путь сквозь века русский путь с. д. шиндлер сергей есенин сергей сергеев-ценский сериалы собрание сочинений тайны истории тайны российской империи урсула ле гуин фильмы фотографы художники цветы чарльз диккенс человек и кошка

 -Рубрики

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Виктор_Алёкин

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 14.08.2006
Записей:
Комментариев:
Написано: 37077

И вас я помню, перечни и списки,
Вас вижу пред собой за ликом лик.
Вы мне, в степи безлюдной, снова близки.

Я ваши таинства давно постиг!
При лампе, наклонясь над каталогом,
Вникать в названья неизвестных книг.

                                             Валерий БРЮСОВ

 

«Я думал, что всё бессмертно. И пел песни. Теперь я знаю, что всё кончится. И песня умолкла».

Василий Розанов. «Опавшие листья»

 http://vkontakte.ru/id14024692

http://kotbeber.livejournal.com

http://aljokin-1957.narod.ru

 aljokin@yandex.ru

 


Владимир Набоков

Понедельник, 19 Ноября 2007 г. 17:00 + в цитатник

Владимир Набоков (В. Сиринъ). Собрание сочинений русского периода в пяти томах –  СПб.: Симпозиум
Владимир Набоков (В. Сиринъ). 1918–1925: Рассказы. Николка Персик. Аня в Стране чудес. Стихотворения. Драматические произведения. Эссе. Рецензии – СПб.: Симпозиум, 2000 – 825 с. 5000 экз. (со)
Владимир Набоков (В. Сиринъ). 1926–1930: Машенька. Король, дама, валет. Защита Лужина. Рассказы. Стихотворения.  Драма. Эссе. Рецензии – СПб.: Симпозиум, 2001 – 783 с. 5000 экз. (со)
Владимир Набоков (В. Сиринъ). 1930–1934: Соглядатай.  Подвиг. Камера обскура. Отчаяние. Рассказы. Стихотворения. Эссе. Рецензии – СПб.: Симпозиум, 2000 – 840 с. 6000 экз. (со)
Владимир Набоков (В. Сиринъ). 1935–1937: Приглашение на казнь. Дар. Рассказы. Эссе – СПб.: Симпозиум, 2000 – 781 с. 6000 экз. (со)
Владимир Набоков (В. Сиринъ). 1938–1977: Волшебник. Solux Rex. Другие берега. Рассказы. Стихотворения. Драматические произведения. Эссе. Рецензии – СПб.: Симпозиум, 2000 – 831 с. 6000 экз. (со)
 
Владимир Набоков. Собрание сочинений американского периода в пяти томах  – Издание второе, исправленное – СПб.: Симпозиум
Владимир Набоков. Подлинная жизнь Себастьяна Найта. Под знаком незаконнорожденных. Николай Гоголь – СПб.: Симпозиум, 2000  – 607 с. 5000 экз. (со)
Владимир Набоков. Лолита. Смех в темноте  – СПб.: Симпозиум, 2000 – 671 с. 6000 экз. (со)
Владимир Набоков. Пнин. Рассказы. Бледное пламя – СПб.: Симпозиум, 2000 – 701 с. 5000 экз. (со)
Владимир Набоков. Ада, или Радости страсти  – СПб.: Симпозиум, 2000 – 667 с. 6000 экз. (со)
Владимир Набоков.  Прозрачные вещи. Смотри на арлекинов! Память, говори – СПб.: Симпозиум, 1999 – 699 с. 7000 экз. (со)

Владимир Набоков. Рассказы. Приглашение на казнь. Роман. Эссе, интервью, рецензии – М.: Книга, 1989 – 528 с., портр., илл. (Литературное наследие) 30000 экз.
Владимир Набоков. Пьесы – М.: Искусство, 1990 – 287 с., портр. 100000 экз.
Владимир Набоков. Лолита – М.: Художественная литература, 1991 – 415 с. 100000 экз. (о)
Владимир Набоков. Романы – М.: Художественная литература, 1991 – 431 с. 100000 экз. (о)
Владимир Набоков. Лекции по русской литературе. Чехов, Достоевский, Гоголь, Горький, Толстой, Тургенев – М.: Независимая газета, 1996 – 438 с., портр. (со)
Владимир Набоков. Лекции по зарубежной литературе. Остен, Диккенс, Флобер, Джойс, Кафка, Пруст, Стивенсон – М.: Издательство Независимая Газета, 1998 – 510 с., портр., илл. (Серия «Литературоведение») 7000 экз. (со)
Владимир Набоков. Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина – М.: НПК «Интелвак», 1999 – 1006 с., илл. 11600 экз. (со)
Владимир Набоков. Ада, или Эротиада. Семейная хроника – М.: АСТ; Харьков: Фолио, 2000 – 601 с., портр. 5000 экз.
Владимир Набоков. Со дна коробки. Рассказы  – М.: Издательство Независимая Газета, 2001 – 190 с. (Серия «Беллетристика»)  5000 экз. (со)
Владимир Набоков. Лекции о «Дон Кихоте» – М.: Издательство Независимая Газета, 2002 – 327 с., илл. (Серия «Литературоведение») 5000 экз.
Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе – М.: Издательство Независимая Газета, 2002 – 701 с., илл. (Серия «Эссеистика») 6000 экз.
В. В. Набоков. Стихотворения – СПб.: Академический проект, 2002 – 655 с., портр., илл. (Новая Библиотека поэта) 3000 экз.

Зинаида Шаховская. В поисках Набокова. Отражения – М.: Книга, 1991 – 317 с., портр. 100000 экз. – (В поисках Набокова – стр. 9–107)
Борис Носик. Мир и Дар Владимира Набокова. Первая русская биография – М.: Издательство «Пенаты», 1995 – 552 с., илл. 21000 экз. (со)
Жан Бло. Набоков – СПб.: Русско–Балтийский информационный центр БЛИЦ, 2000 – 239 с., илл. (Серия «Русистика в мире». Франция) 3000 экз.
Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова – М.: Новое литературное обозрение, 2000 – 687 с., илл. (Научная библиотека) 3000 экз.
Карл Проффер. Ключи к «Лолите» – СПб.: Симпозиум, 2000 – 303 с. 3000 экз.
Брайан Бойд. Владимир Набоков. Русские годы. Биография – М.: Издательство Независимая Газета; СПБ.: Издательство «Симпозиум», 2001 – 695 с., илл. (Серия «Биографии») 5000 экз. (со)
Алексей Зверев. Набоков – М.: Молодая гвардия, 2001 – 453 с., илл. (Жизнь замечательных людей) 5000 экз.
В. В. Набоков: pro et contra. Материалы и исследования о жизни и творчестве В. В. Набокова. Антология. Том 2 – СПб.: РХГИ, 2001 – 1060 с., портр. (Серия «Русский путь») 2000 экз.
Николай Анастасьев. Владимир Набоков. Одинокий Король – М.: ЗАО Издательство Центрполиграф, 2002 – 525 с., илл. 5000 экз.
Мария Маликова. В Набоков. Авто–био–графия – СПб.: Академический проект, 2002 – 234 с., илл. 500 экз. (о)
Стейси Шифф. Вера (Миссис Владимир Набоков) – М.: Издательство Независимая Газета, 2002 – 615 с., илл. (Серия «Биографии») 5000 экз.
Брайан Бойд. Владимир Набоков. Американские годы. Биография – М.: Издательство Независимая Газета; СПБ.: Издательство «Симпозиум», 2004 – 927 с., илл. (Серия «Биографии») 3000 экз. (со)
Александр Долинин. Истинная жизнь писателя Сирина. Работы о Набокове – СПб.: Академический проект, 2004 – 397 с., портр. 1000 экз.
Томас Урбан. Набоков в Берлине – М.: Аграф, 2004 – 235 с., илл. 1500 экз.

Виктор Ерофеев. В лабиринте проклятых вопросов – М.: Советский писатель, 1990 – 447 с., портр., илл. 20000 экз. – (В поисках потерянного рая (Русский метароман В. Набокова) – стр. 162–204)
Людмила Сараскина. Достоевский в созвучиях и притяжениях (от Пушкина до Солженицына) – М.: Русский путь, 2006 – 605 с., илл. 3000 экз. – («Мне страстно хочется Достоевского развенчать». Набоков, который сердится и бранится – стр. 418-460)

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Владимир Набоков
БИБЛИОТЕКА/Библиография

Мои стихи

Понедельник, 19 Ноября 2007 г. 15:50 + в цитатник

***
Когда с подружкой рядом нахожусь,
Собой, конечно, я теперь владею,
Но всё равно душою молодею,
И, как с котёнком милым, с ней вожусь.

Не ною, не грущу и не сержусь,
Подобно записному лицедею,
Шучу, паясничаю и балдею…
А без неё – перевожу, тружусь.

19.11.2007

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Шарль БОДЛЕР_IХ. СКВЕРНЫЙ МОНАХ (Le Mauvais Moine)

Понедельник, 19 Ноября 2007 г. 15:27 + в цитатник

ДРЯННОЙ ЧЕРНЕЦ

Лик чтимой Истины монахи рисовали
На стенах каменных соборов с давних пор,
Чтоб набожность сердцам иконы даровали,
И благочестия не охлаждал декор.

В те дни, когда ростки Христовы поспевали,
И без разбора всех косили глад и мор,
Смерть в простоте души аскеты воспевали,
Из склепа на неё уставившись в упор.

А я – чернец дрянной! Моя душа – кладбИще:
Мечта и идеал червям в ней служат пищей,
Внутри лишь пустота, всё мрачно и мертво.

Бездельник и лентяй, анахорет тоскливый!
Когда же воплощу работой кропотливой,
В искусство вечное искусность, мастерство.

(Перевод Виктора Алёкина, 19.11.2007)

Le Mauvais Moine
 

Les cloîtres anciens sur leurs grandes murailles
Etalaient en tableaux la sainte Vérité,
Dont l'effet réchauffant les pieuses entrailles,
Tempérait la froideur de leur austérité.
 

En ces temps où du Christ florissaient les semailles,
Plus d'un illustre moine, aujourd'hui peu cité,
Prenant pour atelier le champ des funérailles,
Glorifiait la Mort avec simplicité.
 

— Mon âme est un tombeau que, mauvais cénobite,
Depuis l'éternité je parcours et j'habite;
Rien n'embellit les murs de ce cloître odieux.
 

Ô moine fainéant! quand saurai-je donc faire
Du spectacle vivant de ma triste misère
Le travail de mes mains et l'amour de mes yeux?
 

Charles Baudelaire

 
НЕРАДИВЫЙ ИНОК

В седых монастырях на стенах рисовали
Иконописцы встарь лик Истины святой
И благочестье недр суровых согревали
Ее сияющей и тихой красотой.

В тот век, когда Христа посевы созревали,
Погост себе избрав и сделав мастерской,
Трудились иноки, не ведая печали,
И прославляли Смерть с душевной простотой.

Моя душа мне – гроб. Живу, чернец ленивый,
В нем веки вечные в соседстве с Божьей нивой,
А стены в мерзостной обители пусты.

Когда же я создам, отшельник вечно праздный,
Из зрелища моей юдоли безобразной
Творенье рук моих и клад моей мечты?

(Перевод С. Петрова)

ДУРНОЙ МОНАХ

На сумрачных стенах обителей святых,
Бывало, Истина в картинах представала
Очам отшельников, и лед сердец людских,
Убитых подвигом, искусство умеряло.

Цвели тогда, цвели Христовы семена!
Немало иноков, прославленных молвою,
Смиренно возложив свой крест на рамена,
Умели славить Смерть с великой простотою.

Мой дух – могильный склеп, где, пОслушник дурной,
Я должен вечно жить, не видя ни одной
Картины на стенах обители постылой...

– О, нерадивый раб! Когда сберусь я с силой
Из зрелища моих несчастий и скорбей
Труд сделать рук моих, любовь моих очей?

(Перевод П. Якубовича)

СКВЕРНЫЙ МОНАХ

В тиши монастырей расписывая стены,
Монах повествовал об Истине святой,
Чтоб тех, кто верует, в пустыне жизни бренной
Лик Божий согревал небесной добротой.

И не один чернец, уже давно забвенный,
Среди надгробных плит писал, как в мастерской.
Блюдя посев Христа, он, чтимый, но смиренный,
В молчанье славил Смерть с великой простотой.

Мой дух – пустынный склеп, где от рожденья мира,
Враг общежительства, один живу я сиро, –
Угрюмый монастырь, он пуст, и гол, и тих,

Монаху праздному, мне обратить дано ли
Живое зрелище моей нужды и боли
В очарованье глаз, в работу рук моих?

(Перевод В. Левика)


ПЛОХОЙ МОНАХ

На каменных стенах святых монастырей
В картинах Истину монахи раскрывали;
Святые символы любовью согревали
Сердца, остывшие у строгих алтарей.

В наш век забытые, великие аскеты
В века, цветущие посевами Христа,
Сокрыли в склепный мрак священные обеты,
И прославляли Смерть их строгие уста!

Монах отверженный, в своей душе, как в склепе,
От века я один скитаньям обречен,
Встречая пустоту и мрак со всех сторон;

О нерадивый дух! воспрянь, расторгни цепи,
Презри бессилие, унынье и позор;
Трудись без устали, зажги любовью взор.

(Перевод Эллиса)

ДУРНОЙ МОНАХ

Монахи в древности на стенах выставляли
В изображениях лик Истины святой,
Чтоб благочестье чувств картины оживляли,
Смягчая холодность суровой жизни той.

Во дни, когда Христа посевы возрастали,
Монах известный – он теперь забыт молвой –
Избрал для мастерской поля, где погребали,
И там прославил Смерть со всею простотой.

– Но я монах – дурной! Моя душа  – могила!
Я от нее бегу, но в ней живу. Унылый
Свой монастырь ничем не украшаешь ты,

Ленивый пОслушник! Когда же превращу я
Любовь моих очей, работу рук простую
В живое зрелище печальной нищеты?!


(Перевод В. Шершеневича)

ПЛОХОЙ МОНАХ

В далекой древности со стен монастырей
Во фресках Истина божественно сияла,
Будила набожность, влияя на людей,
Монахов холодность суровую смягчала.

Христовы семена тогда цвели пышней,
Монах прославленный, чье имя запропало,
На ниве похорон считал свой труд ценней
И славословил смерть по простоте, бывало.

Моя душа лишь склеп, где я чернец дурной,
Где вечно я живу без Истины святой,
Ничто не красит стен в обители негодной.

Монах ленивый я! удастся ль мне хоть раз
Руками труд свершить, любовь печальных глаз,
Из зрелища скорбей, из муки безысходной!


(Перевод Н. Рудина)

Рубрики:  СТРАНЫ/Франция
ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Шарль Бодлер
СТИХИ

Метки:  

Фильм "Преступление и наказание", режиссер Дмитрий Светозаров

Суббота, 17 Ноября 2007 г. 22:32 + в цитатник

 

Печатная версия  № 42 (26.10 - 01.11.2007)

Общество // Елена Ланкина
Чего не видел Достоевский
Новая экранизация "Преступления и наказания" обещает стать одним из главных событий телесезона
Первый канал готовится к показу восьмисерийного художественного фильма по самому известному роману Достоевского. Об особенностях телевизионного "Преступления и наказания" "МН" рассказал его постановщик и продюсер Дмитрий Светозаров.

МН: Существует 26 экранизаций романа "Преступление и наказание". Почему вы решили сделать двадцать седьмую?

Светозаров:
Почему я обратился к Федору Михайловичу? Наверное, под влиянием возраста. В определенном возрасте каждый из нас начинает испытывать потребность в обращении к классике. Но для меня это не обращение, а возвращение к Достоевскому. В начале 1990-х я поставил постмодернистский вариант "Преступления и наказания" - картину "Арифметика убийства". Теперь я снял другого, аутентичного Достоевского, поскольку твердо убежден, что "Преступление и наказание" - самый совершенный роман Федора Михайловича и один из самых глубоких романов мировой литературы.

МН: А я было решила, что вы поддались телевизионной моде на экранизации.

Светозаров:
Мода модой, а классика классикой. Если я люблю джинсы и в этих джинсах ходит половина человечества, не носить их из принципа глупо. Я вернулся к писателю, который мне бесконечно интересен и близок. Например, меня всегда волновал образ Свидригайлова, в котором мне мерещится зыбкий и туманный призрак автора. В большинстве экранизаций этот персонаж выходил упрощенным и усеченным до минимума. Благодаря сериальному формату у меня появилась возможность сделать его максимально близким к оригиналу.
 
 
   
 
Раскольников - кинодебют Владимира Кошевого
Фото: "МН" (Роман Мухаметжанов). Раскольников - кинодебют Владимира Кошевого

МН: И Свидригайлов стал alter ego Достоевского?

Светозаров:
Все не так просто. Не буду распространяться по поводу сложных эротических комплексов Федора Михайловича: со Свидригайловым его роднит не только это. Дело в том, что Достоевский, ставший истовым православным в конце жизни, всю жизнь свою мучился от безверия, которое, на мой взгляд, так и не преодолел. Рассуждения Свидригайлова о вечности как о грязной деревенской кухне с тараканами - отражение глубинных сомнений самого писателя. Хотя я не пытался навязать зрителю ни эту, ни другие свои догадки. Для меня было важно сохранить верность духу и букве романа.

МН: "Аутентичный Достоевский" - как это следует понимать?

Светозаров:
Наш фильм - это экранизация без трактовок. Мы шли за текстом - даже в мелочах. Возьмем описания главных героев. Если вы помните, в фильме Льва Кулиджанова с участием Георгия Тараторкина в роли матери Раскольникова, Пульхерии Александровны, снималась старейшая актриса Театра Вахтангова Ирина Гошева - бабушка, божий одуванчик. По тексту этой героине 43 года! У нас ее играет Елена Яковлева. Свидригайлов, в котором всем привычно видится истекающий слюной старый сатир, автором написан голубоглазым блондином двухметрового роста "с не петербургским цветом лица" и окладистой бородой. На эту роль я пригласил Александра Балуева с его невостребованным драматическим талантом и замечательным взглядом холодных голубых глаз. В роли Свидригайлова Александр раскрылся с новой стороны.

МН: В силу ограниченности объема любой экранизатор вынужден отсекать многие линии экранизируемого произведения. Вам пришлось сокращать Достоевского?

Светозаров:
Федор Михайлович, как и большинство писателей его эпохи, страдал многословием. Мы сделали героев более лаконичными и таким образом сохранили практически все эпизоды и сюжетные линии романа. Значительный объем первоисточника был отнюдь не главной трудностью. В своем стремлении быть верным духу романа я обнаружил препятствие иного рода. Федор Михайлович необычайно точен в том, что касается топографии. Он указал даже количество шагов, разделявших дом Раскольникова и дом старухи-процентщицы, - 730. Но когда в поисках объектов для съемок мы поехали по Петербургу "Преступления и наказания", то обнаружили, что снимать там нельзя. Федор Михайлович, как любой писатель долюмьеровской эпохи, не видел то, что описывал.
Для Дмитрия Светозарова это уже второе обращение к Достоевскому
Фото: "МН" (Роман Мухаметжанов). Для Дмитрия Светозарова это уже второе обращение к Достоевскому

МН: ?

Светозаров:
Благодаря кинематографу в нас генетически заложено покадровое видение литературного материала. У Достоевского и его современников было иное мышление. С точки зрения кинематографической пластики описанные им пейзажи и объекты оказались крайне невыразительны, и я решил перенести действие фильма в иные "декорации", более точно передающие атмосферу романа. Персонажи "Преступления и наказания" живут в мире узких подворотен, дворов-колодцев и комнат-пеналов. Они загнаны в тараканьи щели жизни и не видят неба и солнца.

МН: Дворов-колодцев и узких подворотен в нынешнем Петербурге, к несчастью, хватает.

Светозаров:
Не скажите. Это в Москве принято думать, что Петербург в большей степени, чем столица, сохранил свой первозданный вид. На самом деле в Питере не осталось практически ни одного уголка, в который не вторглась бы нынешняя "пластмассовая" культура с ее рекламой, антеннами и евростандартом.

МН: Как же вы боролись с приметами пластмассового быта? Снимали провода? Использовали компьютер?

Светозаров:
Компьютер нам понадобился буквально в трех кадрах. В финале, поскольку мы не имели возможности организовать экспедицию на Иртыш, и в сцене на Николаевском мосту, когда Раскольников решает не убивать. Нынче этот мост выглядит иначе, нежели во времена Достоевского. Утраченные детали пришлось дорисовать, как и вид Петербурга со старинными пароходиками на Неве. В других эпизодах компьютер нам не понадобился - помогло провидение. В поисках одного конкретного объекта в самом центре Петербурга мы совершенно случайно наткнулись на строго охраняемый микрорайон, сохранившийся во всей своей исторической красе. Это было рядом с Конюшенной площадью, в пяти шагах от Невского. Когда-то там располагались Императорские конюшни, а в советские времена - милицейский гараж, съехавший лет пятнадцать назад. Уходя, милиционеры вырвали и выломали все приметы современной жизни - провода, батареи, трубы, и мы получили уголок старого Петербурга, который оставалось только насытить реквизитом. Был там даже островок булыжной мостовой. Только благодаря этой находке мы ухитрились снять наш фильм. Не имей мы такого объекта, это было бы невозможно или стоило бы сумасшедших денег, которых у нас не было.

МН: Как же вы рискнули стать продюсером сериала? Рассчитывали на поддержку крутого заказчика - Первого канала?
Пульхерия Александровна в исполнении Елены Яковлевой не похожа на старушек из предыдущих экранизаций
Пульхерия Александровна в исполнении Елены Яковлевой не похожа на старушек из предыдущих экранизаций "Преступления и наказания"

Светозаров:
Поддержка эта была исключительно моральной. У нас была только предварительная договоренность о показе сериала. Искали и тратили деньги независимые продюсеры - Дмитрий Светозаров и Андрей Сигле. Продюсерскую компанию мы организовали в 2002 году. Нашей первой работой был сериал "Танцор" для ОРТ - проект Андрея Макаревича. С благословения Константина Эрнста мы и закрутили свое дело. Потихоньку встали на ноги и теперь пытаемся снимать серьезное и качественное телевизионное кино.

МН: Кино серьезное и качественное - это обязательно классика?

Светозаров:
Классика в нашем деле не дает гарантий безусловной победы. Я слышал, что в Москве лежит под спудом около двух тысяч часов сериального кино, экранизаций классики в том числе.

МН: И все-таки что означает наше возвращение к классике? Это всего лишь мода, отражение глубинных сдвигов, происходящих в сознании людей, или дефицит драматургии, на который сетует большинство кинематографистов?

Светозаров:
И то, и другое, и третье. Дефицит драматургии для меня как для петербуржца особенно очевиден и ощутим. У нас в городе практически не осталось драматургов, притом что в Питере снимается огромное количество телевизионного кино. Конечно, люди изголодались по хорошей литературе. Представьте: человек сидел годами на бессолевой диете и вдруг получил доступ к нормальной еде! Конечно, он набросился на вкусненькое. Что касается моих мотивов, то я снимал "Преступление и наказание" со святой надеждой на то, что "толпа безъязыкая", с каждым днем теряющая культуру, захочет прочитать эту великую книгу. Я свято верю в то, что телевидение - единственный канал, по которому великая русская литература, хотя бы и в виде пересказа, еще может дойти до аудитории. Кроме телевидения это сделать некому. За два часа кинематографического времени невозможно пересказать большой роман.

МН: Пока что телевидение подает классику в ущербном, глянцево-адаптированном виде. Потянет ли человека, приученного к простенькому телевизионному "меню", на такую нелегкую духовную пищу, как роман Достоевского?

Светозаров:
Еще два года - и не потянет.

МН: Почему - два?

Светозаров:
Есть у меня такое ощущение. Если разрыв культурной "цепи" продлится еще пару лет, он станет необратимым. Я не верю в культурный апокалипсис, но то, что было, уйдет безвозвратно, а несмотря на весь ужас коммунистического бреда в нашей прежней культуре было много замечательного. При Сталине Федор Михайлович был практически недоступен, но при Хрущеве издали его 11-томник. И в школе преподавали творчество Достоевского, хотя и в усеченном виде. Люди его читали и знали. А сейчас не знают. Порвалась связь времен. Культура чтения вытесняется компьютером, и вместе с ней уходит целый пласт культурных ценностей.

МН: В прежних экранизациях Достоевского играли опытные актеры. В вашем фильме полно дебютантов. В их числе сыгравший Раскольникова Владимир Кошевой. Чем вы руководствовались, приглашая его на эту роль?

Светозаров:
Володю Кошевого я нашел совершенно случайно: увидел в новостном сюжете канала "Культура". Там рассказывалось о каком-то антрепризном спектакле, и на экране на секунду мелькнуло его лицо. А я поразился сходству актера с портретом Раскольникова, написанным Достоевским. Раскольников ведь не русская, а целиком заемная фигура. Федор Михайлович находился под огромным влиянием французских романтиков - от Шатобриана до Виктора Гюго. В каком-то смысле Раскольников - это русский Жюльен Сорель. У Кошевого абсолютно европейское лицо. И это очень важно. Заемные идеи должен воплощать нерусский персонаж.

МН: Освоить удивительно эмоциональный и образный язык Достоевского молодым актерам, наверное, было нелегко?
Соне Мармеладовой было семнадцать. Полина Филоненко сыграла ее в девятнадцать, на третьем курсе театрального института
Фото слева: "МН" (Роман Мухаметжанов). Соне Мармеладовой было семнадцать. Полина Филоненко сыграла ее в девятнадцать, на третьем курсе театрального института

Светозаров:
Текст мы изрядно адаптировали, там, где это можно было сделать без ущерба для авторского замысла. Воспроизвести задыхающуюся, циклично возвращающуюся на прежнее место речь Федора Михайловича очень сложно. Естественно, мы опускали ремарки вроде "заскрежетал зубами" и не требовали их воспроизведения от артистов. И все равно ребятам было тяжело. Порвалась связь времен - не зря я об этом говорю. Снимается сцена Раскольникова с Порфирием Петровичем. Раскольников вскакивает с дивана и кричит: "Ты - Полишинель проклятый!" Я предлагаю заменить Полишинеля на шута, потому что зрители нас не поймут. Кошевой изумляется: "Почему?" А у меня в это время была на съемках группа студенток-киноведов. Я спрашиваю: "Девочки, кто такой Полишинель?"

МН: А в ответ - тишина.

Светозаров:
Да, они не знали. В результате в тексте остался шут.

МН: А как вы сами относитесь к главному герою?

Светозаров:
Мое отношение к Раскольникову достаточно противоречиво. Если бы я когда-нибудь решился на режиссерскую версию романа, снял бы трагедию бездарности. На мой взгляд, Раскольников - глубоко бездарный человек. В этом и заключается катастрофа. Хотя в начале прошлого века Вячеслав Иванов называл его гениальным студентом, я человека, перепутавшего Наполеона со старушкой-процентщицей, склонен считать глубоко бездарным. Но это моя, не авторская, трактовка.

МН: Вы сохранили надрывную интонацию, свойственную произведениям Достоевского? Все старые советские экранизации этого автора были крайне мелодраматичны.

Светозаров:
Надрыв бывает разным. Есть театральный надрыв, а есть истинная истошность. В одном я уверен: вне зависимости от того, понравится зрителям эта экранизация или нет, она полна актерских удач. В Достоевском вообще и в этом романе в частности действительно много эмоций, но есть и Свидригайлов, спокойно идущий на смерть. Раскольников, конечно, живой нерв. В этом смысле нам повезло с Володей Кошевым, который и сам такой. В сцене убийства старухи он упал в обморок при виде фальшивой кинематографической крови.

МН: Есть мнение, что вы переиначили концовку романа.

Светозаров:
Это не так. Противоречия в трактовке финальной сцены связаны с особенностью авторского мышления, о которой я говорил: Федор Михайлович не видел того, что описывал. Я снял все по тексту: на берегу Иртыша сидят Раскольников и Соня Мармеладова. Но зритель видит отнюдь не раскаявшегося грешника, как хотелось Достоевскому, а раздавленного наказанием каторжника. Во времена Достоевского каторжников брили и клеймили. При виде бритого наголо Кошевого с остроконечным черепом, как у Дуремара, и с тяжеленными кандалами на ногах у зрителя не возникает ассоциаций с возрождением и просветлением. Иной смысл рождает сама картинка - я от себя ничего не убавил и не прибавил.

МН: Не могу поверить, что автор не видел того, о чем писал.

Светозаров:
Я готов доказать, что Достоевскому его произведения представлялись в виде театральных спектаклей. Можно пройтись по тексту романа - там есть сцены, где указано, что герой стоит спиной к зрителю! Достоевский смотрел на происходящее глазами театрального зрителя. Отсюда и преувеличенность авторских ремарок, и театральный, по сути, надрыв. Эмоции с перебором - результат зрительского опыта автора. Это же было до МХАТа, и актеры играли в совсем другой манере.

МН: Это объяснение мне кажется слишком простым.

Светозаров:
Конечно, у повышенной эмоциональности и неровности текстов Достоевского были и другие причины - нужда, бытовая и личная неустроенность, не улегшиеся страсти, тяжелая болезнь и страшный опыт смертника. Он всю жизнь ходил со следами от кандалов на ногах. Когда один задиристый студент бросил ему в запале: "Чем заслужили вы право проповедовать?" - Достоевский задрал штанину и показал ногу: "Вот этим". Человек с таким жизненным опытом не мог себе позволить спокойного, отрешенного и кропотливого писательства, которым занимался Тургенев. И православие Достоевский себе придумал, потому что стоял перед свидригайловской пустотой.

МН: А как же христианское покаяние, о котором говорится в финале?

Светозаров:
Мне бы хотелось сослаться на Михаила Михайловича Бахтина, открывшего диалогичность романов Достоевского. В отличие от романов Льва Николаевича Толстого, его книги не являются способом донесения до читателя истины, известной писателю. У Федора Михайловича каждый герой обладает собственной правдой, причем в незавершенном, открытом виде, и совокупность этих правд не равна правде автора. Поэтому мы и стремимся к Достоевскому. Его романы живут вместе с нами и видоизменяются от эпохи к эпохи. В одну эпоху людям интересен Свидригайлов, в другую - Раскольников или Порфирий Петрович. Достоевский не опровергает ни одного из своих героев. Его романы не закрыты автором. Они написаны не ради ответа на вопросы, а ради поиска истины, которую писатель искал всю жизнь и, на мой взгляд, так и не нашел.
Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
ФИЛЬМЫ

Фильм "Преступление и наказание", режиссер Дмитрий Светозаров

Суббота, 17 Ноября 2007 г. 22:19 + в цитатник

Фильм «Преступление и наказание»: наш ответ Голливуду

Опубликована: 02.11.2007 17:48:03

Режиссер Дмитрий Светозаров решил исправить историческую несправедливость - роман Достоевского, по которому снята картина, чаще переносили на экран за рубежом, чем у нас

Российский кинематограф, вслед за голливудским собратом, испытывающем кризис сюжетных идей, решил обратиться к экранизациям. Впрочем, в отличие от заокеанских коллег, перерабатывающих в сценарии комиксы, детское фэнтези, политические триллеры, автобиографии и даже журнальные статьи, отечественные сюжетостроители предпочитают, что отрадно, классику.

Так, Первый канал готовит к скорому выпуску многосерийный фильм «Преступление и наказание». Режиссер ленты Дмитрий Светозаров решил исправить историческую несправедливость - одноименный роман Достоевского чаще переносили на экран за рубежом, чем у нас. В СССР единственной экранизацией романа Достоевского стал фильм Льва Кулиджанова «Преступление и наказание» 1969 года.

По признанию Светозарова, режиссер пытался максимально соответствовать духу и букве романа. Экранизация должан получиться максимально аутентичной, для чего создатели досконально изучили текст романа и исторические материалы, чтобы воссоздать атмосферу Петербурга 1866 года.

«Когда я взялся за идею экранизации «Преступления и наказания», мне пришло осознание того, что я не имею право на авторскую трактовку этого материала. Мы крайне бережно отнеслись к тексту романа. Безусловно, есть некоторые купюры текста, но не выброшена ни одна линия, ни один мало-мальски значительный эпизод, даже сны Раскольникова будут воплощены на экране. Мне очень близок Федор Михайлович в своих попытках исследовать не просто психологию человека, а самые глубинные ее слои, я бы сказал - подполье человеческой души», - говорит Светозаров.

Даже исполнителей главных ролей создатели картины старались подбирать максимально похожих на книжные оригиналы. Играть Родиона Раскольникова доверили дебютанту в большом кино Владимиру Кошевому. Не последнюю роль в этом сыграло сходство актера с описанием Достоевского. И вообще роль студента Владимиру, имеющему два высших образования (журналистское и актерское), должна даться легко. Кроме дебютанта в картине снялись и вполне состоявшиеся звезды нашего кино: Андрей Панин, Александр Балуев, Елена Яковлева, Юрий Кузнецов.

Примечательно, что Светозаров использовал необычные приемы, чтобы заставить актеров больше раскрыться в своих ролях. Например, просил слушать давящую, депрессивную музыку перед съемками, чтобы проникнуться мрачной атмосферой романа. Или не позволял Кошевому менять костюм в перерывах между съемками: Владимир ходил в столь ветхом, оборванном сюртуке, в каком, по выражению Достоевского, «даже и привычный человек посовестился бы днем выходить». Безжалостные костюмеры настояли и на грязном белом воротничке, хотя сам актер отчаянно умолял хотя бы о чистой рубашке.

Впрочем, Светозаров и сам явил актерам пример трудоголизма. Кроме функций режиссера, Дмитрий взял на себя еще и роль продюсера ленты. Верится, что такое «совмещение» по силам Светозарову – в прошлом году он вполне комфортно чувствовал себя в обеих ипостасях, снимая сериал «Вепрь». Тоже, кстати, экранизацию. В общем, шансы на то, что из «Преступления и наказания», которое появится на экранах в конце ноября, выйдет достойное кино – крайне неплохие.

Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
ФИЛЬМЫ

Шарль БОДЛЕР_LХV. КОШКИ (Les Chats)

Суббота, 17 Ноября 2007 г. 15:42 + в цитатник

КОТЫ

Развратник чувственный и мудрости хранитель
Всегда приносят в дом в преклонные лета
Большого, зябкого, пушистого кота –
Он тоже домосед и теплоты ценитель.

Коты – философы, хотя не чужд им блуд,
Влекут их тишина и темнота ночные;
Эребу подошли б в упряжку, в пристяжные,
Но только укрощать их нрав – напрасный труд.

Свернувшись, возлежат в рисовке гордой ныне,
Как сфинксы ветхие в безжизненной пустыне,
Заснувшие в мечтах без мер и без границ.

Шерсть в искрах колдовских от вожделений страстных;
Мистически блестит сонм золотых частиц
Из глубины их глаз загадочных и властных.

(Перевод Виктора Алёкина, 16.11.2007)

Les Chats
 

Les amoureux fervents et les savants austères
Aiment également, dans leur mûre saison,
Les chats puissants et doux, orgueil de la maison,
Qui comme eux sont frileux et comme eux sédentaires.
 

Amis de la science et de la volupté
Ils cherchent le silence et l'horreur des ténèbres;
L'Erèbe les eût pris pour ses coursiers funèbres,
S'ils pouvaient au servage incliner leur fierté.
 

Ils prennent en songeant les nobles attitudes
Des grands sphinx allongés au fond des solitudes,
Qui semblent s'endormir dans un rêve sans fin;
 

Leurs reins féconds sont pleins d'étincelles magiques,
Et des parcelles d'or, ainsi qu'un sable fin,
Etoilent vaguement leurs prunelles mystiques.
 

Charles Baudelaire

 
КОШКИ

Любовник пламенный и тот, кому был ведом
Лишь зов познания, украсить любят дом,
Под осень дней, большим и ласковым котом,
И зябким, как они, и тоже домоседом.

Коты – друзья наук и сладостных забав,
Для них ни тишина, ни мрак ночной не тяжки,
Эреб избрал бы их для траурной упряжки,
Когда бы им смирить их непокорный нрав.

Покоятся они в задумчивой гордыне,
Как сфинксы древние среди немой пустыни,
Застывшие в мечтах, которым нет конца;

Крестец их в похоти магически искрится,
И звездной россыпью, тончайшей, как пыльца,
Таинственно блестят их мудрые зеницы.

(Перевод И. Лихачева)

КОШКИ

От книжной мудрости иль нег любви устав,
Мы все влюбляемся, поры достигнув зрелой,
В изнеженность и мощь их бархатного тела,
В их чуткость к холоду и домоседный нрав.

Покоем дорожа и тайными мечтами,
Ждут тишины они и сумерек ночных.
Эреб в свой экипаж охотно впрег бы их,
Когда бы сделаться могли они рабами!

Святошам и толпе они внушают страх.
Мечтая, вид они серьезный принимают
Тех сфинксов каменных, которые в песках

Неведомых пустынь красиво так мечтают!
Их чресла искр полны, и в трепетных зрачках
Песчинки золота таинственно блистают.

(Перевод П. Якубовича)

КОШКИ

Рабы седых наук и страстных вожделений
Равно скучали бы, на склоне зрелых дней,
Без кошек царственных, хранительниц огней,
Враждебных, как они, морозам и движенью.

Взалкав познания и сладострастных нег,
Они взлюбили тишь и тени ночи черной.
Коль иго перенесть могли б они покорно,
Их в упряжь бы свою взял бог подземных рек.

Задумавшись, они немеют величаво,
Как сфинксы древние на пепелищах славы,
Что забываются невозмутимым сном.

Шерсть плодовитых чресл их странно шевелится,
Вся в искрах сказочных, и золотым песком
Покраплены слегка их вещие зеницы.

(Перевод А. Ламбле)

 

КОШКИ

Чета любовников в часы живой беседы,
Задумчивый мудрец в дни строгого труда
Равно взлюбили вас: вы – тоже домоседы,
Вы также нежитесь и зябнете всегда!

И вы – друзья наук и наслаждений страстных;
Вас манит страшный мрак, вас нежит тишина;
Эреб запряг бы вас в своих путях ужасных –
Но вам в удел рабов покорность не дана.

Перенимаете вы позы сфинксов длинных,
Недвижно грезящих среди песков пустынных,
Навек забывшихся в одном безбрежном сне.

Сноп искр магических у вас в спине пушистой;
В мистических зрачках, чуть искрясь в глубине,
Песчинок тонких рой играет золотистый.

(Перевод Эллиса)

КОТЫ

Мудрец суровый и любовник ненасытный,
Равно вы любите, достигнувши годов,
Квартиры гордость, их, властительных котов,
Что, домоседствуя, пред стужей беззащитны.

Коты! Вы мудрости и похоти друзья!
Вам любы тишина и ужас полумрака;
Эреб бы взял себе их, как коней, однако
Их гордости запрячь в ярмо никак нельзя!

И горделивость поз приемлете вы, стыня,
Как сфинксы длинные в безмерности пустыни,
Как бы заснувшие в неконченых мечтах.

Чудесных искр полно в вас плодородье тела;
Частицы золота, как бы песок, в зрачках
Таинственных котов блистают без предела.
(Перевод В. Шершеневича)

КОШКИ

Ученые, влюбленные, уже изведав
Период юности, в немолодые дни
Высоко чтут котов, и зябких, как они,
И так же, как они, спокойных домоседов.

Коты – поклонники и похоти и знанья
И любят тишину и ужас темноты,
И если б не были столь гордыми коты,
Эреб их сделал бы гонцами мирозданья.

Коты заимствуют, мечтая, позы сна,
И удлиненные, и полные гордыни,
У сфинксов, грезящих в безбрежности пустыни;

Их шерсть магических и быстрых искр полна,
И в их глазах неясно, как зарницы,
Мерцают золота мистичные частицы.
(Перевод А. Лозина-Лозинского)
КОТЫ

Влюбленные и мудрые, свершая
Свой зрелый труд в течение годов,
Заводят дома зябнущих котов,
К оседлости бандитов приглашая.

Друзья познанья и любовных драк,
Коты вкушают в сумерках усладу, –
А ведь они и скакунами ада
Могли бы стать, обслуживая мрак.

Но благородный вид они приемлют
И, словно сфинксы, вытянувшись, дремлют.
И кажется, что разум их высок,

Что в их дремоте искрятся созвездья,
И сыплются, как золотой песок,
У них в зрачках мистические вести.

(Перевод П. Антокольского)

Рубрики:  СТРАНЫ/Франция
ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Шарль Бодлер
СТИХИ
КОТСКОЕ

Метки:  

Достоевский без глянца

Суббота, 17 Ноября 2007 г. 15:10 + в цитатник
Независимая газета
Макс Ляписов

Dostoevsky с нами, Dostoevsky жив!

Федора Михайловича очистили от глянца
 

Дмитрий Андреевич Достоевский измеряет московскую ауру Федора Михайловича.
Фото автора

 

К выходу книги о Достоевском в серии «Без глянца» был приурочен целый литературно-музыкальный Dostoevsky festival, прошедший в новом магазине «Букбери» на Тверской-Ямской. Основная задача организаторов, в качестве которых выступили издательство «Амфора» и Государственный литературный музей, – возрождение интереса к творчеству и личности писателя среди молодежи, а главное – попытка соскрести с фигуры Достоевского «глянцевый» налет, образовавшийся более чем за столетие с момента смерти классика, разрушить штампы, сопровождающие каждый его «выход» на академическую, театральную, телевизионную, да и любую другую современную «сцену». «Достоевский – нечто большее, чем маньяк-геронтофил с топором и фильм «Даун Хаус» – именно с этого публичного заявления организаторов и начался Dosto-fest.

Составитель книги Павел Фокин в своем выступлении подчеркнул актуальность обращения сегодня к оригинальным текстам произведений Достоевского, а не их многочисленным ремейкам и сокращенным вариантам. «К сожалению, наряду с теми, кто с преданной любовью – у нас, в России, в Европе, США, Японии – заботливо и кропотливо восстанавливал и продолжает восстанавливать правду этой удивительной жизни, каждый день и час ее, проверяя шаг и адрес, во множестве действуют разного рода и толка духовные мародеры, для которых чудо есть вовсе не чудо, а лишь сюжет для скверного анекдота», – написал он в предисловии к книге и еще раз повторил почти то же самое вслух, обращаясь к пестрой аудитории, собравшейся в магазине. Ему внимали совсем молоденькие девушки и седые старцы, некоторые из них неожиданно оказались докторами наук, серьезными, опытными «достоевистами», за плечами у которых – многие годы кропотливой исследовательской работы.

А потом было краткое и яркое выступление почетного гостя фестиваля, главы рода Достоевских Дмитрия Андреевича Достоевского, специально для участия в Dosto-fest’e выбравшегося на день из Петербурга. Он рассказал о том, что, по его мнению, аура «Москвы Достоевского» ничуть не меньше, чем аналогичная аура Северной столицы. Известно, что первые шестнадцать лет жизни Федор Михайлович провел в Москве и именно здесь формировались его детские впечатления, впоследствии нашедшие отражение в романах «Преступление и наказание», «Бесы», «Братья Карамазовы».

Затем звучали стихи и музыка. Играл Василий К и его группа «Интеллигенты»: «Достоевский с нами, Достоевский жив!» «Мы продолжатели традиций русской классической культуры. Достоевский нам близок, и мы вдохновляемся его текстами», – сказал лидер группы.

То, что Достоевский и сегодня, пожалуй, живее всех живых, да и воспринимается в своем творчестве пронзительнее многих модных современных литераторов, было ясно всем собравшимся. Спонтанные выступления из зала наряду с заранее подготовленными речами – все это хоть и напоминало некоторым образом заздравные тосты в адрес великого писателя, в отличие от многих профессиональных тусовок, где подобные вещи выглядят скучно и ходульно, на Dosto-fest’e казалось органичным.


Опубликовано в НГ Ex Libris от 15.11.2007
Оригинал: http://exlibris.ng.ru/fakty/2007-11-15/3_dostoevsky.html
Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский

Жаклин и Мишель Сенэс. «Герман Гессе, или Жизнь мага». М.: Молодая гвардия, ЖЗЛ, 2004

Понедельник, 12 Ноября 2007 г. 20:48 + в цитатник

 

Степной вервольф

Игорь Пронин  

Книга «Герман Гессе, или Жизнь мага» прокладывает дорогу в биографии создателя «Степного волка» среди йоги, огородничества и легкомысленных дамочек.

 Сразу следует предупредить: ничего особенного в этой книге о Германе Гессе, конечно же, нет. Не вскрыты новые скандальные подробности личной жизни, не найдена группа авторов, скрывавшихся за коллективным псевдонимом, писатель не оказался ни женщиной, ни нацистом, ни геем, ни инопланетянином. Любой, кто знает, как расшифровывается ЖЗЛ, ничего подобного искать в биографии Гессе не станет, и тем не менее лучше предупредить. Может, не у каждого еще имеется собрание книжек в серых переплетах – как проверишь?

Итак, в книге имеется только то, что Герман Гессе реально совершил. Личная жизнь – обычный в общем-то набор великого писателя прошлого века: попытка самоубийства в юности, угроза попасть в психушку, скандалы с родителями, гульба и пьянки, первый брак, сумасшествие жены, йога и огородничество, развод со скандалами, второй брак, гульба, пьянки и фокстроты, йога, огородничество и артрит, второй развод со скандалами, опять нечто вроде семьи…

 Настоящего самоубийства не хватает, а в целом разве вы ждали чего-то еще от нобелевского лауреата?

 Не смотрите, что на фотографиях Гессе такой скучный швейцаро-немецкий дядечка, в душе он безусловный степной волк. Но все перечисленное – лишь фон, на котором разворачивалось подлинное действо. Вот ради него-то почитателям Гессе и стоит прочесть его жизнеописание от Жаклин и Мишеля Сенэс.

Как принято у серьезных биографов, первый тост – за родителей да за бабушек с дедушками. Это они, а не сам Гессе побывали в Индии, и вовсе не за тем, чтобы приобщаться к восточной культуре, а совсем наоборот. Автор «Сиддхартхы» – потомок миссионеров. Не ставя перед собой задачи создать литературоведческий труд, биографы тем не менее вынуждены залезать и на эту территорию, не говоря уж о психоанализе. Корни – самое главное, они питали творчество Гессе всю жизнь, и всю жизнь он пытался их оборвать. Даже жаль, что, переходя к судьбе собственно писателя, супруги вынуждены поубавить поэтики и больше внимания уделять датам. Хотя порой их снова прорывает: «В бесконечной степи он смотрит сквозь горизонт взглядом волка». Безусловно, Гессе заслужил книги потолще и посмелее – он очень хорош и как литературный персонаж.

Метания от йоги к коньяку, богоборчество и богоискательство, взлеты и падения, сущая бестолковость происходящего да вдобавок две мировые войны – без всего этого ничего не написалось бы, не было бы Германа Гессе.

 Именно поевши бытия и с фарфора, и из корыта, можно приступать к «Степному волку» или «Игре в бисер», иначе получится ерунда.

 А близким гениев, видимо, просто надо тоже ставить памятники, это ведь очень тяжелая работа… «Вы – мои тюремщики, – пишет он родным. – Я хочу быть один. Дайте мне умереть, как безумной собаке». Читать эти письма целиком – значит увязнуть в бесконечно меняющемся настроении Гессе. Куда удобнее ознакомиться с цитатами, подобранными биографами для подсвечивания их собственных мыслей. Насколько Сенэсы справедливы к Гессе? А это не важно. Важно, что они его знают и любят, важно, что они имеют свое собственное мнение о переплетении его жизни и творчества, умеют это мнение подать и обосновать.

Герман Гессе – он ведь у каждого читателя свой. Вариантов полным-полно даже на фотографиях: молодой и старый, в огороде и с бокалом, с издателями и с легкомысленными на вид дамочками. В этом лабиринте биографы прочертили свой собственный маршрут и добрались-таки до выхода. Но не до вывода, что весьма похвально. Вывод – дело читателей.


Жаклин и Мишель Сенэс. «Герман Гессе, или Жизнь мага». М.: Молодая гвардия, ЖЗЛ, 2004.

 24 СЕНТЯБРЯ 13:53

 

 (396x591, 77Kb)
Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ
НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ

Дмитрий Быков. Пастернак - ЖЗЛ

Понедельник, 12 Ноября 2007 г. 18:37 + в цитатник
Дмитрий ВОЛОДИХИН

Робкий жених

О книге Дмитрия Быкова «Пастернак»

Литературную биографию Пастернака в исполнении Дмитрия Быкова ждали с нетерпением. Появлением своим она инициировала ажиотаж. Виной ли тому мнимые или, быть может, настоящие неточности автора? Смелость его в расшифровке потаенного смысла некоторых стихов Пастернака, в трактовке разбухших от воды времени узлов судьбы поэта на фоне советского карнавала? И да, и нет.

Прежде всего Дмитрий Быков – одна из ведущих фигур современной русской литературы. И если Пастернак одно время занимал престол некоронованного короля писателей и поэтов, то автор книги о нем в нынешних условиях тянет как минимум на герцога. Иными словами, имеет право рассуждать о почившем монархе почти как о равном (и подсознательно стремится дистанцию до полного равенства обнулить), а заодно взваливает на себя ответственность говорить о Пастернаке так, чтобы нынешней нашей литературе не вертеться в гробу волчком от укоризны будущих поколений.

Книге Дмитрия Быкова хватает достоинств: 900 страниц густо сверстанного текста раскрывают биографию Бориса Леонидовича в мелочах, в нюансах, касаясь подробностей, известных одним специалистам. Все сколько-нибудь заметные произведения поэта подвергаются литературоведческому анализу. Автор биографии, разъяв слова и эмоции персонажа на тысячи элементарных частиц, в определенные моменты утрачивает целостность его образа, но затем восстанавливает ее с помощью собственной поэтической интуиции. Заранее было ясно: из врат книги не выйдет просто Пастернак, Пастернак сам по себе – либо появится Пастернак быковский, либо можно будет констатировать провал. Для разговора о провале нет оснований, но реконструированная личность в полной мере наделена идеалом автора. Что ж... каждое поколение образованных людей России заново переписывает всю русскую литературу и, пока не справится с этой работой, собственного послания сформулировать не способно. Это в порядке вещей.

Большая находка Дмитрия Быкова – «зеркала», в которых отражается творчество Пастернака. Роль живых зеркал играют возлюбленные поэта, Сталин... но важнее прочих другие великие поэты эпохи: Маяковский, Цветаева, Блок, Мандельштам, Ахматова, Вознесенский. Каждый из них получил по отдельной главе. Быкову удалось создать что-то вроде коллективного портрета времени, богатого на блистательные индивидуальности. Портреты поэтов получились «концентрированными», несмотря на значительный объем каждого из них. Быков не только сравнивает: Цветаева и Пастернак, Блок и Пастернак, Ахматова и Пастернак, он вынужден, дабы сравнение получилось полнокровным, погрузиться в стиль и творческий маршрут каждого из них. Главы, посвященные Блоку, Ахматовой и Мандельштаму, в среднем по уровню даже превосходят текст, посвященный самому Пастернаку.

Свой высокий литературный статус (хоть и не равный статусу Пастернака) Быков полностью подтвердил.

***

Еще один казус белли подал автор книги, решительно и безоговорочно объявив своего героя христианином. Положим, о принадлежности Пастернака христианству и прежде Быкова спорили немало. Но в труде, вышедшем из-под пера «куртуазного маньериста», проставление знака равенства между словами «Пастернак» и «христианин» сыграло роль одного из главных мотивов, может быть, главнейшего. Настойчивость Быкова в этом вопросе и чисто интуитивный характер его аргументации будто приглашают к дискуссии...

Итак, почему Пастернак христианин?

Доводы автора книги таковы.

Допустим, факт крещения Бориса Леонидовича пребывает под вопросом. То ли нянька самовольно отнесла его в храм и там крестила, то ли никто его не крестил, но в детстве был случай, когда священник окропил его святой водой, и «...сам Пастернак ретроспективно воспринял это как крещение». Для Быкова важнее другое: «...сам Пастернак считал себя (курсив мой. – Д.В.) крещеным и мерил себя этой меркой с младенчества». Пастернак, по более определенному признанию автора книги, «не крестился, но в церкви бывал часто (особенно в детстве и юности), знал и любил православное богослужение».

У Бориса Леонидовича было «христианское ощущение жизни как бесценного подарка», «выстраданного чуда». Это было «счастье не самовлюбленного триумфатора, а внезапно помилованного осужденного... в каждой строке сияет фантастическая, забытая полнота переживания жизни». Подобное «ощущение жизни» и впрямь добрый дар христианину, естественно, присущий, но... оно может быть основано и на чисто психологических особенностях личности.

В стихах Пастернака автор книги видит образ «Бога-художника, любовно шлифующего мелочи» нашей реальности. Далее: «...каждое слово в его поздней поэзии – о Воскресении, о чаянии будущей жизни». Пожалуй, о «каждом слове» речи быть не может, автор сильно преувеличивает. Но заметнее количественного преувеличения качественное. Пастернак в жизни своей нередко грезил о «будущей жизни», да только перемена жизни окружающей в этих его грезах совершенно свободно может быть отнесена к социально-культурному плану, а не к постапокалиптическим новым небесам.

«В пастернаковской системе ценностей чудо присутствует всегда, но – здесь еще один его парадокс – темы иррационального рока здесь нет, как нет и жестоких чудес. Христианская идея воздаяния торжествует над ветхозаветной иррациональностью, справедливость – над силой». И здесь трактовка Быкова очень... непрямая, ведь «торжество идеи воздаяния» не обязательно коренится в христианском мировидении.

«У Пастернака нет... ни одного богоискательского произведения, – пишет Быков, – его герои не приходят к вере – она им дана». Да! Но насколько все это относится к самому Пастернаку?

В то же время Быков констатирует: вера Пастернака была далека от «официозности и обрядности». Это еще, пожалуй, туманный диагноз. Кто-то верит легче, кто-то крепче, люди, в конце концов, по-разному воспринимают значение таинств. Но ближе к концу книги обнаруживается более четкая формулировка: «Пастернак воспитан во вполне светской семье, до конца тридцатых остается номинально признанным советским поэтом, церковь посещает крайне редко; внешняя, обрядовая сторона христианства его как будто не занимает (курсив мой. – Д.В.)».

Что же в результате? Христианство или интеллигентская расплывчатая вера в «высшее и доброе»? Да простит меня автор книги, но больше все-таки похоже на второе.

Дело не в том, что Пастернаку осталось неведомым христианство «середы и пятницы», обрядов и смирения, «страха Божия», которому научился, например, своевольный Константин Леонтьев, окончивший жизнь иноком Климентом. Дело не в том, что христианство – путь узкий, а Дмитрий Быков пытается произвольно раздвинуть колеи пошире и впустить туда все, что представляется ему достаточно добрым и достойным. И путь-то не столь уж узок, да и сами старания Быкова постфактум окрестить множество хороших вещей (если утюг сделан на славу, почему бы не объявить его христианским утюгом?) при некоторой их наивности, по сути, исходят из доброго намерения: не ограничивать христианство тем, что живет по строгому уставу киновиальных монастырей, – света и живой пестроты в нашей вере хватает, дух святой веет где хочет.

Дело в другом. Христианство невозможно без мистического аспекта. Мало быть человеком гармоничным, добрым, любящим, порядочным. Мало не нарушать заповеди Господни. Мало войти в чистые воды христианской культуры. Мало. И даже недостаточно знать, насколько жизнь земная подчинена движениям небесных сил и знаками их воздействия испещрена. Надобно быть в христианской мистике. Каждый год Пасха напоминает о Воскресении Спасителя как о событии более важном, чем сонмы войн и революций, гибель Рима и судьба России. Каждое причастие дарит нашим артериям поцелуи веселой крови Христа. И самый добрый, умный, замечательный человек, чьими руками, быть может, Господь творит новую красоту в этом мире, стоя рядом с храмом, стоит рядом с христианством, но не в нем.

Не мне судить, куда чья душа отправится после смерти: Судья выше моего разумения сочтет, измерит и взвесит наши судьбы; пусть бы суд Его был милосердным и ко мне, и к великим поэтам советской старины, и ко всем нам, людям. Все-таки скажу: быть христианином еще не значит быть праведником и обладать талантом, но быть праведником и обладать талантом еще не значит быть христианином.

Любить Христа – не в себе, не «разлитого в мире», не прекрасную легенду, а того реального человека, в теле которого воплотился Бог-сын, страдавший за спасение наше, убитый на кресте и воскресший, – вот альфа и омега. И когда некто, зная о Христе, понимая, что есть вера, видя многие сущности, недоступные разумению подавляющего большинства людей, все же оставался до конца жизни самим собой, а в храм не вошел, на кого он похож? На пылкого жениха, пришедшего домой после венчания и свадебного пира, вставшего у дверей комнаты, где ждет его любимая невеста, в мечтаниях проведшего брачную ночь, но так и не решившегося сделать ее женой...

http://www.politjournal.ru/preview.php?POLITSID=a91f73467b521953ffb775330494f5c8&action=Articles&dirid=173&tek=6849&issue=192

Политический журнал Архив № 13-14 (156-157) / 10 мая 2007
Рубрики:  НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ/Борис Пастернак
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Фильм "Преступление и наказание", режиссер Дмитрий Светозаров

Понедельник, 12 Ноября 2007 г. 17:39 + в цитатник

ПЕРВЫЙ КАНАЛ http://www.1tv.ru/owa/win/ort5_pressa.pressa?p_pr_title_id=25472&p_date=&p_list_pagenum=1&p_search=

Суббота, 10.11.2007 11.27

Коммерсантъ-Weekend № 063

Анна Наринская

Сериальный убийца

Преступление и наказание

Преступление и наказание

Восьмисерийную картину "Преступление и наказание" должны показать на "Первом канале" до конца ноября, рекламные ролики этого фильма уже идут в эфире.

И хотя тотальное осериаливание классики стало теперь просто рядовым фактом телевизионных будней (настолько, что развешанные по всей Москве билборды с рекламой "Войны и мира" вызывают только частный интерес - кто кого играет), перспектива нового "Преступления" все же как-то по-особому волнует кровь. Потому что много в этом произведении вопросов - как выразился бы Федор Михайлович - капитальных, ужасных, диких и фантастических, мучающих сердце и ум, неотразимо требуя разрешения. И требуют они этого разрешения сегодня никак не меньше, чем раньше, - события двадцатого века сделали проблематику Достоевского необратимо актуальной, события двадцать первого только придали ей новых красок. А канонический вопрос "Тварь ли я дрожащая?", безусловно, обошел в рейтинге главных русских вопросов дежурные "Кто виноват?" и "Что делать?".

 Так что про "Преступление и наказание" интересно - как покажут самоубийство Свидригайлова? Какой прищур у Порфирия Петровича? С какой интонацией произнесет Раскольников то самое про тварь дрожащую? И вообще, каков "теперешний" Раскольников из себя?

 На последний вопрос сериал, снятый режиссером Дмитрием Светозаровым, дает зрителям ответ самый удовлетворительный: исполняющий роль Раскольникова молодой артист Владимир Кошевой - прямо-таки красавец. Причем именно такой, каким описан у Достоевского: "он был замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен". И вообще, он изображает юношу "фантастического", с "теоретически раздраженным сердцем", который "людей презирает, бледным ангелом ходит", себя и других поедом ест и почти с ума сходит вполне сносно. Хотя работа это тяжелая - сериал снят очень близко к тексту, так что первые три серии несчастному молодому человеку приходится бродить по однообразным закоулкам и беседовать самому с собой. И странно было бы пенять артисту, что ему не все время удается сделать это зрелище увлекательным для зрителя.

 Кроме внешних данных исполнителя главной роли у нового "Преступления" есть еще достоинства. Главное состоит в том, что создатели фильма не поддержали сегодняшнего тренда придавать любой картине из дореволюционной русской жизни эдакую ностальгически одухотворенную тональность, при которой что ни покажи - хоть придорожный трактир, хоть "веселый дом", - все оказывается ну очень милое. И если даже бедненько, так обязательно чистенько.

 Конечно, команде нового "Преступления" материал предоставлял особые возможности, и нельзя не признать, они ими воспользовались вполне. Зрителя постоянно тыкают носом в разнообразные свидетельства нищеты и весьма искусно кинематографически поданную грязь. Половой в трактире накладывает еду образцово грязными руками, у Раскольникова идеально сальные волосы, а практически везде и всюду ползают бройлерные мухи. На предсмертной телятине Свидригайлова они устраивают прямо-таки отвратительную мушиную свадьбу. С телятиной это, может быть, и перебор - очень уж она розовая, а мухи слишком уж тучные и черные, и слишком уж все это метафорично. Но в целом - в смысле верности тексту, в котором про главных действующих лиц так прямо и сказано, что они были "задавлены бедностью", - работает.

 Еще артист Андрей Зибров отлично играет роль Лужина. И вообще - некоторые артисты хорошо играют. Самоочевидный Андрей Панин (кому ж еще быть Порфирием Петровичем) совсем хорош в сцене "вы и убили-с", а из Юрия Кузнецова, конечно, получился очень точный Мармеладов. Зато другие артисты играют гораздо хуже, а из сцен сумасшествия и смерти Катерины Ивановны и самоубийства Свидригайлова получилось такое картинно-жалкое зрелище, что хочется отвести глаза.

 Но с фильмами, и особенно с сериалами, такое часто случается - персонажей много, не всем же хорошо играть. И такие локальные провалы принято продукции этого рода прощать. А новому "Преступлению" можно было бы простить и подавно. За верность "Петербургу Достоевского" и нежелание лакировать его "дошедших до подлости" жителей, за попытку показать темную мистику повседневной, бытовой и страшной жизни и, главное, за - как поначалу кажется - трепетное отношение к оригиналу, преданность его букве вплоть до всех фирменных достоевских косноязычностей и инверсий. За эту верность можно было бы простить даже ужасное квазицерковное завывание, которое пущено за кадром в самых патетических моментах: например, когда Мармеладов говорит "надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь молено было пойти" или когда Соня читает про воскрешение Лазаря. Если бы эта верность имела место.

 Все идет по плану вплоть до восьмой серии - в положенное время истерзавшийся вконец Родион Романович в изнеможении падает на подставленный ему полицейскими чиновниками стул и произносит: "Это я тогда убил старуху-чиновницу". Следующим кадром мы видим посыпанную снежком каторгу. У острога мнется укутанная в платок Соня в исполнении молодой артистки Полины Филоненко. Затем - перед нами Раскольников в кандалах и арестантской шапке. Его внутренний монолог строго соответствует тексту Достоевского: "Ну, чем мой поступок кажется им так безобразен? Тем, что он - злодеяние? Что значит слово „злодеяние"? Совесть моя спокойна... В таком случае даже многие благодетели человечества, не наследовавшие власти, а сами ее захватившие, должны бы были быть казнены при самых первых своих шагах. Но те люди вынесли свои шаги, и потому они правы, а я не вынес, и, стало быть, я не имел права разрешить себе этот шаг". Потом показывают, как бритого наголо Раскольникова выводят на свидание с Соней и несчастная пара печально сидит на берегу "широкой пустынной реки". Камера отъезжает. Титры.

 И никакой тебе обретенной любви Раскольникова к Соне. Никакого падения к ее ногам, никакой "зари обновленного будущего", сияющей на их лицах. И никакого Евангелия. И никакого воскресения - ни Лазаря, ни Раскольникова к новой жизни. А раз ничего этого нет, так, значит, все совсем наоборот - значит, не ошибался всю дорогу Раскольников: если ты можешь вынести свой шаг, ну, например, зарубишь топором старушку и ее слабоумную сестру, а потом, посвистывая, отправишься по своим делам, - значит, ты право имеешь. А если все-таки потом распустил слюни - место тебе в остроге. Так что из новой экранизации "Преступления и наказания" нельзя не сделать вывод, что Достоевский написал просто-напросто роман о слабаке.

 Режиссер Дмитрий Светозаров утверждает, что у него было право на такую трактовку. Эпилог "Преступления", по его мнению, написан другим языком, чем весь роман, откровенно приделан к тексту, прямо-таки притянут к роману за уши. "И вообще, - говорит режиссер, - вопрос о Боге у Достоевского сложнейший. А в теперешней псевдоправославной России он мог бы оказаться просто опасным". Тут даже возразить нечего: да, с Богом у Достоевского отношения были сложные. Да, в теперешней России про Бога говорить трудно: легко скатиться либо в мракобесие, либо в общепатриотический мейнстрим. Что все-таки не означает, что можно отрезать конец у не самого распоследнего в литературе текста и вот так запросто лишить его катарсиса просто потому, что этот конец не нравится, а катарсис кажется нелогичным. И вообще, что же это выходит: про Бога, раскаянье и обновление - опасно. А про то, что - как в итоге из этой экранизации следует - если кто не тварь дрожащая, так тот право имеет и может старушек глушить - это не опасно?

 От этого всего беспокойно как-то становится. Появляется чувство общей неуверенности: нет, не в будущности вопроса о том, оправдывает ли цель средство - на это никакие экранизации повлиять не могут, - а в том, что, оказывается, нам могут предложить в телевизионном сериале. Ведь вообще-то практика осериаливания классики так прижилась во всем мире именно потому, что надежды на то, что новые поколения будут эти толстые книги читать, мало, а именно в многосерийных телефильмах все эти истории можно подробно изложить. И как-то принято к этим сериалам по классике относиться с доверием - хотя бы в смысле грубого изложения содержания. И хоть опасений господина Светозарова по поводу неоднозначности бытования православия в сегодняшней России нельзя не разделять, но, с другой стороны, так нам и "Войну и мир" экранизируют без эпилога. Ведь пропагандировать в сегодняшней России семейные ценности и многодетность - это как-то слишком лояльно, прямо неудобно может получиться.

 

     
Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
ФИЛЬМЫ

Шарль БОДЛЕР_ХLIV. ИСКУПЛЕНИЕ (Réversibilité)

Понедельник, 12 Ноября 2007 г. 16:43 + в цитатник

ИСКУПЛЕНИЕ

Мой ангел радостный, ты знаешь о печали,
Позоре и стыде, рыданье и тоске,
И трепете в ночи, когда ты в тупике,
А страх сжимает грудь, как обручи из стали?
Мой ангел радостный, ты знаешь о печали?

Покорный ангел мой, когда-нибудь ты злился,
В слезах отчаянья, сжимая кулаки;
И в сердце кротком месть, всей сути вопреки,
Одерживала верх, как будто бес вселился?
Покорный ангел мой, когда-нибудь ты злился?

Мой ангел полный сил, терзался от горячки?
Страдальцев видел ты, бредущих в лазарет:
За стенку держатся, неяркий солнца свет
Поймать пытаются их губы, все в болячках?
Мой ангел полный сил, терзался от горячки?

Прекрасный ангел мой, искал ли ты морщины,
Приметы старости, со страхом угадать
В глазах поклонника, привыкших угождать,
Лишь жалость скрытую, а не любовь мужчины?
Прекрасный ангел мой, искал ли ты морщины?

Мой ангел солнечный, несущий свет в ненастье!
Чтоб чресла, как Давид замёрзший, разогреть,
Ни ласки, ни тепла я не прошу, заметь;
Даруй молитву мне и хоть немного счастья,
Мой ангел солнечный, несущий свет в ненастье!

(Перевод Виктора Алёкина, 12.11.2007)

Réversibilité
 

Ange plein de gaieté, connaissez-vous l'angoisse,
La honte, les remords, les sanglots, les ennuis,
Et les vagues terreurs de ces affreuses nuits
Qui compriment le coeur comme un papier qu'on froisse?
Ange plein de gaieté, connaissez-vous l'angoisse?
 

Ange plein de bonté, connaissez-vous la haine,
Les poings crispés dans l'ombre et les larmes de fiel,
Quand la Vengeance bat son infernal rappel,
Et de nos facultés se fait le capitaine?
Ange plein de bonté connaissez-vous la haine?
 

Ange plein de santé, connaissez-vous les Fièvres,
Qui, le long des grands murs de l'hospice blafard,
Comme des exilés, s'en vont d'un pied traînard,
Cherchant le soleil rare et remuant les lèvres?
Ange plein de santé, connaissez-vous les Fièvres?
 

Ange plein de beauté, connaissez-vous les rides,
Et la peur de vieillir, et ce hideux tourment
De lire la secrète horreur du dévouement
Dans des yeux où longtemps burent nos yeux avide!
Ange plein de beauté, connaissez-vous les rides?
 

Ange plein de bonheur, de joie et de lumières,
David mourant aurait demandé la santé
Aux émanations de ton corps enchanté;
Mais de toi je n'implore, ange, que tes prières,
Ange plein de bonheur, de joie et de lumières!
 

Charles Baudelaire

Вы, ангел радости, когда-нибудь страдали?
Тоска, унынье, стыд терзали вашу грудь?
И ночью бледный страх... хоть раз когда-нибудь
Сжимал ли сердце вам в тисках холодной стали?
Вы, ангел радости, когда-нибудь страдали?

Вы, ангел кротости, знакомы с тайной злостью?
С отравой жгучих слез и яростью без сил?
К вам приводила ночь немая из могил
Месть, эту черную назойливую гостью?
Вы, ангел кротости, знакомы с тайной злостью?

Вас, ангел свежести, томила лихорадка?
Вам летним вечером, на солнце у больниц,
В глаза бросались ли те пятна желтых лиц,
Где синих губ дрожит мучительная складка?
Вас, ангел свежести, томила лихорадка?

Вы, ангел прелести, теряли счет морщинам?
Угрозы старости уж леденили вас?
Там в нежной глубине влюбленно-синих глаз
Вы не читали снисхождения к сединам?
Вы, ангел прелести, теряли счет морщинам?

О, ангел счастия и радости, и света!
Бальзама нежных ласк и пламени ланит
Я не прошу у вас, как зябнущий Давид...
Но, если можете, молитесь за поэта
Вы, ангел счастия и радости, и света!

(Перевод Инн. Анненского)

 

 

 

ВОЗВРАТИМОСТЬ

Ангел, радостный Ангел, ты знаешь ли муки,
Безнадежность рыданий и горький позор,
Страх бессонных ночей и томление скуки,
И безжалостной совести поздний укор?
Ангел, радостный Ангел, ты знаешь ли муки?

Ангел добрый, ты знаешь ли злобу слепую,
Руки сжатые, слезы обиды в глазах,
В час, как Месть, полновластная в наших сердцах,
Адским зовом встревожит нам душу больную?
Ангел добрый, ты знаешь ли злобу слепую?

Ангел, полный здоровья, ты знаешь больницы,
Где болезни, как узники, шаткой стопой
В бледном сумраке бродят по стенам темницы, –
Ищут мертвые губы их луч золотой?
Ангел, полный здоровья, ты знаешь больницы?

Язвы оспы ты знаешь ли, Ангел прекрасный,
Близость старости мертвой и мерзостный миг,
Коль во взорах, где взор опьяняется страстный,
Ты нежданно предательства жажду постиг?
Язвы оспы ты знаешь ли, Ангел прекрасный?

Ангел полный сиянья и счастьем богатый,
Царь Давид умолял бы, в час смерти любя,
Чтоб его воскресили твои ароматы;
Я же только молитвы прошу у тебя,
Ангел полный сиянья и счастьем богатый!

(Перевод Эллиса)

ИСКУПЛЕНИЕ

Беспечный ангел мой, гнетут ли вас печали,
Раскаянье и стыд, рыданья и тоска,
И ночь бессонная, и ужас, чья рука
Сжимает сердце вдруг? Такое вы встречали?
Беспечный ангел мой, гнетут ли вас печали?

Душевный ангел мой, гнетет ли вас досада,
Обида, гнев до слез, до сжатых кулаков,
И мстительный порыв, чей самовластный зов
На приступ нас влечет, в беспамятство разлада?
Душевный ангел мой, гнетет ли вас досада?

Цветущий ангел мой, гнетут ли вас недуги?
У госпитальных стен и у тюремных врат
Встречали вы бедняг, бредущих наугад
И под скупым лучом дрожащих, как в испуге?
Цветущий ангел мой, гнетут ли вас недуги?

Прекрасный ангел мой, гнетут ли вас морщины
И призрак старости, и затаенный страх
Прочесть сочувствие у ближнего в глазах,
Узреть, какую боль скрывают их глубины?
Прекрасный ангел мой, гнетут ли вас морщины?

 


Мой ангел радостный, мой светоносный гений!
Возжаждал царь Давид, почти окоченев,
Согреться на груди прекраснейшей из дев,
А я прошу у вас лишь благостных молений,
Мой ангел радостный, мой светоносный гений!

(Перевод А. Ревича)

ВОЗВРАТИМОСТЬ

Веселья Ангел! Ты знаком ли с грустью тяжкой,
С рыданьем, со стыдом, с укором и тоской,
С безмерным ужасом, который в час ночной
Терзает сердце нам, как комкают бумажку?
Веселья Ангел! Ты знаком ли с грустью тяжкой?

Ты, Ангел Кротости, знавал ли приступ гнева,
Кулак, протянутый во тьму, и слезы зла,
Когда в начальники себя произвела
Над нами Месть, трубя подземные напевы?
Ты, Ангел Кротости, знавал ли приступ гнева?

Здоровья Ангел! Ты знавал ли Лихорадки,
Что, как изгнанники, вдоль стен госпиталей
Бредут усталою походкою своей
И, губы искривив, луч солнца ищут краткий?
Здоровья Ангел! Ты знавал ли Лихорадки?

О Ангел Красоты! Знавал ли ты морщины,
Угрозу старости и муку прочитать
В глазах, что с жадностью привык твой взор впивать, –
Лишь сострадания сокрытые кручины?
О Ангел Красоты! Знавал ли ты морщины?

О Ангел Радости, несущий свет и счастье!
Пред смертью царь Давид тебя бы умолял,
Чтоб запах твой ему здоровье даровал;
Я ж у тебя прошу молитвы и участья,
О Ангел Радости, несущий свет и счастье!

(Перевод В. Шершеневича)

ОТРЕЗВЛЕНИЕ

Ангел веселья, знакомо ль томленье тебе,
Стыд, угрызенье, тоска и глухие рыданья,
Смутные ужасы ночи, проклятье судьбе?
........................................................................
Ангел веселья, знакомо ль томленье тебе?

Ненависть знаешь ли ты, белый ангел добра,
Злобу и слезы, когда призывает возмездье
Вспомнить былое, над сердцем царя до утра?
В ночи такие как верю в страдания месть я!
Ненависть знаешь ли ты, белый ангел добра?

Знаешь ли, ангел здоровья, горячечный бред?
Видишь, изгнанники бродят в палатах больницы,
К солнцу взывая, стремясь отрешиться от бед...
Чахлые губы дрожат, как в агонии птицы...
Знаешь ли, ангел здоровья, горячечный бред?

Ангел красы! ты видал ли ущелья морщин,
Старости страх и уродство, и хилость мученья,
Если в глазах осиянных ты встретишь презренье,
В тех же глазах, где ты раньше бывал паладин?
Ангел красы! ты видал ли ущелья морщин?

Радости, света и счастья архангел священный,
Ты, чьего тела росой обнадежен Давид,
Я умоляю тебя о любви неизменной!
Тканью молитвы твоею да буду обвит,
Радости, света и счастья архангел священный!

(Перевод Игоря Северянина)

ОБРАТИМОСТЬ

Мой ангел, знаете вы, как вверяться благу,
Когда тоска и стыд свирепей палачей
В немом отчаянье мучительных ночей
Готовы сердце смять и скомкать, как бумагу?
Мой ангел, знаете вы, как вверяться благу?

Мой ангел, знаете в блаженстве вашем рану,
Когда сжимается кулак от желчных слез,
А месть бессильная средь застарелых грез
Уподобляется седому капитану?
Мой ангел, знаете в блаженстве вашем рану?

Мой ангел, знаете, как хворь грозит здоровью,
И как сменяется ознобом адский жар,
И смотрят в ужасе больничных жертвы чар
На солнце, стынущей окрашенное кровью?
Мой ангел, знаете, как хворь грозит здоровью?

Мой ангел, знаете, как старятся ланиты
И сострадание в глазах читает взор,
Лишь восхищение встречавший до сих пор,
И, очевидно, нет от этого защиты.
Мой ангел, знаете, как старятся ланиты?

Мой ангел, вестница неведомого рая,
Стареющий Давид к тебе бы мог прильнуть,
Смерть неизбежную пытаясь обмануть,
А я молитв твоих просил бы, умирая.
Мой ангел, вестница неведомого рая!

(Перевод В. Микушевича)

Рубрики:  СТРАНЫ/Франция
ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Шарль Бодлер
СТИХИ

Метки:  

Мои стихи

Понедельник, 12 Ноября 2007 г. 15:37 + в цитатник

Будущее черно,
Но от людей, а не
От того, что оно
Черным кажется мне.
И. Бродский

Тихо звучит гобой,
В окнах черным-черно.
Надо бороться, но
С детства противен бой.

Можно играть с судьбой,
Звёзды искать в окне,
Но невозможно не
Быть мне самим собой.

Видно, программный сбой,
А не моя вина,
Если наткнулся на
Стену, и бью отбой.

12.11.2007

Рубрики:  СТИХИ

Фильм "Преступление и наказание", режиссер Дмитрий Светозаров

Воскресенье, 11 Ноября 2007 г. 05:22 + в цитатник

http://www.moscor.ru/literatura/telezriteljam_prisnjatsja_sny_raskolnikova/?action=print

26.10.2007

Телезрителям приснятся сны Раскольникова

Сериал захватили питерские

 

Дмитрий Светозаров: не боюсь повернуться спиной к такому Раскольникову

 

В ноябре на Первом канале покажут новый многосерийный художественный фильм «Преступление и наказание». Его съемки завершились в прошлом году и были приурочены к 140-летию романа Достоевского, но по форс-мажорным обстоятельствам премьеру отложили на год.

Картина сделана в жанре реализма. Она даже снята полностью на питерском материале. И режиссер Дмитрий Светозаров, и большая часть актеров – коренные санкт-петербуржцы. В роли Раскольникова – дебютант Владимира Кошевой, его сестру Дуню сыграла Катя Васильева, а Соню Мармеладову – Полина Филоненко. Более зрелых персонажей играли соответственно более известные актеры: Мармеладов – Юрий Кузнецов, Лужин – Андрей Зибров, Лебезятников – Сергей Бехтерев. Из москвичей в фильме заняты Андрей Панин (Порфирий Петрович), Александр Балуев (Свидригайлов), Елена Яковлева (мама Родиона Раскольникова).

Музыку к фильму написал Андрей Сигле, известный по сотрудничеству с группами «Кино», «Алиса», «Наутилус Помпилиус» и Борисом Гребенщиковым.

Главной сложностью для создателей фильма был поиск «натуры». Режиссер хотел непременно передать атмосферу Петербурга середины позапрошлого века, но найти подходящие места в полностью перестроенном городе сейчас невозможно. Потому самые важные для сюжета объекты создавались с помощью компьютерных технологий.

В целом же телефильм максимально сохранил сюжет романа. Дмитрий Светозаров объясняет это тем, что сегодня молодежь познает классику только посредством телевидения.

– Я понимал, что не имею право на авторскую трактовку такого материала, – говорит режиссер. – Я пытался прочитать вместе со зрителями весь роман, страницу за страницей. Мы крайне бережно отнеслись к тексту. Безусловно, есть некоторые купюры, но не выброшена ни одна линия, ни один мало-мальски значительный эпизод. Даже сны Раскольникова будут воплощены на экране.

Елена Арбузова

Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
ФИЛЬМЫ

Книжная полка_Достоевский - новая серия фотографий в фотоальбоме

Суббота, 10 Ноября 2007 г. 16:51 + в цитатник
Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
ФИЛЬМЫ

Мои стихи

Суббота, 10 Ноября 2007 г. 12:35 + в цитатник

Автору юмористических

стихов о Ф. М.

С приятной улыбкой он думал: "Пора!
Растет напряженье меж нами!"
И он ухватил рукоять топора,
Который скрывал под штанами.
Евгений Туганов

Наверно, Родион и Фёдор схожи,
И шутка юмора, конечно же, нужна.
Но вот простой вопрос: какого он рожна
В портки топор вложИл? Иль всё же влОжил?

Обычно деньги мы иль что другое
- По Маяковскому - храним в своих штанах
(Перечислять не буду, хоть и не монах).
Прошу: оставь Михалыча в покое!

Нести легко со смехом ахинею:
В романе у Раскольникова - буду тля! -
Под левой мышкой изнутри была петля
Для топора. Но можно всунуть шею...

9.11.2007

Рубрики:  СТИХИ

Мои стихи

Суббота, 10 Ноября 2007 г. 12:27 + в цитатник

***
В груди звучит любви тамтам.
Отравлен жгучей страсти ядом,
Хожу за нею по пятам
И пожираю жадным взглядом...
Завидую ее котам:
Лежать и ночью могут рядом.

9.11.2007

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Померанц Г. С. Открытость бездне: Встречи с Достоевским

Четверг, 08 Ноября 2007 г. 23:32 + в цитатник
Померанц Г. С.
Открытость бездне: Встречи с Достоевским
М.: РОССПЭН. - 352 с.

Серия статей о Достоевском, тематически и внутренне объединенная интересом к философскому, экзистенциальному смыслу творчества писателя, создавалась автором на протяжении полувека, а многие идеи начали продумываться еще раньше. Достоевский для Г.С. Померанца вписан прежде всего не в историю литературы, а в историю собственной жизни: Достоевский объяснял мне меня самого - и я в себе заново постигал его pro и contra и пытался пройти сквозь них по-своему и, по-своему сводя концы с концами, как-то понимал Достоевского... Идея, которая ушибла меня, была идеей бесконечности (С. 9). Это относится еще к 1938 году, к годам студенчества. Легко догадаться, что человек, ушибленный идеей такого рода, не мог в указанные и последующие годы вписаться в официальный и благополучный круг коллег, не мог сделать творчество Достоевского дежурной академической темой исследования.

Дальнейшие события - часть личной, но и не только личной биографии: отстранение от аспирантуры в конце тридцатых, разборки следователя спустя десять лет по поводу антисоветской подоплеки давней курсовой, уничтожение фрагментов несостоявшейся диссертации Направление Толстого и Достоевского в пятидесятых годах как документа, не относящегося к делу , невозможность публиковаться и наконец - уход в востоковедение.

Достоевский по сути дела на многие десятилетия стал частной, но от этого не менее значимой темой. Померанц развивает ее свободно и без оглядки на достоевсковедение (хорошее или плохое). Он пишет не для профессионального читателя, ему ближе по жанру эссе, опыты . Он не анализирует произведения, а размышляет о философии, жизни сквозь Достоевского, в присутствии Достоевского, вместе с Достоевским.

Померанцу важно умение Достоевского задавать вопросы. Вопросы, на которые по определению не может дать ответ человеческий разум. То же свойство он ценит и у Толстого. Но Толстой, в отличие от Достоевского, старался все-таки в конечном счете дать ответ и этим все портил, поскольку рациональным способом добытые ответы всегда меньше вопросов, опрокинутых в метафизические глубины жизни. С точки зрения автора, Тютчев, Достоевский, Толстой - три имени, обозначившие в литературе важнейшее направление, в русле которого ставились величайшие религиозные и философские вопросы, выводящие русскую литературу далеко за собственные пределы. Тютчев впервые соединил внешнюю космическую бездну, открывшуюся Ломоносову ( открылась бездна звезд полна ), и внутреннюю бездну, разверзшуюся в душе героев Достоевского.

Размышляя о подходах к метафизическим вопросам, Померанц пишет: Есть три способа приближения к вечности, или к глубине, или к Богу. Первый - это невозможность жить в мире разума без прикосновения к сверхразумному. Невозможно жить не только в мире здравого смысла, или позитивной науки, или материалистической философии. Кьеркегор не мог жить в мире гегелевского разума. Иов не мог жить в мире богословского разума... Эту невозможность лучше всего выражает открытый вопрос. Второй уровень - неожиданное взрывное чувство сверхразумной реальности. Иногда оно приходит после сосредоточенной жизни с открытым вопросом. Третий уровень - устойчивый контакт со сверхразумным, божественным, парение в духе. Без всяких путей. Без всяких вопросов. Мир, увиденный с птичьего полета, оказывается гармоничным и прекрасным. Как рублевская Троица... В русской литературе достигнут только первый и второй уровень (С. 306). И далее: Созерцать вопрос как вопрос, не подменяя его ответом - вот высшая ценность и литературы, и человеческого сознания как такового.

В этом контексте понятно, что автора совершенно не устраивают извлеченные из романов и приписанные Достоевскому положительные ответы на мучительные вопросы: можно ли смириться со смертью? (Ипполит), можно ли смириться с процентом жертв прогресса, если в процент включить Сонечку и Дуню? (Раскольников), если Бога нет, то как может человек немедленно не стать на его место? (Кириллов), какая гармония может оправдать страдания детей? (Иван Карамазов) и так несть числа. Ответам, извлеченным из опыта Сони Мармеладовой, Зосимы, Макара Долгорукова и подобных героев, Померанц не доверяет, поскольку в них он тоже склонен видеть уловки разума, подготовленного богословием.

Наиболее интересны автору герои, способные ставить неразрешимые вопросы, развязывать глубинные силы, обваливающие пласты, преграждающие путь внутрь личности, открывающие то, что раньше человек не знал, но что становится сутью его жизни. В статье О внутренней структуре романа Достоевского автор предлагает своеобразную классификацию героев, исходя при этом из гипотетической структуры космоса с горизонталью и вертикалью как он мыслился (по мнению Померанца) Достоевским. Исчерпавших себя героев, соскользнувших в бездну, Померанц условно называет героями ада (например, Свидригайлов, Смердяков), героев, находящихся в точке между небом и адом, отшатывающихся от бездны, - героями чистилища (Раскольников, Иван Карамазов).

Интересна даже не сама эта классификация (она слишком зыбка из-за метафоричности основы), интересны те наблюдения, которые сделаны на ее основе по поводу внутренней композиции романов. Так, например, говоря о вертикальном диалогизме , Померанц точно подмечает тройственность диалогов: в разговоре героев с глазу на глаз третьим непременно мыслится либо Христос, либо дьявол. В этом контексте можно выделить у Достоевского героев-исповедников: стоит появиться Алеше или Мышкину, как тут же собеседник испытывает потребность исповедаться, причем в почти церковном смысле (когда человек предстоит перед Богом). Не менее часто и единство в дьяволе , когда встречается герой колеблющийся - герой чистилища с героем ада , играющим роль соблазнителя (Смердяков с Иваном Карамазовым, Свидригайлов с Раскольниковым). Композиционно сюжетная ситуация выглядит примерно так: умом герой чистилища , амбивалентный герой, выбирает ад. Однако тут он сталкивается с героем ада , завязывается борьба, и в решающий момент герой ада проигрывает, кончает с собой, а герой чистилища отшатывается от бездны, в чем ему помогает добрый ангел (Соня, например). Можно сказать, что дьявол входит путем ума, а Христос через сердце. Померанц пишет: Видимо, в мифологии Достоевского на каждой ступени в ад стоит ангел, готовый протянуть руку... Так же, как на каждой ступеньке в рай - дьявол, готовый подставить ножку (С. 95).

Нельзя не согласиться с мыслью автора о том, что все написанные романы представляют собой некие проекции одного романа, не написанного и принципиально не поддающегося написанию. Замысел Жития великого грешника , возможно, и есть тот замысел, который осуществлялся лишь частично в том или ином романе. Невоплотимость замысла здесь - в неразрешимости поставленных вопросов.

Можно было бы сказать, что книга Померанца адресована прежде всего тем, кого интересует философская проблематика романов Достоевского. Но безупречной гладкости этой фразы мешает напряженность стиля и строя книги. Автор, по примеру многих, не излагает философско-религиозную проблематику . Он проблематизирует само философствование как вид человеческого познания, оставляя в итоге самое ценное - вопросы. Именно в этом мыслительном пространстве и происходят встречи с Достоевским .


Печерская Т.И., 2007-11-01
book_198 (198x300, 13Kb)
Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
БИБЛИОТЕКА

Полушин В. Л. Николай Гумилёв: Жизнь расстрелянного поэта

Четверг, 08 Ноября 2007 г. 23:21 + в цитатник
Полушин В. Л.
Николай Гумилёв: Жизнь расстрелянного поэта
Год издания: 2006
М.: Молодая гвардия, 2006. - 752 с. ("Жизнь замечательных людей")

Вот заходишь в книжный магазин, видишь новый жэзээлкин "кирпич" про какого-нибудь знаменитого и еще совсем недавно запрещенного или полузапретного автора серебряного века - и - ах! - сердце ёкает в животе. Причем дважды. Первый раз: ах, Гумилёв! Второй: ого-го, 700 рублей, однако!.. "А мы вам скидочку!.." - ласково шепчут мудрые, как змий, продавцы. Вот уже и не 700, а 630. И лезешь в кошелек, и расплачиваешься, лишая себя на две недели нормальных обедов: искусство любить книгу требует жертв. И приносишь, отогревая за пазухой, этот "кирпич" домой, и, отругиваясь от домашних, запираешься в своей комнате, и закуриваешь (как говорил о своем герое Ромен Роллан: ему гораздо проще было обойтись без еды, чем без табака), и погружаешься в чтение.

И автор - поэт! - "издалека заводит речь", и пока его речь не доходит до дела, ты счастлив: не напрасно лишил себя обедов на две недели. Но вот происхождение будущего начальника не одного поэтического цеха установлено, "индейское" детство под присмотром папы - судового врача и замечательнейшей из мам пройдено, вот появляется директор царскосельской гимназии, поэт Иннокентий Анненский, и вслед за ним гимназистка Аня Горенко, вот малоодаренный герой (о, из таких-то бездельников и двоечников чаще всего вырастают именно поэты!) берет в руки перо - и ты постепенно начинаешь о тех самых обедах задумываться: уж не напрасны ли твои лишения. Сама себя унтер-офицерова жена?.. И к исходу первой трети книги ты совершенно уверяешься: точно, сама себя! Но, естественно, дочитываешь - все-таки как-никак 630 рублей, а с другой стороны - отчет-то все равно придется писать. Отчет следует ниже.

***

Владимир Леонидович Полушин - поэт, как сказано в издательской аннотации к книге, кандидат филологических наук и крупный специалист по Гумилеву, лично знавший второго сына поэта, Ореста Николаевича Высотского. Полушин - автор множества статей о жизни и творчестве своего кумира, составитель первого в нашей стране сборника гумилёвской прозы, автор книги "Гумилёвы. 1720 - 2000. Семейная хроника". По идее, огромный биографический том "Жизнь расстрелянного поэта" должен донести до читателя эту жизнь в подробностях. Что, действительно, имеет место. Но ведь хроника посвящена поэту, и автор ее сам поэт, а еще ж и филолог, и, стало быть, читатель вправе ожидать не только подробного рассказа о жизни, но и не менее подробного рассказа о стихах. Не так ли?

А вот не так. То есть стихи, конечно же, цитируются, даже и в изобилии. Но цитируются лишь с одной целью - подтвердить биографические перипетии. А недурно было бы и проанализировать филологу лучшие из них. Тем более что таковых в творчестве Николая Степановича, превосходного организатора, умелого версификатора, одержимого стихолюба, то есть подлинного ученика Брюсова, - совсем немного. Предвижу возмущенные возгласы гумилёвофилок, но, следуя Блоку, упреждаю: мы не институтки! В противостоянии Блока и Гумилёва - Моцарта и Сальери русской поэзии ХХ века - для меня выбор кумиром последнего немыслим. Хотя потрясающее упрямство Николая Степановича (как-никак овен!), буквального из ничего сделавшего себя поэтом, не может не вызывать уважения (каковое, однако, далеко не всегда восходит в любовь). Хотя железная последовательность однажды выбранному пути к неизменным идеалам (муза, мужество, учитель, государь - пожалуй, именно в таком порядке) не может не восхищать.

Попыток поэтического анализа В. Полушиным совершено на 752 страницах от силы три-четыре. Удачных среди них, увы, нет ни одной. И это удивляет куда больше, чем, например, органическая нелюбовь автора к Ахматовой, которая, оказывается, виновата во всех бедах, пережитых ее нелюбимым мужем. Именно она, бражница и блудница, она - давайте называть вещи своими именами, к чему в последней трети своего труда приходит и долго сдерживавшийся Владимир Полушин, - юдофилка и едва ли не инородка, подталкивала поэта к отчаянным и опасным поступкам, зная его характер, заставляла понапрасну идти на риск. Следует думать - и из постели в постель, в поисках достойной замены. Читаешь и думаешь: не диктовал ли Полушину Лев Николаевич Гумилёв? У последнего, конечно, были причины обижаться на мать, но есть ли они у нашего поэта и филолога?

С другой стороны, согласись В. Полушин с очевидной истиной - беда Гумилёва в том, что никогда не любившая его как мужчину и многократно о том честно заявлявшая ему в лицо Анна Андреевна была ко всему много-много талантливее мужа как поэт - автору биографии пришлось бы придумывать для своего труда иную, не отвечающую его собственной органике концепцию. А это нелегко. Гораздо проще, очень по-русски, найти виноватого.

Его, виноватого... - да много их в книжке. Помянутые уж Анна Андреевна с Александром Александровичем, Кириенко-Волошин Масимилиан опять же Александрович с блядовитой своей подружкой Елизаветой Черубиновной, злобный зоил похлеще Буренина - Борис Садовской, разумеется, Бланк-Ульянов Владимир Ильич с козлобородым Феликсом Эдмундовичем, не говоря там о всех и всяческих Аграновых-Якобсонах. Нет, не подумайте, до "молодогвардейско-современниковской" зоологии дело здесь не доходит - все же не конец 80-х, иные теперь времена. Но сероводородом потягивает!..

Хотелось бы верить, что всё - от одной, но пламенной страсти автора к герою. Однолюбие, верность - дело хорошее, но порой смешное. Например, когда автор заявляет (так, во всяком случае, можно его понять), что в русской поэзии было три великих поэта: Пушкин, Лермонтов и... Гумилёв. Например, когда автор многократно дает понять, приводя стереотипные дарственные надписи Блока на книжках, презентованных им Гумилёву, и для сравнения - "творческие" ответы Гумилёва Блоку: в первом случае - любезность вынужденная, чистое следование этикету. Но простите, господа, как еще мог относиться последовательный символист к штрейкбрехеру: это ведь не Блок придумывал новый "изм", а именно Николай Степанович. Или, например, когда автор пишет: "Теперь Гумилёва знает весь мир", не уточняя почему. А ведь вряд ли из-за стихов, думается, скорей - потому что расстреляли. Или - когда выдумывает нелепейшее происхождение "Василия Тёркина" от "Записок кавалериста". И еще множество подобных примеров можно было бы здесь привести, но, думаю, и этих достаточно, дабы усомниться, что всё - от одной лишь любви.

У любви есть два пути: к любви и к ненависти. Первый - тернист и, в конечном счете, безысходен, как сама человеческая жизнь. Но только на этом пути пишущего сопровождает муза, только на этом пути ему даруется Беатриче. Второй путь проще, а куда приводит - всем известно. Боюсь, что в слепой страсти к поэту Гумилеву, в этой книге поэт и филолог Владимир Леонидович Полушин выбрал дорогу не к храму.

***

А теперь необходимо сказать и добрые слова - в какой-то части книга их также заслуживает. Прежде всего, "Жизнь расстрелянного поэта" - добросовестная, подробная и фактологически точная работа, в которой жизнь Гумилёва расписана не то что по годам, но порой и по дням. Далее, очень хороши те главы труда, что построены непосредственно на гумилёвской прозе: об африканских путешествиях и участии поэта в сражениях 1914-1915 гг. Достаточно живо и толково представлены дуэльная история с Волошиным, парижские (но не лондонский) вояжи, критическая и вообще журнальная деятельность Николая Степановича, наконец, предвоенная и (в меньшей степени) послереволюционная литературная атмосфера, а также история гибели поэта, рассказывая о которой, Владимир Полушин доказательно разоблачает многие прекраснодушные мифы, в том числе о горьковских и ленинских попытках спасти осужденного к расстрелу (о страницах, посвященных происхождению и детству, я уже говорил выше). Достаточно точно подобраны, проанализированы и охарактеризованы наиболее ценные, в том числе и редкие мемуарные свидетельства, критические отклики современников на прижизненные издания книг Гумилева. В этом плане жэзээловская биография, несомненно, имеет немалую ценность для рядового читателя, не знакомого с собственно литературоведческими трудами, а равно и с более ранними биографическими очерками, например, П.Н. Лукницкого.

Однако, как представляется, всего этого недостаточно (а кое-чего, наоборот, избыточно) для издания в популярной и, по нынешним временам, немалотиражной серии "Жизнь замечательных людей", направленной прежде и более всего на искоренение ликбеза (так было и при павленковском первом, и при горьковском втором ее начале, так, конечно же, должно быть и ныне) среди юношества и в помощь педагогам. Именно эта серия требует от авторов биографий объективности, пусть даже и в ущерб концептуальности, творческого разбора произведений героя очередной биографии по существу, сдержанности в проявлениях своих страстей, особенно негодования, наконец, уважения к тем, кто окружал героя, был его товарищем или соперником. Ведь всё это были когда-то такие же живые люди, как и воспеваемый герой, а в данном случае - люди, ничуть не уступающие ему ни талантом, ни характером, ни масштабом личности.

И еще одно соображение, под конец. Мне думается, что как бы ни были дьяволоподобны большевики, сколь бы страшной ни представлялась нам теперь революция, не стоит все же авторам серьезных книг, выпускаемых серьезными издательствами, уподобляться истеричным эскападам иных барынек-сочинительниц, по делу и без дела восклицающих: "Ленин! Боже, как я его ненавижу!" Что-то же толкало страну к переменам, если вся культурная Россия, за исключением, может быть, действительно одного лишь Гумилева, в течение целого (и какого!) столетия эту самую революцию призывала и готовила, не щадя ни положений, ни репутаций, ни даже самих животов.

И коль скоро вместе с цензорами отменили мы и редакторов, может быть, пишущим монографии поэтам и стихи - филологам, следует взращивать в себе и третью творческую ипостась - именно редактора? Обладай он таковой сутью, вряд ли В.Л. Полушин закончил бы пудовую биографию великого - не скажу поэта - мастера стиха настолько уж далекими от гумилевских требований к начинающим поэтам строчками собственного сочинения:

Ни креста, ни могилы,

Лишь трава-мурава,

Но полны страшной силы

Золотые слова!

Воистину, страшная это сила - слепая любовь.

Распопин В. Н., 2007-11-01

http://bookoliki.gmsib.ru/index.php?resource=10006&book=276

 (417x597, 56Kb)
Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ
СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК

Быков Д. Л. Борис Пастернак

Четверг, 08 Ноября 2007 г. 23:06 + в цитатник
Быков Д. Л.
Борис Пастернак
Год издания: 2006
М.: Молодая гвардия. - 894 с. ("Жизнь замечательных людей")

Прежде всего скажу, что последующий текст не есть рецензия. Это, скорее, своего рода "летние заметки о зимних впечатлениях", или почти неоформленные мысли по поводу явления, во всех смыслах, по-моему, выходящего за рамки обыденного. Популярный романист, публицист и поэт написал великолепный, многократно превосходящий его достижения в прочих литературных жанрах филологический роман-метафору, в одночасье ставший бестселлером. Так как же можно короткий рассказ о нем вместить в рамки традиционной рецензии?

Однако надо с чего-то начинать и неоформленные мысли. С того ли, что привлекавшая интерес и в советские времена, неизменно поставлявшие на книжный рынок сотни и тысячи барабанных биографий скучнейших наших и не наших революционеров, а в последние годы, за отсутствием соцзаказа на такие глупости, интересная как никогда "молодогвардейская" книжная серия "Жизнь замечательных людей" родила, наконец, книгу, которую поистине нельзя не прочитать? И это - в наше-то время и необязательного чтения и не обязывающей к чтению литературы!.. С того ли, что книга Дмитрия Быкова, заслуженно, кстати, получившая пару месяцев назад премию "Национальный бестселлер", недвусмысленно свидетельствует: несмотря ни на что русская литература еще жива, новое писательское поколение смогло наконец предъявить билет на вход в литературу, изготовленный таки не в постмодернистской типографии?

И то, и другое - с подлинным верно. Как ни относись к выходящим еще время от времени в жэзээлке конъюнктурным сочинениям, например, про ныне действующего московского генерал-губернатора Громова, или ностальгическим причитаниям по поводу давно почивших в бозе, но для кого-то же, однако, никак не забываемых Косыгиных или иных политиков и футболистов; как ни изумляйся порой всеядности и вездесущности того же Быкова, за год успевающего издать 6 полновесных томов стихов, критических и публицистических статей, романов, памфлетов и сотню раз показаться на телеэкране, не говоря уж о ежеминутном присутствии его в Сети. Да, нынешние молодые (или - что в жестоком мире литературы то же самое - сорокалетние) - другие люди. В другом времени.

Время, действительно, другое. Однако пространство, пусть и уменьшившись изрядно, осталось прежним. И порой диктует новым авторам старые (вечные) истины о жизни и выживании, смерти и бессмертии, земле и небе, деревьях и музыке, любви и нелюбви, о высоком и низком, о поэзии и прозе, о войне и мире. Словом, обо всем том, что есть жизнь человека, обычного и замечательного. Разница между ними - обычными и замечательными - в том, что последние, живя, как все, в общем мире (в том же пространстве, что и мы), создают собственные миры. И тем самым не просто оправдывают с лихвой свое существование, но и облегчают нашу общую незавидную участь.

Я думаю, что 900-страничный филологический роман Дмитрия Львовича Быкова, посвященный времени, пространству и мирам Бориса Леонидовича Пастернака, написан прежде и больше всего именно об этих вещах, хоть и известных каждому, но едва ли не каждому же теперь, после советского семидесятилетия и пятнадцатилетнего постсоветского безвременья, не очень-то понятных. Не в отдельности, конечно, а вкупе. Здесь, кажется, и заключается главная авторская задача (она же - проблема): ему, Дмитрию Быкову, - именно на страницах книги - приходится (для нас, а может, и для себя самого) постигать то, что для его героя было естественным, как дыхание: религию.

Именно религия - так можно (или хочется) понять смысл путешествия Дмитрия Быкова по творчеству и эпохе его героя - и составляла тайну Пастернака, впрочем, вовсе им не скрываемую, именно она одухотворяла его дар, помогала ему выжить. И помогла уйти столь высоко и достойно, как мало кому из русских гениев удалось. Религию эту можно определить, как своего рода пантеистическое христианство, как веру в мужественную любовь, во всем разлитую, все одухотворяющую и все преодолевающую.

Жизнь поэта и его творчество, рассмотренные через призму его религии, видятся автору как яркий, благодатный, однако отнюдь не благостный триптих российского лета. Но это именно жизнь поэта, а не житие святого. Точнее, может быть, житие встраивается, вмещается в жизнь, которая для поэта больше, важнее, чем житие.

Цветаева писала о поэтах с историей и без истории. Пастернак, в ее конструкции, был, конечно же, чистым лириком, то есть поэтом без истории. Проще, есенинскими словами говоря: Божьей дудкой. Быков, анализируя религиозный, творческий и житейский путь Пастернака, наглядно показывает, что Цветаева ошибалась, и "световой ливень" вызывался поэтом всегда по собственной воле, пусть и не каждый раз с божественной красотой и мощью. Но ведь и у природы бывает плохая погода, сколь бы ни утверждали обратное иные сочинители.

Больше того, согласно Д. Быкову, Пастернак сознательно выстраивал и собственный жизненный путь, и стратегию поведения в обществе, лишенном религиозных и нравственных ориентиров. Об этом свидетельствуют и его тексты, и его поступки, глубоко проанализированные в книге.

Человеческий, да и творческий секрет Пастернака заключался в том, что он, в отличие от почти всех прочих современников и от почти всех русских поэтов, точно представлял себе, что такое счастье, что значит быть счастливым. Быть счастливым - значит быть равным самому себе. В жизни, в любви, в вере, в творчестве. Только если ты счастлив сам, ты можешь сделать счастливыми других. Путь к Богу для Пастернака, таким образом, означал путь к себе. Но путь к себе для поэта есть путь к поэзии. И, соответственно, путь к читателям.

Отсюда - это, конечно, уж не быковская выкладка, а мое представление - неудача с романом. А "Доктор Живаго", если отбросить все культурные, исторические и политические напластования, представляется все же именно неудачей, великолепной, гениальной неудачей. Написанный неровно, с полным пренебрежением к читателю, то бишь к законам повествования, он как бы противостоит той гениальной человеческой и поэтической стратегии, которой руководствовался Пастернак в поэтическом своем творчестве.

Собственно, это подтверждается косвенным образом и в книге Быкова, множество страниц посвятившего растолкованию романа. Да и не только в ней - во всех, пожалуй, панегирических попытках оправдать "Доктора". Ведь сказано же было: если книгу надо объяснять (и тем более оправдывать), ее не надо объяснять. Потому что - добавим - она не удалась.

(А вот фильм, сериал Прошкина и Арабова, наоборот, удался. И именно потому, что, в отличие от пастернаковского "лирического эпоса", выстроен как просто эпос, как роман. Замечательнее всего, что и Быкову он понравился, тогда как родственники и наследники поэта бранятся: вот, мол, в сусальной голливудской версии, хоть она и сусальная, все же что-то поэтическое было, а тут сплошная проза и вообще отсебятина. Между тем, так, как прочел Меньшиков "Остались пересуды, а нас на свете нет", никакому Шарифу ни в каком сне никогда и ни за что не привиделось бы: как это так "нас на свете нет"?!. А ведь в этих строчках - весь Пастернак!)

Итак, счастливый Пастернак, "небожитель", дачник, "какое милые у нас тысячелетье на дворе"? Да - несмотря на "вывихнувшийся век", на заложничество "у времени в плену", несмотря на трагедии друзей, личные драмы, тайное и явное противостояние тирании, несмотря на невозможность помочь, спасти. Роман о счастливом человеке в любви, страданиях и работе.

И - роман о даре счастливого человека, прежде и больше всего именно о даре, роман о стихах, огромное количество этих (и хрестоматийных, и пропускаемых неподготовленным читателем, вследствие непонимания) стихов цитирующий, объясняющий, открывающий.

Я сказал: роман о даре, толкующий стихи. Но не сам дар. Это именно так: можно объяснить текст, точнее, можно попытаться его объяснить, но ДАР объяснить невозможно. Можно рассказать о том, как сделан шедевр, но невозможно объяснить, как получается шедевр. Открывают ли нам тайны гения самые лучшие книги о Пушкине - хоть биографические, а хоть бы даже и лотмановские? Скорей они кое-что рассказывают нам о нас самих, о том, как мы читаем и как мы понимаем написанное гением. Здесь заключено проклятье всех пишущих в жанре non-fiction: рассказывая о ком-то, они, в сущности, как и романисты, прежде и больше всего сообщают о себе. Выдают себя. Плохо ли это? Да ничуть! Вопрос в том, что есть ты сам, пишущий о гении. Ответ на этот вопрос в том, есть ли тайна гениальности в твоих собственных писаниях.

Успех биографии Пастернака, написанной Дмитрием Быковым, заключается, по-видимому, именно в том, что она тайну сию предъявляет. Я могу сказать (да отчасти и сказал уже), как эта книга сконструирована, но ни мне самому, ни вам, читатель, сказанное ни в малейший степени не объяснит обаяния и поэтического волшебства этого филологического романа.

Так что не стану и пытаться. Зафиксирую лишь еще один прием, с помощью которого Дмитрий Быков добивается своей цели и порождает свою тайну. Это прием открытого и скрытого цитирования. Прием постмодернистский, но здесь, в романе-метафоре, да еще филологическом, не кажущийся нарочитым искусством для искусства. Человек (и писатель тоже) в немалой степени есть то, что он читает. Тексты, окружающие человека, создающие облик его виртуальной (а отчасти и реальной) эпохи, есть зеркала, в которых человек отражается. И мы, потомки, знаем этого человека именно в отражениях, то есть представляем себе именно его виртуальный облик, прямо зависящий от того, кем он представлен. Отбор отражений, главных и неглавных, но чем-то очень важных зеркал, быть может, и составляет ту самую главную тайну, о которой я здесь говорю.

Пастернак в книге Быкова представлен, помимо нанизывающего все прочие на единую нить авторского, во множестве отражений. В газетных заметках, являющих эпоху до рождения поэта и после его смерти, в портретной галерее (здесь я имею в виду и литературные портреты на страницах книги, и фотографические - на вклейках), в переписке поэта с современниками. Наконец, в отражениях, сообщаемых, так сказать, основными зеркалами.

И вот эти-то зеркала, вероятно, и есть главная находка и ярчайшая метафора автора. Именно филологический, по существу, прием "Пастернак в зеркалах современников", примененный Быковым, однако, в романическом ключе - я расскажу вам о том, как писала и что "на самом деле" думала о поэте его кузина, или Анна Ахматова, или Марина Цветаева, или... - представляется мне наисильнейшим ходом биографа. Пастернак дается в отражениях Ольги Фрейденберг, Маяковского, Цветаевой, Блока, Сталина, Мандельштама, Ахматовой и Вознесенского - в зеркалах наиближайших, наидальнейших, наизаинтересованнейших. Или даже конгениальных.

Тут, однако, парадокс. Любовь и ревность (наиближайшие и наизаинтересованнейшие), ученичество (они же и наидальнейшие), ненависть (все и никто) есть чувства, решительно лишающие их носителей объективности. Влюбленный захлёб Цветаевой столь же сильно искажает облик Пастернака, сколь и неизменная прохлада Ахматовой. Дружество-соперничество Маяковского столь же неверно сотрудничает с Пастернаком, сколько и ученичество Вознесенского (откройте любую книгу лучшего поэта третьей четверти ХХ века, вышедшую за последние двадцать лет, и любая страница наглядно покажет, в какие словесные дебри Андрей Андреевич ушел к старости из человеческих чувств, прямо тем самым опровергая - отвергая - путь учителя).

С другой стороны, именно эти необъективные зеркала и высвечивают отчетливо (пусть односторонне) то, что ускользает от прочих, даже и самых влюбленных взглядов. Но важнее всего для нас с вами то, что пристальное вглядывание в эти отражения, в эти зеркала позволяет автору сопоставить отражающих и отражаемого и соизмерить созданное ими. А созданное-то ими - эпоха!..

"Ахматова - поэт по преимуществу ветхозаветный, Пастернак - новозаветный, и в этом их наиболее принципиальное несходство <...> мир Ахматовой - мир страдания, ставшего источником великой лирики, мир Пастернака - мир страдания, преодоленного мучительным и благодатным "усильем Воскресенья". Одних укрепляла Ахматова, другим давал силы жить Пастернак" (С. 807, 812).

Отражение отражения, отражение в отражении. Одно дополняет и восполняет другое. Быков сравнивает, сопоставляет, сталкивает - и формулирует. Его формулировки метафоричны и в то же время доступны даже не самому подготовленному читателю. Они будят, они учат читать и думать, в полном соответствии с мудрым высказыванием Конфуция (цитирую по памяти, ручаясь, однако, за верность смыслу): "Чтение без размышления столь же бесполезно, сколь и размышление без чтения". Перечитайте предыдущий абзац - три маленьких предложения, выбранных из трех страниц одной главы. Вдумайтесь, здесь ведь сформулировано все самое главное, что можно сказать и о поэзии Ахматовой и Пастернака, и об их индивидуальных судьбах и общем пути, и о времени - "веке-волкодаве", и о нас самих, коль скоро мы рождены тем же самым веком, пусть даже и в другую эпоху.

И так сделана вся эта вещь, о которой подробно рассказать можно было бы, лишь написав книгу о книге - какая уж там рецензия!.. Посему остановимся. Лучше прочтем ее еще раз. Подумаем. Сходим в библиотеку за книгами Пастернака и Ахматовой, Цветаевой и Мандельштама, Фрейденберг и Вознесенского, Маяковского... И начнем чтение заново. "Пастернака" Дмитрия Быкова можно читать всю жизнь. Если не как Библию, то как самого Пастернака.

И последнее - из области презренной прозы. К читательскому нашему несчастью, с начала нынешнего, 2006, года книги вновь значительно подорожали. Та, что вызвала эти размышления, обошлась мне в пятьсот пятьдесят рублей - обычный, разве толще многих прочих, том многотиражной серии, выпускаемой вполне благополучным и сегодня, а в недавнем прошлом государственным издательством!.. Цена, совершенно неподъемная для абсолютного большинства возможных читателей книги, а именно для учащих и учащихся. Не пора ли что-то делать в государстве (а может, и с государством), так крепко не забывающем о своих гражданах, не только ведь живущих в нем сегодня, но и о тех, кто будет (да будет ли?..) жить в нем завтра?

Распопин В. Н., 2007-11-01
 (482x699, 21Kb)
Рубрики:  НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ/Борис Пастернак
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Альми И.Л. О поэзии и прозе

Четверг, 08 Ноября 2007 г. 22:45 + в цитатник
Альми И. Л.
О поэзии и прозе
Год издания: 2002
СПб.: Семантика-С; Скифия. - 528 с.
 

Книга Инны Львовны Альми - это своеобразный итог плодотворной работы в течение тридцати лет. Разумеется, речь можно вести об итоге на сегодняшний день, поскольку научная жизнь И.Л. Альми, всеми признанного и ценимого филолога, по-прежнему активно протекает в том же русле - русле классической русской литературы. В сфере ее интересов и поэзия, и проза XIX (отчасти и XX) века. Сочетание, кстати сказать, в филологии нечастое, где предпочтение отдается специализации.

Если говорить о книге, то именем, образующим поэтический центр, является имя Пушкина, а прозаический - имя Достоевского. К пушкинскому центру относятся работы о поэтах близкого Пушкину круга - Баратынском, Батюшкове, а также и о Тютчеве, Некрасове, Ахматовой, Пастернаке. Впрочем, Пушкин интересует И.Л. Альми во всех ипостасях: отдельный раздел - "Автор, герой, традиция" - представлен статьями "Статус героя в пушкинском повествовании", "Об автобиографическом подтексте двух эпизодов в произведениях А.С. Пушкина", "Пушкинская традиция в комедии Гоголя "Ревизор"".

"Прозаический" раздел, кроме статей о творчестве Достоевского, включает исследования об "Отцах и детях" Тургенева и "Мастере и Маргарите" Булгакова.

Хотелось бы подробнее остановиться на статьях о Достоевском, занимающих большую часть раздела. Выбор Достоевского для более развернутого комментария в данном случае объясняется только направленностью филологических интересов рецензента и никак не связан с понижением оценки материала других разделов.

В центре внимания оказываются три романа Достоевского - "Преступление и наказание", "Идиот", "Братья Карамазовы". Если говорить об аналитической стратегии И.Л. Альми, то ее можно определить по устойчивому выбору анализа сюжетно-композиционного устройства произведения (причем этот аспект анализа частотен и в других разделах). Выдвигая то или иное основание для интерпретации романа, любой его "частности", исследовательнице важно охватить произведение в целом, показать внутреннее устройство этого целого. А потому всякая "частность" у нее не отдельна, не самодостаточна в актуальном исследовательском поле. Отсюда и смысловая объемность толкований выборочных аспектов романов. Сошлюсь на статьи "Об одном из источников замысла романа "Преступление и наказание"", "О романтическом "пласте" в романе "Преступление и наказание"", "Идеологический комплекс "Преступления и наказания" и "Письма о "Доне Карлосе" Ф. Шиллера", "К интерпретации одного из эпизодов романа "Идиот" (рассказ генерала Иволгина о Наполеоне)", Об одной из глав романа "Братья Карамазовы" ("Черт. Кошмар Ивана Федоровича")".

Очень интересно расставлены акценты в композиционной структуре романа "Идиот" ("О сюжетно-композиционном строе романа "Идиот""), интерпретации которого в литературоведении столько же разнообразны, сколько и противоречивы. И.Л. Альми выявляет специфику этого романа на фоне классического русского одноцентрового романа. С ее точки зрения, специфика одноцентрового романа Достоевского, в основе сюжета которого типологически лежит антитеза "герой и другие", "обосновывается здесь не масштабом личности (Печорин), уровнем интеллекта (Рудин), представительством от имени социальной группы (Базаров, Молотов) или полнотой типического (Обломов). За фигурой "положительно прекрасного человека" у Достоевского стоит нечто несравненно большее - причастность к высшей истине. Именно причастность. Конечная человеческая оболочка не в силах вместить абсолют" (С. 365). И далее: "Мышкин не равен той истине, которую представляет. Но в самом этом неравенстве - некая художническая магия" (Там же).

Драматизм воскресения и падения героя исследован через композиционную структуру романа, в основе которой, как уже было отмечено многими исследователями, лежит не событие, как, например, в "Преступлении и наказании", а отношения. Многими исследователями принято наблюдение Н.Я. Берковского по поводу того, что в композиции чередуются "парные сцены", в которых герой одерживает нравственные победы, и "конклавы", многолюдные сцены, в которых герой неизменно терпит поражение, а те, кто соглашается с ним в парных сценах, отказываются от принятых решений и данных Мышкину обещаний. Именно от этого наблюдения и отталкивается исследовательница, повергая его тщательной перепроверке. Существенным условием полноты прочтения и воссоздания композиционной модели становится рассмотрение вставных новелл, автономных побочных линий сюжета, связанных с персонажами, прямо не задействованными в стволовом сюжете. В рассказах и размышлениях второстепенных героев вскрывается важнейший подтекст центральных событий.

Столь подробный просмотр материала романа для установления смысловых сцеплений, неочевидных даже для внимательного читателя, по сути дела демонстрирует особый и редкий подход к самому понятию "композиция художественного произведения". Как правило, если речь идет о больших прозаических формах, композиционный анализ оперирует главным образом "крупноблочными" структурами. Исключения - редкость. И дело тут не только в теоретических подходах, но и в умении их реализовать. В данном случае получаешь удовольствие не только от того, что извлекается в ходе анализа, но и от того, как это делается.

То же можно сказать и об основных качествах сюжетно-композиционного анализа романа "Преступление и наказание" ("О сюжетно-композиционном строе романа Ф.М. Достоевского "Преступление и наказание""). Пожалуй, впервые предпринята убедительная и, что немаловажно, интересная по способу и результату попытка преодолеть распространенное убеждение в рационально-логической природе романной формы "Преступления и наказания". Ее совершенство и виртуозная отделанность (в отличие от других романов) послужили основанием для аксиоматики такого рода, вызвали гипертрофию "теоретизма". В статье дана подробнейшая картина сюжетного лабиринта, из которого не исключено ни одно ответвление, напротив, подчеркнута их взаимообусловленность фабульной, идеологической, психологической связями. Противоречие как свойство повествовательной структуры, сознания героя, сюжетной формы рассматривается в качестве конструктивного принципа, позволяющего исследователю показать, как "в творении, где "все закончено и отделано так, что из этого кружева ни одного завитка не расплетешь", - "шевелится" "родимый хаос"" (С. 324).

В самостоятельный раздел собраны своеобразные филологические миниатюры. Жанр известный, но до сих пор не получивший широкого распространения в научных публикациях. "Миниатюрами" эти работы можно назвать только в смысле небольшого объема. По существу же в них зафиксирован замысел той или иной работы, ее конспект, тезисы, зерно идеи, которая потом развернулась или еще развернется в полнометражную самостоятельную статью. Здесь сжато изложены крупные концептуальные идеи - "Большая лирическая форма в русской поэзии. Генезис и характер развития. (К постановке проблемы) ", намечены сквозные темы творчества - "Три воплощения темы хаоса в русской лирике 30-х гг. XIX в. (Пушкин, Баратынский, Тютчев) ", "Вера и любовь в поэтическом мироощущении Е.А. Баратынского", свернуто зафиксированы переклички тем, сюжетов, идей - ""Эхо" "Медного всадника" в творчестве Ф.М. Достоевского 40 - 60-х гг. (От "Слабого сердца" к "Преступлению и наказанию")", ""Француз и русская барышня" - три стадии в развитии одного сюжета (Загоскин, Пушкин, Достоевский) " и т.д.

Статьи о Чехове выделены в отдельный раздел второй части о прозе, но не по принципу родового разделения литературных произведений. Исследуя рассказ Чехова "Архиерей" и пьесу "Вишневый сад", И.Л. Альми использует в определенном смысле музыковедческий подход. Именно это зафиксировано в названии раздела - "Литература и музыка".

По мнению исследовательницы, типу повествования у Чехова "близок строй музыкального произведения: главный его признак - развитие возвращающихся, варьирующихся тем и мотивов" (С. 474). Так, композиционное исследование чередующихся мотивов и тем, то контрастных, то взаимопереходных, образующих неустойчивое равновесие, позволяет ей прийти к выводу, что в основе "Архиерея" лежит сонатная циклическая форма. В смысловом отношении разговор об этом рассказе неизбежно выводит исследователя на тему отношения Чехова к религии. И.Л. Альми концептуально близка точка зрения, выраженная в свое время А.П. Чудаковым. Взяв за основу слова Чехова о том, что "между "есть Бог" и "нет Бога" лежит целое громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец", он называет Чехова "человеком поля", не приблизившегося ни к одному полюсу. В изобразительном аспекте религиозности И.Л. Альми готова согласиться с замечанием В.Б. Катаева: "это изображение того, как люди веруют, а не того, как надо веровать" (С. 472 - 473). Однако все эти суждения необходимы исследовательнице для обозначения контекста столь неустойчивой и чреватой крайностями темы. В данном случае ее задача совсем другого рода. Она состоит в попытке передать художественный рисунок тонких и трудно уловимых связей, ресурсные возможности которого заданы, по ее мнению, в языке другого искусства - музыки.

Черты музыкальности поэтики чеховской драматургии замечали чаще, причем не столько литературоведы, сколько постановщики пьес. Это связано прежде всего с интересом к природе воздействия драматургии Чехова. Но и в структурном отношении устройство пьес Чехова, включающее возвращения и вариации тем, их цикличность, дает чеховедам основания для подобных сближений. По мнению И.Л. Альми, драма в типологическом отношении "имеет в числе своих побочных следствий "расслоение" общего тематического комплекса произведения на ряд относительно самостоятельных тем отдельных персонажей. Эти частные тематические линии утверждаются благодаря диалогической природе текста, требующей подчеркнутой определенности в выявлении героя. Пути их совмещения - без посредства связующего авторского повествования - сближают методы драматурга с принципами музыкальной композиции" (С. 484).

В этом контексте и выявляются далее индивидуальные стилевые черты Чехова-драматурга. Исследовательница отмечает, и в этом трудно с ней не согласиться, что "Вишневый сад" более всего проявляет черты музыкальности на фоне предельно суженой сферы "занимательности" действия по сравнению с другими его пьесами. Прослеживая лейтмотивные темы, И.Л. Альми приходит к выводу, что они составляют не просто фон или "подводное течение" действия, но и выявляют композиционное место главных сюжетных ходов, то есть выполняют собственно драматургические задачи. Анализ результатов совмещения музыкальных приемов (к которым относятся не только мотивы, но и ритм, звук) с драматургическими задачами дает возможность по-новому осмыслить феномен эстетического восприятия пьесы, которое "не только непосредственнее, но и богаче, тоньше чисто рационального понимания" (С. 490).

В заключение обзора хотелось бы заметить вот что: просматривая уже читанные ранее статьи, обнаруживая с интересом те, которые в свое время прошли мимо, ловишь себя на мысли, что ни одна из статей, написанных в диапазоне тридцати лет, не поблекла, не потеряла остроты мысли, не ушла в архив пусть и ценного, но не актуального сегодня. Многие ли исследователи по прошествии нескольких десятилетий могут собрать такой сборник? Вопрос, что и говорить, риторический.

 Печерская Т.И., 2007-11-01

http://bookoliki.gmsib.ru/index.php?resource=10006&book=194

 (438x635, 54Kb)
Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
БИБЛИОТЕКА


Поиск сообщений в Виктор_Алёкин
Страницы: 1588 ... 24 23 [22] 21 20 ..
.. 1 Календарь