ЕСЛИ-ЗАВТРА (Helga)

Моя жизнь это слова. Мои слова это пуговицы. Они - медный сплав, продеваемый в петлю. Если завтра я умру, пуговицы - единственное, что останется от моего тела. Подобно тому, как от души останутся слова. Когда нас накрывало ударной волной, на мне была шинель, и ты держалась за мои пуговицы. Когда я потерял тебя, я рвал их на себе, как если бы они были волосами.
В прошлой жизни тебя звали Хельгой. У тебя была еврейская фамилия и пальцы с четкими суставами. Мы впервые встретились летом: в Варшаве, у памятника героям, на левом берегу Вислы. Меня звали Михаэль. Я был польским евреем и писателем. Ты работала учительницей в средней школе. Мы обручились холодной весной околосорокового года. Однажды ты спросила: "Что еще, кроме слов, тебя волнует, Михаэль?". И я ответил: "Только ты, Хельга. Только ты".
Потом была война. Наша страна оказалась разделена на две половины. Меня вместе с остальными офицерами запаса выслали на восток, занятый советами. Тебя, как и всех носителей еврейских фамилий, окружили стеной гетто. Моя жизнь превратилась в дорогу. Сначала в железную, а затем в грунтовую. Дорогу от точки до точки. От точки до точки на карте. От точки до точки в тетради, в которой я писал только о тебе. И для тебя: «Хельга! Скучаю! Хельга! Завтра! Мы – это завтра. Оно настанет, Хельга! Ты только держись за слова!». И ты держалась. Я знал это, так же как и то, что я жив. Нам не позволяли отправлять письма, но я все равно писал тебе - на каждой странице тетради указывал твой адрес. «Хельга! Ничто не забыто. Хельга! Никто не забыт».
А в это время в Варшаве твои пальцы с четкими суставами яростно сжимали штык. В гетто одно за другим гремели восстания. У вас почти не было оружия, но вы были готовы всадить в немцев все, что имело продолговатую форму. Вы мчались по подземным укрытиям по воде из закупоренных канализационных труб. Вы разрушали заторы, пока пожар наверху выбрасывал из окон всех, кто не успел спуститься. Повстанцы сопротивлялись всеми силами. Несмотря на страшные головные боли, ты, стянув голову жгутом, все равно шла в бой. Ты ненавидела свое имя, потому что оно было похоже на немецкое. А я жил каждой его буквой, повторял как заклинание от беды. «Хельга! На свете есть только одна правда. И она в завтрашнем дне. Верь в завтра, Хельга! Каждый новый день – это шанс. Мы не должны соглашаться на сегодня. Наше сегодня – это война. Мы на нее не согласимся». Я помню, как мы с тобой сцепились с зонтами, когда объявили военное положение. В Варшаве шел сильный дождь. Ветер оборвал ткань с твоих спиц, когда мы спорили о причине и следствии. И ты сказала, что скоро погибнешь. Тогда я оборвал ткань со своих спиц и сказал, что этому не бывать. Затем мы шли домой, сцепившись спицами – зонты нам больше были не нужны.
В концлагерях я с остальными заключенными строил шоссейные дороги. По ночам лежал, застывшими глазами-яблоками глядя в потолок. Я до конца не понимал того, что происходит. Я был писателем, у меня всегда была только одна страсть – слово. До встречи с тобой. Моя жизнь состояла лишь из одних значений и образов. До того, как я встретил тебя. Ты показала мне жизнь, которой я не знал. Ты любила жизнь, а я любил ее в тебе. Хельга.
За время моей депортации я сменил несколько концлагерей. Везде подвергался обыску. Везде меня спрашивали про мое обручальное кольцо, с которым я не расставался. И хотя оно не было обручальным, а простым, серебряным, я носил его на безымянном пальце. Оно было единственным, что у меня осталось от тебя. Единственным, что я мог сжать крепко. «Хельга! Я так измучен! Хельга! Я так устал! Из сотен тысяч слов у меня осталось только два – ты и завтра. Ты – мое завтра, Хельга! Прошу тебя, живи! Прошу тебя, верь… Хоть во что-нибудь!».
В марте 1940 года нас привезли в последний концлагерь. Нам говорили, что скоро мы поедем домой. И мы поверили. «Никто не умирает весной. Никто, Хельга! Я вернусь к тебе! Вернусь! Завтра». Война – это проверка веры. Во что ты веришь, за то и борешься. Но как быть, если ты веришь в слово? Не в Бога, не в истину, не в мир, не в идею, а в слово и только в него?.. Из концлагеря нас отправляли эшелонами. Везли до какой-то станции, затем на грузовиках куда-то в лес. Там нас уже ждал барак и десятки ям. «Вырытых по наши души!», - записал я в тетради. Тогда-то мы и поняли, что советы имели в виду переносное значение слова «дом» – земля. В землю – вот куда мы все отправимся. Приговоренные к расстрелу. На арене Второй мировой войны мы были лишними. Мы были ошибкой Советского союза. Теперь советы были вынуждены отражать нападение Германии, нарушившей мирный договор. Мы могли рассказать правду. Это был апрель. Холодный дьявольски. Природа гневалась. Никто не умирает весной… В барак нас заводили по одному. На голову надевали черный пакет, чтобы мы не видели своей смерти. Руки связывали так, что при малейшем сопротивлении узел затягивался все сильнее. Последним, что видел каждый из нас, было ведро с водой, которым смывали нашу кровь. Оно стояло у ног и отражало тьму. «Но вот и всё… У меня больше нет завтра. Хельга, береги себя! Мне так необходимо твое «если»! Мне так…». Я зашел в барак наполовину мертвый. Двое держали меня, третий готовился выстрелить в затылок. «Что же я… Я же обещал ей, что вернусь!.. И я вернусь! Чего бы мне это не стоило! А потом умру… В руках у Хельги». С войной можно сравнить лишь одиночество. Это такое же бедствие для души. Я не знал, насколько был одинок, пока у меня не появилась ты. Хельга. Ты заглянула в самую суть, за самое отчуждение. Меня всегда больше интересовал образ, рождаемый словом, чем мой собственный. И потому меня никогда не любили. Слова заменяли мне весь мир. В них я видел больше смысла, чем в жизни. Теперь весь мой смысл был в тебе. И чтобы вернуться к тебе, мне пришлось предать. «Хельга! Сегодня я продал весь мир ради завтра. Простишь ли ты меня?..».
Я вернулся в Варшаву за два года до окончания войны. Я нашел тебя в полуразрушенном гетто. Мы не сразу узнали друг друга. Я узнал тебя почувствовав, ты меня - по ключицам. Я больше не говорил «завтра» - у нас было только сегодня, сейчас. Ты больше не говорила «если» - мы больше ни о чем не спорили. Ты стала такой маленькой, что могла уместиться у меня на ладонях. Я стал таким худым, что ты могла шагать по моим ребрам, как по лестнице. Я больше не рассказывал историй - у меня были проведенные в лагерях дни. Ты больше не задавала вопросов – у тебя теперь на все был ответ. Очень скоро нацисты начали очередную ликвидацию гетто. День за днем нас травили, взрывали и жгли. Ты держалась за мои ключицы и пуговицы – слова нам больше были не нужны. Мы и те, кто остался в живых, снова были вынуждены спуститься в подземелья. Но на сей раз это нас не спасло. Тогда-то я и потерял тебя. Порвав на себе все пуговицы, я полностью умер. Последней моей записью в тетради стало: «Хельга! Без тебя сердце разбивается жить».
Моя жизнь это слова. Мои слова это пуговицы. Они - медный сплав, продеваемый в петлю. Если завтра я умру, пуговицы - единственное, что останется от моего тела. Подобно тому, как от души останутся слова. Через сотни лет меня воссоздадут по пуговицам, а тебя - по словам, которые я написал о тебе. И для тебя. Хельга.

(16.09.2008)

«Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь,
то приди и возьми ее»
(А.Чехов «Чайка»)


-Эмилия, а почему из тридцати пяти билетов на поезд ты выбрала два на самолет? – спросил Эмир, когда их вагон уже танцевал в хвосте состава.
-Я не люблю поезда, ты же знаешь. – Ответила Эмилия, коротко улыбнувшись. – Я не умею на них ездить.
Эмир усмехнулся.
-Но ведь на самолете ты вообще никогда не летала… Неужели не страшно?
-Страшно. – Сказала Эмилия, уставившись куда-то в пол. - Страшно…
Эмир понимающе кивнул. Лучи солнца, проникавшие сквозь оконное стекло в их купе, крепко упирались ему в голову. Эмиру было жарко. При дневном освещении все в нем казалось светлее: его прозрачно белая кожа, его серые, не совсем одинакового разреза глаза и даже его вечно запутанные русые волосы - и те сияли на голове подобно нимбу. Эмир был очень скромен и по этой же причине сутул. Иногда он носил очки в изящной оправе, иногда курил, едва затягиваясь, а иногда выводил на асфальте свое имя – Эмир Мирра, в надежде запомниться.
Эмилия Мирт сидела напротив него – через стол, на теневой стороне. Она была смуглой, темноволосой, с карими глазами-бусинками и кроткой улыбкой. За ее непритязательной внешностью скрывалась натура сложная, чувствительная, в чем-то по-детски наивная, в чем-то беспечная по-детски. Но об этом мало кто знал. Для всех она была человеком добрым, чутким и отзывчивым. За это ее и любили.
Эмир был младше Эмилии на год и старше – на половину бытия. Когда им было примерно по ноль целых и две десятых века, они были единодушны и молододушны. Если между ними пролегала тишина, она всегда смягчалась той взаимностью, с которой они ее ощущали.
Они оба стремились стать мировыми людьми, но у них были разные значения этого слова. В какой-то момент Эмир стал гражданином мира, а Эмилия погрузилась в мирную жизнь. Но на этом их стремления не закончились.
-Эмиль встретит тебя? – спросил Эмир после некоторого молчания.
-Он постарается. – ответила Эмилия, все также не поднимая на него глаза.
Полуденное солнце, казалось, было готово вынуть оконное стекло. Эмир придвинулся ближе к столу, прикрыв лицо руками. Он чувствовал, что Эмилия ускользает от него с каждым новым вопросом. Их поезд следовал до большого города, дорога куда, из-за постоянных остановок на станциях, занимала почти весь день. Первоначально Эмир не собирался никуда ехать. Он просто провожал Эмилию на вокзал. Но в последний момент она схватила его за руку и попросила остаться. И ему ничего не оставалось, кроме того как поехать с ней.
В большом городе Эмилия должна была встретиться с Эмилем – с человеком, которого Эмир считал самым счастливым на Земле. Они вместе должны были лететь за границу – в город с самыми узкими улочками и самой неэстетичной башней. Лететь, а не ехать поездом, как собирались ранее.
Эмиль Мирабель был очень молодым и уверенным в себе человеком. Его небольшой рост не казался недостатком при его округлом, красивом лице с большими зелеными глазами, так игриво на всех посматривающими. Когда Эмир видел его последний раз, Эмиль, казалось, прибавил в весе - стал шире, объемнее, больше. «Наверняка это от избытка нежности» - думал про себя Эмир.
-Ты не жалеешь, что попросила меня остаться? – спросил он осторожно.
В ответ Эмилия подняла на него голову и улыбнулась той самой лукавой улыбкой, которой всегда улыбалась ему на вопросы о том, как она к нему относится. Эмир хорошо знал эту улыбку. Он сильно вырос за последний год, особенно в длину. Эмилия теперь была ему по подбородок. Ей не нравилось это. Она никак не могла понять, почему в свою четверть века Эмир все еще растет. Он и сам этого не понимал. «Видимо, душа не помещается в теле» - говорил он в шутку.
-А какой у вас рейс? – быстро спросил Эмир, продолжая удерживать ее взгляд.
-Тридцать пять.
-Тридцать пять? Какое совпадение! Ведь билетов тоже было тридцать пять…
-Да, было.
Эмилия выглядела подавленной. Ее некогда длинные черные волосы были собраны в маленький аккуратный хвост - его она носила всегда, когда ей было грустно.
-Послушай, что с тобой? – не выдержал Эмир.
-Ничего! – Эмилия вдруг оживилась. – Просто вступил в силу закон причины и следствия. Ты доволен?
Она смотрела на Эмира с плохо скрываемым упреком.
-Нет. – ответил он твердо. – Я не хочу того же для тебя.
-Я тебе не верю!
-Перестань… Я все тебе простил, ты же знаешь!
-Зачем ты согласился поехать со мной? – Эмилия теперь смотрела ему в упор. - Зачем преодолеваешь со мной столько миль, зная, что я еду к Эмилю…
-Затем, что я хочу мира!
Эмир на минуту замолчал. Эмилия теперь сидела так же, как он, придвинувшись к столу и положив на него локти. Несколько мгновений они пристально смотрели друг на друга, а затем опустили головы.
-Тебе что-то сказали о вашем самолете. Потому ты и не захотела ехать поездом… – сказал Эмир почти шепотом.
-Не понимаю, к чему ты клонишь…
-Расскажи мне об этом.
-Давай больше не будем, ладно? Прости меня, если что… – сказала Эмилия с виноватой улыбкой.
Затем наклонилась к Эмиру и слегка подула ему в лицо. Волосы его заколыхались. Он глубоко вздохнул.
-Я принесу нам чай. – сказал он, когда их поезд остановился на очередной станции.
-Нет, - остановила его Эмилия, - я сама. Лучше купи мне, пожалуйста, булочку, если тебе не трудно…
-Какую?
-С изюмом. Вон там продают. – она указала на торговцев, стоящих недалеко от поезда.
-Хорошо…
Эмир достал из кармана почти все свои мелкие деньги и отдал их Эмилии.
-Вот, держи. Возьми чай, а остальное оставь себе. Пригодится.
-Спасибо… - ласково улыбнулась Эмилия. - А то у меня с собой почти нет денег…
-Я знаю… - улыбнулся Эмир. – Сколько здесь стоянка?
-Десять минут.
-А не пять?
-Нет, ты успеешь.
И он поспешил к выходу. Оглянувшись, он увидел, что Эмилия ласково улыбается ему вслед. От этого ему стало спокойнее.
Но стоило Эмиру отойти на несколько метров от поезда, как тот тут же двинулся с места. Эмир не сразу понял, что произошло. Когда он оглянулся, то увидел, что их с Эмилией последний вагон уже почти отошел от перрона. И он бросился вслед за поездом. Он бежал что было сил и даже сравнялся со своим вагоном. В одном из окон он увидел Эмилию, которая все также ласково и теперь виновато ему улыбалась. «Если бы ты могла почувствовать… - думал Эмир. - Если бы ты…». Он вдруг замедлил бег, а потом и вовсе остановился. В руке он все еще сжимал булочку с изюмом, которую только что купил. Задыхаясь от соленого отчаяния, он еще долго смотрел вслед уходящему поезду, в то время как его рост все продолжал изменяться…


15.03.2008

(рассказ-притча)


«Его элементы скитаются по миру
вольной ордой, и только потому,
что его комната тоже принадлежит миру,
он иногда видит его вдали».
(Ф.Кафка «Он»)


Его звали Каин. Хотя его настоящего имени никто не знал. У него были светлые, коротко остриженные волосы и акварельные, голубые глаза, тонкие черты лица и бледная кожа. Он был среднего роста, худощав и немного сутул. Однажды кто-то сказал ему, что он похож на святого с православной иконы. На что Каин только усмехнулся, добавив, что никогда не стоит верить обманчивой внешности. Он всегда носил старый кожаный пиджак и серые вельветовые брюки. Он любил театральные жесты и громкие слова. Иногда он был похож на сжатый кулак – настолько ощущались в нем внутренняя скованность и напряженность. Глядя на ночное небо, он обычно говорил: «Небо в трещинах, которые люди почему-то называют «звезды»…». Каин не любил звезды. Он крепко сжимал свое «я» и был оживленно зол на все сущее. Потому, что он был последним. Последним из Неземных людей на Земле.
Он был очень одинок. Но когда-то у него была любовь, красным цветом наполнившая все его сердце. Он любил безответно, как любят небо или идеал. Но небо оказалось к нему ближе, чем его любимая. Каину всегда было сложно с людьми. С ними он все время чувствовал себя излишне – либо излишне мягким, либо излишне жестким, излишне молчаливым, излишне грустным, а то и просто – лишним. Потому что никто никогда его не слышал, даже когда его слушали. Каин не понимал людей, и с большинством из них ему было неинтересно. Они, казалось, жили по каким-то своим внутренним законам, которые ему были неведомы. Каин был очень ранимым человеком. По мере того, как жизнь набрасывала на него годы-кольца, он все больше убеждался в том, что ему не место на Земле. Он был очень проницателен и всегда слышал, как звенит мелочь в чьем-либо сердце. Куда бы Каин ни попадал, везде становился изгоем. Люди втайне смеялись над ним, язвительно обсуждали каждый его шаг, слово. Но ему это было безразлично. Он хорошо себя знал. Его сердце работало, как чайник: если оно закипало, кипяток лился через край... Каину было за тридцать. Он многое пережил и больше не верил ни во что. Ему хотелось лишь одного – вступить в диалог большого масштаба. И однажды утром он откинул современный мир, как одеяло, и пустился в путь.
Его путь лежал от моря к морю. По железной дороге, соединяющей вместе все сорок шесть горько-соленых водных пространств. Таков был его план – Каину необходимо было посетить все сорок шесть морей, чтобы постичь истину. Чтобы, подобно всем Неземным людям, наконец-то покинуть землю. Его странствие заняло несколько лет. Он обогнул весь земной шар, побывав во многих странах. Каина забавляло, как многие люди не могли с первого раза расслышать его имя и переспрашивали: «Как вы сказали, вас зовут? Кай? Кайл? Кайрен? Ах, Каин! Извините!». Он видел множество самых прекрасных и самых чудовищных мест на Земле. Видел примеры человеческих достоинств и пороков, радостей и страданий. И наконец, он видел море. И не одно, а свыше четырех десятков морей! И на каждом берегу он, рискуя жизнью, взбирался на скалы, простирал руки к небу и почти касался его… Затем произносил свой внутренний монолог, обращенный к миру, и ждал, пока мир ответит ему. «Ну что, мир, ЭТО море?», - спрашивал Каин в нетерпении. «Нет, ступай дальше», - всегда звучал один и тот же ответ. И вот осталось последнее море. Оно омывало Страну восходящего солнца и стало на самом деле последним для Каина. Стоя на краю скалы, на высоте более 30 метров, он всеми фибрами ловил момент. Смакуя каждую секунду, он мысленно просил прощение у всех, кого когда-либо обидел. «Меня ждут звезды и трещины», - подумал Каин и усмехнулся. Ветер подхватил со скалы что-то невесомое и развеял над землей.

(15.01.2008)

Это была поздняя осень. Только что выступил первый снег. Ветер теребил воздух. Небо надело серое.
Он лежал на спине, раскинув руки. Он лежал на плитах, выложенных вдоль моей улицы. Рядом с ним стояли двое. Мужчина. Женщина. Подошел и я.
Я стал рассматривать его лицо. У этого странного человека из-под одежды торчал бинт. Сам он был чумазый, грязный, весь в синяках и ссадинах. Похоже, он испытывал сильную боль, однако его большие карие глаза улыбались сквозь слезы.
-Что с вами? Как вас зовут? - спросил я, наклоняя к нему голову.
-Он умирает. В его организме почти не осталось тепла. – словно за него ответил мужчина.
-Чем ему помочь?
-У него душа-коллаж. - сказала женщина.
-Что это значит? - спросил я, недоумевая. Никто не ответил. - Кто он такой?
-Если бы не он, - сказал мужчина, - не было бы осени.
-Если б не было бы осени, не было бы тебя, - добавила женщина.
Я смотрел, как странный человек отбывает в боль. Мужчина и женщина подарили ему хлам, найденный в округе: ржавую пружину, деревянную палку, велосипедное колесо... И он лежал, прижимая к груди все эти, казалось бы, нелепые вещи, каждая из которых в его руках походила на сокровище.
-У меня тяжелое сердце, - вдруг проговорил он тихим, хриплым голосом.
-И холодные руки, - заметил я, сжимая его ладонь. - От чего ты умираешь?
-Я знал одну девочку... трогательную, ранимую. Она плакала от одиночества и постигала все в жизни сердцем. Я любил эту девочку, но однажды она исчезла. Я искал ее повсюду, но так и не нашел. В моей душе, в моем коллаже есть все: множество лиц, множество предметов, но нет ее... нет ни слова ее, ни жеста. Если бы я знал, где она, то нашел бы в себе силы встать. Я отправился бы хоть на край земли, только бы увидеть ее снова.
-Ты увидишь ее, - пообещал я, вставая на ноги. - Только держись!
-Я искал ее у одиночества, - проговорил странный человек. - Я искал ее у жизни. Думал было, что нашел, но это была не она. Девочка, похожая на нее, но не она - увы! И я пошел к смерти. Я не нашел ее там, но зато смерть нашла меня...
Я на минуту призадумался, затем воскликнул:
-Я знаю, где искать! Я скоро вернусь.
И бросился домой. Я бежал, отчаянно вспоминая ее образ: лицо, глаза, голос. Я ведь тоже когда-то знал эту девочку... Она жива, но она в прошлом. Время - вот ее местонахождение. Время, память, воспоминания. Дома я перевернул все шкафы, все ящики, но вытащил все, что связано с ней: мои к ней письма, ее открытка, фенечка, ее кольцо, рассказ и песня, ее фотографии... Все это я без промедления отнес странному человеку и подарил ему. Он был счастлив и смог даже сам подняться на ноги.
-Время рисует фиолетовой акварелью на твоем лице, - сказал он, улыбаясь.
Я, дотрагиваясь кончиками пальцев до глаз, усмехнулся:
-И дарит силу. И все-таки кто ты?
Ответа не последовало.

30.09.2007

«И мне подумалось, что я, человек без сердца,
не имею права любить девушку».
(А. Волков «Волшебник
изумрудного города»)


В одном городе, где было много тополей, жил железный человек. Все его тело состояло из железа, и только глаза были настоящие. Он не всегда был железным. Когда-то он был обычным человеком из мяса и костей. Но однажды, не сумев вынести тяжести мира, он пожелал стать железным, и его желание исполнилось. Сначала железным стало его лицо. Отныне что бы ни происходило с железным человеком, выражение лица его всегда оставалось суровым и безучастным. Потом железными сделались его ноги. Встав на их, он, наконец, почувствовал опору в жизни и твердо зашагал по ней. Затем пришла очередь рук. Получив железные руки, железный человек ощутил в себе силу и способность в любой момент постоять за себя. Теперь оставалось лишь туловище. Будучи худощавым от природы, железный человек с железным туловищем стал еще тоньше, чем раньше. Сердце едва помещалось в его железной груди – колотилось о грудную клетку, издавая характерный звук. Однако это несильно беспокоило железного человека. Глаза его по-прежнему были живыми и излучали интерес ко всему сущему. Одного приходилось избегать – слез, которые могли вызвать ржавчину, а за ней временный паралич всего тела. Поэтому железный человек всегда носил с собой масленку.
В хорошую погоду он часто гулял по городу. Солнце причудливо отражалось на поверхности его туловища, лаская блестящий металл. Оно любило железного человека. А он любил весну. Однажды он встретил девушку, чье имя было созвучно с этим временем года, и влюбился в нее. Она была красива и умна. Увидев железного человека, в ней сразу возник интерес: «Чем он живет? Что у него внутри? Есть ли у него душа?». Все эти вопросы не давали девушке-весне покоя. С каждым новым свиданием железный человек все сильнее влюблялся в нее, а она его лишь изучала. Девушка-весна стала для него смыслом жизни - единственным человеком, озарившим его сердце и согревшим холодный металл рук. Он же был для нее не более чем игрушкой – непростой, говорящей, но все же неживой. С тех пор сердце железного человека больше не помещалось в его железной груди. Оно росло, и каждый новый удар сопровождался невыносимой болью. Но железный человек терпел. Он ждал того момента, когда сможет признаться девушке-весне в любви и отдать ей свое сердце. Он верил, что даже без него он сможет жить.
Этот случилось летом. Отдав любимой свое сердце, железный человек стал чувствовать себя все хуже день ото дня. Ему не хватало воздуха. В груди усиливались приступы боли. «Как же это так? – думал железный человек. – Неужели она меня не любит…». Тем временем девушка-весна находила все больше поводов не видеться с ним. Она избегала его и молчала, когда он спрашивал о ее чувствах. Железный человек больше не мог терпеть боль. Он знал, что умрет без своего сердца и однажды попросил девушку-весну его вернуть. Но у нее его не было. Девушка-весна потеряла сердце железного человека. Она сказала, что полюбила другого, а он давно перестал ее интересовать. «Я твоей души не чувствую. Видно, она у тебя тоже железная», - сказала девушка-весна и ушла. А железный человек залился слезами. Он плакал весь день и всю ночь, а на утро обнаружил, что не в силах пошевелить и пальцем – все его тело покрылось ржавчиной, а масленку он второпях оставил дома… Ночью шел сильный дождь, но железный человек его даже не заметил. Так и остался он стоять посреди улицы, плача по той, которую любил. А люди все проходили мимо. Никто не остановился, чтобы смазать его заржавевшие суставы. Никто не захотел заполнить пустоту в его груди. Сердце железного человека потеряно, но когда-нибудь оно вернется. А пока он стоит неподвижно и ждет перемен.

(08.06.2007)