ЕСЛИ-ЗАВТРА (Helga)

Моя жизнь это слова. Мои слова это пуговицы. Они - медный сплав, продеваемый в петлю. Если завтра я умру, пуговицы - единственное, что останется от моего тела. Подобно тому, как от души останутся слова. Когда нас накрывало ударной волной, на мне была шинель, и ты держалась за мои пуговицы. Когда я потерял тебя, я рвал их на себе, как если бы они были волосами.
В прошлой жизни тебя звали Хельгой. У тебя была еврейская фамилия и пальцы с четкими суставами. Мы впервые встретились летом: в Варшаве, у памятника героям, на левом берегу Вислы. Меня звали Михаэль. Я был польским евреем и писателем. Ты работала учительницей в средней школе. Мы обручились холодной весной околосорокового года. Однажды ты спросила: "Что еще, кроме слов, тебя волнует, Михаэль?". И я ответил: "Только ты, Хельга. Только ты".
Потом была война. Наша страна оказалась разделена на две половины. Меня вместе с остальными офицерами запаса выслали на восток, занятый советами. Тебя, как и всех носителей еврейских фамилий, окружили стеной гетто. Моя жизнь превратилась в дорогу. Сначала в железную, а затем в грунтовую. Дорогу от точки до точки. От точки до точки на карте. От точки до точки в тетради, в которой я писал только о тебе. И для тебя: «Хельга! Скучаю! Хельга! Завтра! Мы – это завтра. Оно настанет, Хельга! Ты только держись за слова!». И ты держалась. Я знал это, так же как и то, что я жив. Нам не позволяли отправлять письма, но я все равно писал тебе - на каждой странице тетради указывал твой адрес. «Хельга! Ничто не забыто. Хельга! Никто не забыт».
А в это время в Варшаве твои пальцы с четкими суставами яростно сжимали штык. В гетто одно за другим гремели восстания. У вас почти не было оружия, но вы были готовы всадить в немцев все, что имело продолговатую форму. Вы мчались по подземным укрытиям по воде из закупоренных канализационных труб. Вы разрушали заторы, пока пожар наверху выбрасывал из окон всех, кто не успел спуститься. Повстанцы сопротивлялись всеми силами. Несмотря на страшные головные боли, ты, стянув голову жгутом, все равно шла в бой. Ты ненавидела свое имя, потому что оно было похоже на немецкое. А я жил каждой его буквой, повторял как заклинание от беды. «Хельга! На свете есть только одна правда. И она в завтрашнем дне. Верь в завтра, Хельга! Каждый новый день – это шанс. Мы не должны соглашаться на сегодня. Наше сегодня – это война. Мы на нее не согласимся». Я помню, как мы с тобой сцепились с зонтами, когда объявили военное положение. В Варшаве шел сильный дождь. Ветер оборвал ткань с твоих спиц, когда мы спорили о причине и следствии. И ты сказала, что скоро погибнешь. Тогда я оборвал ткань со своих спиц и сказал, что этому не бывать. Затем мы шли домой, сцепившись спицами – зонты нам больше были не нужны.
В концлагерях я с остальными заключенными строил шоссейные дороги. По ночам лежал, застывшими глазами-яблоками глядя в потолок. Я до конца не понимал того, что происходит. Я был писателем, у меня всегда была только одна страсть – слово. До встречи с тобой. Моя жизнь состояла лишь из одних значений и образов. До того, как я встретил тебя. Ты показала мне жизнь, которой я не знал. Ты любила жизнь, а я любил ее в тебе. Хельга.
За время моей депортации я сменил несколько концлагерей. Везде подвергался обыску. Везде меня спрашивали про мое обручальное кольцо, с которым я не расставался. И хотя оно не было обручальным, а простым, серебряным, я носил его на безымянном пальце. Оно было единственным, что у меня осталось от тебя. Единственным, что я мог сжать крепко. «Хельга! Я так измучен! Хельга! Я так устал! Из сотен тысяч слов у меня осталось только два – ты и завтра. Ты – мое завтра, Хельга! Прошу тебя, живи! Прошу тебя, верь… Хоть во что-нибудь!».
В марте 1940 года нас привезли в последний концлагерь. Нам говорили, что скоро мы поедем домой. И мы поверили. «Никто не умирает весной. Никто, Хельга! Я вернусь к тебе! Вернусь! Завтра». Война – это проверка веры. Во что ты веришь, за то и борешься. Но как быть, если ты веришь в слово? Не в Бога, не в истину, не в мир, не в идею, а в слово и только в него?.. Из концлагеря нас отправляли эшелонами. Везли до какой-то станции, затем на грузовиках куда-то в лес. Там нас уже ждал барак и десятки ям. «Вырытых по наши души!», - записал я в тетради. Тогда-то мы и поняли, что советы имели в виду переносное значение слова «дом» – земля. В землю – вот куда мы все отправимся. Приговоренные к расстрелу. На арене Второй мировой войны мы были лишними. Мы были ошибкой Советского союза. Теперь советы были вынуждены отражать нападение Германии, нарушившей мирный договор. Мы могли рассказать правду. Это был апрель. Холодный дьявольски. Природа гневалась. Никто не умирает весной… В барак нас заводили по одному. На голову надевали черный пакет, чтобы мы не видели своей смерти. Руки связывали так, что при малейшем сопротивлении узел затягивался все сильнее. Последним, что видел каждый из нас, было ведро с водой, которым смывали нашу кровь. Оно стояло у ног и отражало тьму. «Но вот и всё… У меня больше нет завтра. Хельга, береги себя! Мне так необходимо твое «если»! Мне так…». Я зашел в барак наполовину мертвый. Двое держали меня, третий готовился выстрелить в затылок. «Что же я… Я же обещал ей, что вернусь!.. И я вернусь! Чего бы мне это не стоило! А потом умру… В руках у Хельги». С войной можно сравнить лишь одиночество. Это такое же бедствие для души. Я не знал, насколько был одинок, пока у меня не появилась ты. Хельга. Ты заглянула в самую суть, за самое отчуждение. Меня всегда больше интересовал образ, рождаемый словом, чем мой собственный. И потому меня никогда не любили. Слова заменяли мне весь мир. В них я видел больше смысла, чем в жизни. Теперь весь мой смысл был в тебе. И чтобы вернуться к тебе, мне пришлось предать. «Хельга! Сегодня я продал весь мир ради завтра. Простишь ли ты меня?..».
Я вернулся в Варшаву за два года до окончания войны. Я нашел тебя в полуразрушенном гетто. Мы не сразу узнали друг друга. Я узнал тебя почувствовав, ты меня - по ключицам. Я больше не говорил «завтра» - у нас было только сегодня, сейчас. Ты больше не говорила «если» - мы больше ни о чем не спорили. Ты стала такой маленькой, что могла уместиться у меня на ладонях. Я стал таким худым, что ты могла шагать по моим ребрам, как по лестнице. Я больше не рассказывал историй - у меня были проведенные в лагерях дни. Ты больше не задавала вопросов – у тебя теперь на все был ответ. Очень скоро нацисты начали очередную ликвидацию гетто. День за днем нас травили, взрывали и жгли. Ты держалась за мои ключицы и пуговицы – слова нам больше были не нужны. Мы и те, кто остался в живых, снова были вынуждены спуститься в подземелья. Но на сей раз это нас не спасло. Тогда-то я и потерял тебя. Порвав на себе все пуговицы, я полностью умер. Последней моей записью в тетради стало: «Хельга! Без тебя сердце разбивается жить».
Моя жизнь это слова. Мои слова это пуговицы. Они - медный сплав, продеваемый в петлю. Если завтра я умру, пуговицы - единственное, что останется от моего тела. Подобно тому, как от души останутся слова. Через сотни лет меня воссоздадут по пуговицам, а тебя - по словам, которые я написал о тебе. И для тебя. Хельга.

(16.09.2008)