<![CDATA[Даринск]]> http://www.liveinternet.ru/users/1131461/ LiveInternet / LiveInternet.ru hourly 1 ru Даринск http://av.li.ru/461/1131461_1949293.jpg Дария Даринская http://www.liveinternet.ru/users/1131461/ <![CDATA[Степь]]>
Он притягивал к себе песок. Стоило ему появиться в степи, как начиналась песчаная буря. Степь выдавала его. Его кружило так, словно он наполовину состоял из воздуха. Песок врывался в его уши, в ноздри, в рот. Но он все равно возвращался в степь, надеясь когда-нибудь увидеть ее в тумане.
Что искал он здесь? Туман ли? Смерть?
-Я потерял кого-то под этим огромным низким небом. В этом пространстве, среди гор. Кого-то очень близкого. В тот день был туман. – говорил он и через нос плакал.
Тогда-то он и стал наполовину состоять из воздуха. Теперь только песчаная буря могла его одолеть.
Кто-то, кого он потерял, любил обнимать его за шею и долго не отпускать. Любил уходить в степь и возвращаться тихим. Степь была бурая, бурная и сухая. Ее трава могла сразу идти на отвар. А приземленные деревья и кустарники словно стояли на коленях перед небом.
-Мы с кем-то близкие души, но нам теперь почти не о чем говорить. Я боюсь, мы больше не увидимся. – говорил он и шел к горизонту.
После песчаной бури все вокруг побледнело на несколько тонов. Он шел, оставляя следы в рыхлой, природной пыли. Солнце опустилось за горизонтальную линию. Пусть будет ночь.
Пусть будет ночь. Ведь ночью в степи можно кричать. Ведь ночью можно звать по имени. А утром снова начнется песчаная буря.
-Если бы кто-то был правдой, вся жизнь обрела бы смысл… - говорил он и звал кого-то своим именем, стоя на коленях перед небом.
От его густого дыхания поднялся ветер. Пелена неба разбилась на облака. Степь не заметила, как начался холодный дождь. Как облака мозаикой легли в тучи. Он отмылся от песка и все звал кого-то.
Наутро степь была в тумане.

(21.05.2009)]]> 1 <![CDATA[Герой]]> 16.04.2009]]> 0 <![CDATA[Книги]]>
07.04.2009]]> 0 <![CDATA[Человек-ель]]>
15.02.2009]]> 0 <![CDATA[Рыбы]]>
(19.10.2008)]]> 2 <![CDATA[ЕСЛИ-ЗАВТРА /If-tomorrow/ (Helga)]]>
Моя жизнь это слова. Мои слова это пуговицы. Они - медный сплав, продеваемый в петлю. Если завтра я умру, пуговицы - единственное, что останется от моего тела. Подобно тому, как от души останутся слова. Когда нас накрывало ударной волной, на мне была шинель, и ты держалась за мои пуговицы. Когда я потерял тебя, я рвал их на себе, как если бы они были волосами.
В прошлой жизни тебя звали Хельгой. У тебя была еврейская фамилия и пальцы с четкими суставами. Мы впервые встретились летом: в Варшаве, у памятника героям, на левом берегу Вислы. Меня звали Михаэль. Я был польским евреем и писателем. Ты работала учительницей в средней школе. Мы обручились холодной весной околосорокового года. Однажды ты спросила: "Что еще, кроме слов, тебя волнует, Михаэль?". И я ответил: "Только ты, Хельга. Только ты".
Потом была война. Наша страна оказалась разделена на две половины. Меня вместе с остальными офицерами запаса выслали на восток, занятый советами. Тебя, как и всех носителей еврейских фамилий, окружили стеной гетто. Моя жизнь превратилась в дорогу. Сначала в железную, а затем в грунтовую. Дорогу от точки до точки. От точки до точки на карте. От точки до точки в тетради, в которой я писал только о тебе. И для тебя: «Хельга! Скучаю! Хельга! Завтра! Мы – это завтра. Оно настанет, Хельга! Ты только держись за слова!». И ты держалась. Я знал это, так же как и то, что я жив. Нам не позволяли отправлять письма, но я все равно писал тебе - на каждой странице тетради указывал твой адрес. «Хельга! Ничто не забыто. Хельга! Никто не забыт».
А в это время в Варшаве твои пальцы с четкими суставами яростно сжимали штык. В гетто одно за другим гремели восстания. У вас почти не было оружия, но вы были готовы всадить в немцев все, что имело продолговатую форму. Вы мчались по подземным укрытиям по воде из закупоренных канализационных труб. Вы разрушали заторы, пока пожар наверху выбрасывал из окон всех, кто не успел спуститься. Повстанцы сопротивлялись всеми силами. Несмотря на страшные головные боли, ты, стянув голову жгутом, все равно шла в бой. Ты ненавидела свое имя, потому что оно было похоже на немецкое. А я жил каждой его буквой, повторял как заклинание от беды. «Хельга! На свете есть только одна правда. И она в завтрашнем дне. Верь в завтра, Хельга! Каждый новый день – это шанс. Мы не должны соглашаться на сегодня. Наше сегодня – это война. Мы на нее не согласимся». Я помню, как мы с тобой сцепились с зонтами, когда объявили военное положение. В Варшаве шел сильный дождь. Ветер оборвал ткань с твоих спиц, когда мы спорили о причине и следствии. И ты сказала, что скоро погибнешь. Тогда я оборвал ткань со своих спиц и сказал, что этому не бывать. Затем мы шли домой, сцепившись спицами – зонты нам больше были не нужны.
В концлагерях я с остальными заключенными строил шоссейные дороги. По ночам лежал, застывшими глазами-яблоками глядя в потолок. Я до конца не понимал того, что происходит. Я был писателем, у меня всегда была только одна страсть – слово. До встречи с тобой. Моя жизнь состояла лишь из одних значений и образов. До того, как я встретил тебя. Ты показала мне жизнь, которой я не знал. Ты любила жизнь, а я любил ее в тебе. Хельга.
За время моей депортации я сменил несколько концлагерей. Везде подвергался обыску. Везде меня спрашивали про мое обручальное кольцо, с которым я не расставался. И хотя оно не было обручальным, а простым, серебряным, я носил его на безымянном пальце. Оно было единственным, что у меня осталось от тебя. Единственным, что я мог сжать крепко. «Хельга! Я так измучен! Хельга! Я так устал! Из сотен тысяч слов у меня осталось только два – ты и завтра. Ты – мое завтра, Хельга! Прошу тебя, живи! Прошу тебя, верь… Хоть во что-нибудь!».
В марте 1940 года нас привезли в последний концлагерь. Нам говорили, что скоро мы поедем домой. И мы поверили. «Никто не умирает весной. Никто, Хельга! Я вернусь к тебе! Вернусь! Завтра». Война – это проверка веры. Во что ты веришь, за то и борешься. Но как быть, если ты веришь в слово? Не в Бога, не в истину, не в мир, не в идею, а в слово и только в него?.. Из концлагеря нас отправляли эшелонами. Везли до какой-то станции, затем на грузовиках куда-то в лес. Там нас уже ждал барак и десятки ям. «Вырытых по наши души!», - записал я в тетради. Тогда-то мы и поняли, что советы имели в виду переносное значение слова «дом» – земля. В землю – вот куда мы все отправимся. Приговоренные к расстрелу. На арене Второй мировой войны мы были лишними. Мы были ошибкой Советского союза. Теперь советы были вынуждены отражать нападение Германии, нарушившей мирный договор. Мы могли рассказать правду. Это был апрель. Холодный дьявольски. Природа гневалась. Никто не умирает весной… В барак нас заводили по одному. На голову надевали черный пакет, чтобы мы не видели своей смерти. Руки связывали так, что при малейшем сопротивлении узел затягивался все сильнее. Последним, что видел каждый из нас, было ведро с водой, которым смывали нашу кровь. Оно стояло у ног и отражало тьму. «Но вот и всё… У меня больше нет завтра. Хельга, береги себя! Мне так необходимо твое «если»! Мне так…». Я зашел в барак наполовину мертвый. Двое держали меня, третий готовился выстрелить в затылок. «Что же я… Я же обещал ей, что вернусь!.. И я вернусь! Чего бы мне это не стоило! А потом умру… В руках у Хельги». С войной можно сравнить лишь одиночество. Это такое же бедствие для души. Я не знал, насколько был одинок, пока у меня не появилась ты. Хельга. Ты заглянула в самую суть, за самое отчуждение. Меня всегда больше интересовал образ, рождаемый словом, чем мой собственный. И потому меня никогда не любили. Слова заменяли мне весь мир. В них я видел больше смысла, чем в жизни. Теперь весь мой смысл был в тебе. И чтобы вернуться к тебе, мне пришлось предать. «Хельга! Сегодня я продал весь мир ради завтра. Простишь ли ты меня?..».
Я вернулся в Варшаву за два года до окончания войны. Я нашел тебя в полуразрушенном гетто. Мы не сразу узнали друг друга. Я узнал тебя почувствовав, ты меня - по ключицам. Я больше не говорил «завтра» - у нас было только сегодня, сейчас. Ты больше не говорила «если» - мы больше ни о чем не спорили. Ты стала такой маленькой, что могла уместиться у меня на ладонях. Я стал таким худым, что ты могла шагать по моим ребрам, как по лестнице. Я больше не рассказывал историй - у меня были проведенные в лагерях дни. Ты больше не задавала вопросов – у тебя теперь на все был ответ. Очень скоро нацисты начали очередную ликвидацию гетто. День за днем нас травили, взрывали и жгли. Ты держалась за мои ключицы и пуговицы – слова нам больше были не нужны. Мы и те, кто остался в живых, снова были вынуждены спуститься в подземелья. Но на сей раз это нас не спасло. Тогда-то я и потерял тебя. Порвав на себе все пуговицы, я полностью умер. Последней моей записью в тетради стало: «Хельга! Без тебя сердце разбивается жить».
Моя жизнь это слова. Мои слова это пуговицы. Они - медный сплав, продеваемый в петлю. Если завтра я умру, пуговицы - единственное, что останется от моего тела. Подобно тому, как от души останутся слова. Через сотни лет меня воссоздадут по пуговицам, а тебя - по словам, которые я написал о тебе. И для тебя. Хельга.

(16.09.2008)



























]]> 1 <![CDATA[COMING SOON]]> (300x338, 132Kb)]]> 0 <![CDATA[Мандарины]]>
21.07.2008, Москва.]]> 5 <![CDATA[Претензия на худож.перевод:)]]>
Когда я у жемчужных ворот
Это на видеоплёнке моей идет
А Мефистофель прямо под землей
Протягивает руку вслед за мной

Это один из прекрасных дней
Они в трех цветах на экране живей

Вокруг тебя я плёнкой кручусь
Без остановки
Как запись мчусь
Как запись мчусь

Это мой способ сказать "прощай"
Я не могу лицом к лицу
Я говорю с тобой
с видеоплёнки той

Неважно, что происходит сейчас
Я не боюсь
Это был прекрасный час,
в котором я с тобой последний раз...


оригинал:

Videotape

When I'm at the pearly gates
This will be on my videotape, my videotape
Mephistopheles is just beneath
and he's reaching up to grab me

This is one for the good days
and i have it all here
In red, blue, green
Red, blue, green

You are my center
When i spin away
Out of control on videotape
On videotape
On videotape
On videotape

This is my way of saying goodbye
Because I can't do it face to face
I'm talking to you after it's too late
From my videotape

No matter what happens now
I won't be afraid
Because I know today has been the
most perfect day I've ever seen...]]> 10 <![CDATA[Без заголовка]]> Это цитата сообщения Deia_Purpleia Оригинальное сообщениеЯ жила в этом городе 19 лет (мне это вчера друзья прислали)

Комсомольск-самый лучший город на планете, а остальные города просто
нам завидуют! Ведь только у нас люди настолько интелегентны, что никогда
не матерятся, а сразу лезут в драку. Только у нас в такси платят не за
то чтобы ехать, а за то чтобы согреться в -30. Это мы не боимся самых
злых и плодовитых комаров. Это мы не знаем, кто такие гопники, пока не
сходим на салют. Это у нас за 7000 км от Москвы - московские цены. Это
жители Комсомольска - перед тем как вынести мусор, закуривают и бросают
окурки в мусоропровод. Это мы, добываем и делаем бензин, но платим за
него дороже остальных. Только у нас гаражи стоят как сами машины. Это
мы, узнаём, что цветёт клубника, по полчищам мошкары. Это у нас зимой
-40, а летом +40. Только Комсомольские автолюбители ездят на лучших
наимощнейших японских тачках, размазывая по асфальту зазевавшихся
пешеходов. Это он - Наш Комсомольск!!! Центр Мира!!! Разошли всем кто
живёт в Комсомольске и даже тем кто из Анапы и Сочи пусть знают, и
завидуют!!!!!!!!]]> 2 <![CDATA[Вопрос]]>
10.04.2008]]> 3 <![CDATA[Стеклянный дом]]>
25.03.2008]]> 2 <![CDATA[ТРИ Э]]> то приди и возьми ее»
(А.Чехов «Чайка»)


-Эмилия, а почему из тридцати пяти билетов на поезд ты выбрала два на самолет? – спросил Эмир, когда их вагон уже танцевал в хвосте состава.
-Я не люблю поезда, ты же знаешь. – Ответила Эмилия, коротко улыбнувшись. – Я не умею на них ездить.
Эмир усмехнулся.
-Но ведь на самолете ты вообще никогда не летала… Неужели не страшно?
-Страшно. – Сказала Эмилия, уставившись куда-то в пол. - Страшно…
Эмир понимающе кивнул. Лучи солнца, проникавшие сквозь оконное стекло в их купе, крепко упирались ему в голову. Эмиру было жарко. При дневном освещении все в нем казалось светлее: его прозрачно белая кожа, его серые, не совсем одинакового разреза глаза и даже его вечно запутанные русые волосы - и те сияли на голове подобно нимбу. Эмир был очень скромен и по этой же причине сутул. Иногда он носил очки в изящной оправе, иногда курил, едва затягиваясь, а иногда выводил на асфальте свое имя – Эмир Мирра, в надежде запомниться.
Эмилия Мирт сидела напротив него – через стол, на теневой стороне. Она была смуглой, темноволосой, с карими глазами-бусинками и кроткой улыбкой. За ее непритязательной внешностью скрывалась натура сложная, чувствительная, в чем-то по-детски наивная, в чем-то беспечная по-детски. Но об этом мало кто знал. Для всех она была человеком добрым, чутким и отзывчивым. За это ее и любили.
Эмир был младше Эмилии на год и старше – на половину бытия. Когда им было примерно по ноль целых и две десятых века, они были единодушны и молододушны. Если между ними пролегала тишина, она всегда смягчалась той взаимностью, с которой они ее ощущали.
Они оба стремились стать мировыми людьми, но у них были разные значения этого слова. В какой-то момент Эмир стал гражданином мира, а Эмилия погрузилась в мирную жизнь. Но на этом их стремления не закончились.
-Эмиль встретит тебя? – спросил Эмир после некоторого молчания.
-Он постарается. – ответила Эмилия, все также не поднимая на него глаза.
Полуденное солнце, казалось, было готово вынуть оконное стекло. Эмир придвинулся ближе к столу, прикрыв лицо руками. Он чувствовал, что Эмилия ускользает от него с каждым новым вопросом. Их поезд следовал до большого города, дорога куда, из-за постоянных остановок на станциях, занимала почти весь день. Первоначально Эмир не собирался никуда ехать. Он просто провожал Эмилию на вокзал. Но в последний момент она схватила его за руку и попросила остаться. И ему ничего не оставалось, кроме того как поехать с ней.
В большом городе Эмилия должна была встретиться с Эмилем – с человеком, которого Эмир считал самым счастливым на Земле. Они вместе должны были лететь за границу – в город с самыми узкими улочками и самой неэстетичной башней. Лететь, а не ехать поездом, как собирались ранее.
Эмиль Мирабель был очень молодым и уверенным в себе человеком. Его небольшой рост не казался недостатком при его округлом, красивом лице с большими зелеными глазами, так игриво на всех посматривающими. Когда Эмир видел его последний раз, Эмиль, казалось, прибавил в весе - стал шире, объемнее, больше. «Наверняка это от избытка нежности» - думал про себя Эмир.
-Ты не жалеешь, что попросила меня остаться? – спросил он осторожно.
В ответ Эмилия подняла на него голову и улыбнулась той самой лукавой улыбкой, которой всегда улыбалась ему на вопросы о том, как она к нему относится. Эмир хорошо знал эту улыбку. Он сильно вырос за последний год, особенно в длину. Эмилия теперь была ему по подбородок. Ей не нравилось это. Она никак не могла понять, почему в свою четверть века Эмир все еще растет. Он и сам этого не понимал. «Видимо, душа не помещается в теле» - говорил он в шутку.
-А какой у вас рейс? – быстро спросил Эмир, продолжая удерживать ее взгляд.
-Тридцать пять.
-Тридцать пять? Какое совпадение! Ведь билетов тоже было тридцать пять…
-Да, было.
Эмилия выглядела подавленной. Ее некогда длинные черные волосы были собраны в маленький аккуратный хвост - его она носила всегда, когда ей было грустно.
-Послушай, что с тобой? – не выдержал Эмир.
-Ничего! – Эмилия вдруг оживилась. – Просто вступил в силу закон причины и следствия. Ты доволен?
Она смотрела на Эмира с плохо скрываемым упреком.
-Нет. – ответил он твердо. – Я не хочу того же для тебя.
-Я тебе не верю!
-Перестань… Я все тебе простил, ты же знаешь!
-Зачем ты согласился поехать со мной? – Эмилия теперь смотрела ему в упор. - Зачем преодолеваешь со мной столько миль, зная, что я еду к Эмилю…
-Затем, что я хочу мира!
Эмир на минуту замолчал. Эмилия теперь сидела так же, как он, придвинувшись к столу и положив на него локти. Несколько мгновений они пристально смотрели друг на друга, а затем опустили головы.
-Тебе что-то сказали о вашем самолете. Потому ты и не захотела ехать поездом… – сказал Эмир почти шепотом.
-Не понимаю, к чему ты клонишь…
-Расскажи мне об этом.
-Давай больше не будем, ладно? Прости меня, если что… – сказала Эмилия с виноватой улыбкой.
Затем наклонилась к Эмиру и слегка подула ему в лицо. Волосы его заколыхались. Он глубоко вздохнул.
-Я принесу нам чай. – сказал он, когда их поезд остановился на очередной станции.
-Нет, - остановила его Эмилия, - я сама. Лучше купи мне, пожалуйста, булочку, если тебе не трудно…
-Какую?
-С изюмом. Вон там продают. – она указала на торговцев, стоящих недалеко от поезда.
-Хорошо…
Эмир достал из кармана почти все свои мелкие деньги и отдал их Эмилии.
-Вот, держи. Возьми чай, а остальное оставь себе. Пригодится.
-Спасибо… - ласково улыбнулась Эмилия. - А то у меня с собой почти нет денег…
-Я знаю… - улыбнулся Эмир. – Сколько здесь стоянка?
-Десять минут.
-А не пять?
-Нет, ты успеешь.
И он поспешил к выходу. Оглянувшись, он увидел, что Эмилия ласково улыбается ему вслед. От этого ему стало спокойнее.
Но стоило Эмиру отойти на несколько метров от поезда, как тот тут же двинулся с места. Эмир не сразу понял, что произошло. Когда он оглянулся, то увидел, что их с Эмилией последний вагон уже почти отошел от перрона. И он бросился вслед за поездом. Он бежал что было сил и даже сравнялся со своим вагоном. В одном из окон он увидел Эмилию, которая все также ласково и теперь виновато ему улыбалась. «Если бы ты могла почувствовать… - думал Эмир. - Если бы ты…». Он вдруг замедлил бег, а потом и вовсе остановился. В руке он все еще сжимал булочку с изюмом, которую только что купил. Задыхаясь от соленого отчаяния, он еще долго смотрел вслед уходящему поезду, в то время как его рост все продолжал изменяться…


15.03.2008]]> 3 <![CDATA[Без заголовка]]> Это цитата сообщения Deia_Purpleia Оригинальное сообщениеКак в кино

КАК В КИНО




(очерк на заданную тему)


"Прощальных белых поцелуев след во мне…"




Д. Арбенина.






 Это было довольно давно. Я помню, хорошо помню. Я запомнила навсегда. Потому что это на самом деле так.


Представь перед собой черную дверь. Представила? Расскажи мне о ней.


Я вижу перед собой дверь черного дерева. Касаюсь, ощущаю фактуру, бороздки, ямочки. Нажимаю на холодную витую металлическую ручку. Она неприятно крякает. Без усилия тяну на себя. Странно, мне казалось дверь массивная. Делаю шаг внутрь. Как и что за мной захлопнулось или закрылось не помню, не до этого. Я в кинозале.


Стою на венце амфитеатра.  Очень большое, просто великое пространство, как Колизей.  Но всё здесь как в кино. Сотни кожаных кресел на много метров вперед и вниз. Пол устлан черным бархатом и при каждом шаге тихо шуршит. Двигаюсь будто под чей-то шепот. Внизу далеко (я почему-то всё ясно вижу) как полагается, сцена,  над ней гигантский, под стать всему, экран из белого полотна. Он светится, но изображения нет – белое поле и только кляксы и черточки мелькают как в старом кинофильме. Этот свет распространяется  по бархату, искрится на его "говорящей" поверхности, глянцево отражается от кожи кресел. Чем выше, тем меньше света и там, где стою я, его почти нет. Я в полном мраке вижу сияние, но оно до меня не доходит. Почему? Ведь источник так близко! А этот не реальный амфитеатр подо мной? Что-то странное происходит с расстояниями.


Медленно в задумчивости делаю шаг вниз на ступеньки между рядами. Иду, всё быстрее почти бегу, будто узнавая родные места. Всюду этот шепот. В ушах свистит. Свист превращается в шум прибоя. На лице ни то пот, ни то соленые морские капли, а может роса. Ладонями снимаю эту влагу. Свежо. Океан? Да! Низкие пасмурные  облака, лёгкая рябь, на сколько хватает глаз…  Нет!...


Вдруг с невольным "Ах" и громким топотом врываюсь на сцену. Руки раскинуты, как от порыва встречного ветра. Что это? Я снова здесь. Перед самым мерцающим полотном. Не во мраке, уже не во мраке. В пелене частиц света, странно белых дрожащих частиц. Поднимаю глаза. Здесь нет свода. И звезд нет. Но небо можно почувствовать – ладони ветра гладят щеки. Полуночного ветерка из середины июня.


И снова иду к ступеням. Я не знаю, что мне здесь нужно. Брожу в поисках  по рядам без номеров и опознавательных знаков. Я не уйду отсюда. Не могу представить дороги назад наверх. Эту дверь черного дерева, пожалуй, можно отворить только однажды. Нет безысходности или отчаяния, страха, ожидания . Мне спокойно.


- Так что это было?


- Где?!


- К чему всё это: закрой глаза, расскажи мне про черную дверь, открой мне ее


-  Аааа … это твоя смерть.




 25 февраля 2008 года.






 







 



]]> 1 <![CDATA[Подлинник (Ich bin)]]>
(05.03.2008)

прим.

Ich bin - я есть
GruBformeln - формы приветствия
Ganz gut - неплохо
Bitte - пожалуйста
Danke - спасибо
Abschiedsformeln - формы прощания]]> 5 <![CDATA[КАК В КИНО]]>
12.01.2008]]> 2 <![CDATA[Хэппи энд]]> Конец. Он был тихий и скромный. Открытый и приветливый. Всегда ласково улыбался знакомым. Всегда ласково. Всегда улыбался. Она была веселая и энергичная. Всегда веселая. Всегда энергичная. Она всегда была такая. Здесь. Они были похожи внутренне, а они похожи внешне. Они давно были не вместе, а они - недавно. У тех, кто не любил, были цели, у тех, кто любил - пули...

13.02.2008]]> 5 <![CDATA[Пепел]]>
06.02.2008]]> 5 <![CDATA[Без заголовка]]> Это цитата сообщения Deia_Purpleia Оригинальное сообщение?

"...Я, как и ты, не верю в загробную жизнь, мы не увидимся больше никогда..."

Думаю, это из книги Марины Влади. Одна из вчерашних странных и прой возмутительных передач была составлена по ней.

Я до сих пор вишу над этой фразой. Дело не в чем-то там, я давно отстранила ее от контекста и подтекста, я в авторстве ее сомневаюсь. Сам смысл разум переворачевает, не возмущением, а содраганием перед возможной правотой тех, кто так считает.

Мне всё же очень хочется верить. Когда-нибудь не знаю в каких измерениях, мирах и жизнях, душа человеческая хоть на мгновение линиями сознания пересекается с душами тех, кого он давно потерял, и получает долгожданное утешение...]]> 1 <![CDATA[ДО ВСТРЕЧИ (a letter)]]>
До нашей встречи осталось девяносто девять лет, восемь месяцев и шесть дней. Ровно столько времени нужно, чтобы… услышать друг друга. После всего, что было сказано, после всех слов, оставшихся у стены, нам есть, о чем помолчать; нам есть, чем жить друг без друга. В этой бездне, которая тебя так пугала, есть смысл, а значит, есть смысл и во мне. Так странно… Ты покинула мои сны, но не покинула память. Я никогда не знал, как тебя любить; как донести до тебя всю глубину моего сердца… Я и сейчас этого не знаю. Мне так сложно быть, милая! Мне так сложно говорить. Я несчастный человек. Но мне снится мужество. Я, кажется, перестал тебя чувствовать… Холодный металл циркуля, игла, графит – и я в центре. Вот, что такое моя жизнь. И вряд ли что-то изменится. Когда ты ушла, я заменил тебя песнями. А еще словами. Разными словами – чуть всю душу по полу не расплескал… Люди пребывают в вечном поиске кого-то лучшего, и этот поиск может ранить худших. Это было больно, милая! Это было так больно… Прости меня. Ничто так не ранит, как весна. Ничто так не ранит, как этот город. Нам обоим нет оправдания. Есть только прощение, на которое нужен век. Как бы мне хотелось познакомиться с тобой снова, милая! Чтобы все было по-другому… Когда мы встретимся, ты будешь уже взрослой женщиной, постигшей мудрость жизни. Ты будешь так красива, что у меня замрет душа. К тому моменту я уже откажусь от слов. И буду молча укутывать тебя взглядом. В теплое. К тому моменту я уже прощу тебе все. Ты будешь жива. Мы оба будем живы. Как и я, ты переживешь все. И, может быть, между нами исчезнут все эти стены. Это все, чего я хочу, возможно даже в целой жизни… Укутывать тебя в теплое, целовать годы на твоем лице, руках, целовать твои ладони… Ты только живи, милая! И прошу, не растеряй чуткость. Ты еще помнишь, кто я? Не стоит, забудь. Вышей на мне крестиком. Забудь, а я буду тебя помнить. И с нетерпением ждать встречи - через девяносто девять лет, восемь месяцев и шесть дней.

29.01.2008]]> 1