Я живу в стеклянном доме, что стоит на окраине города, на самом ветру. Он достался мне с рождения, по документам. В нем холодно даже ангелу. Я заклеил здесь все стены, все окна, все трещины, и только до потолка не смог дотянуться. У меня почти нет потолка - он прозрачный. Остальные дома в городе каменные, и люди в нем только и делают, что разбрасывают и собирают камни. Они каменщики, а я - стекольщик. В их домах нет окон, и потому мои стекла никому не нужны. Мне говорят, что делая стеклярус, я пропущу в жизни всё. Мне говорят, что живя в стеклянном доме, я должен заниматься камнем. Но для меня их "всё" не стоит ничего. Но для меня жить в стеклянном доме значит подставлять левую щёку... Я не помню, кто первым бросил в меня камень, но с тех пор меня стали судить. А я не сужу никого, живя в стеклянном доме. Мой стеклярус не нужен даже ангелу. Но я знаю, что и для меня придет время собирать камни...

25.03.2008

«Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь,
то приди и возьми ее»
(А.Чехов «Чайка»)


-Эмилия, а почему из тридцати пяти билетов на поезд ты выбрала два на самолет? – спросил Эмир, когда их вагон уже танцевал в хвосте состава.
-Я не люблю поезда, ты же знаешь. – Ответила Эмилия, коротко улыбнувшись. – Я не умею на них ездить.
Эмир усмехнулся.
-Но ведь на самолете ты вообще никогда не летала… Неужели не страшно?
-Страшно. – Сказала Эмилия, уставившись куда-то в пол. - Страшно…
Эмир понимающе кивнул. Лучи солнца, проникавшие сквозь оконное стекло в их купе, крепко упирались ему в голову. Эмиру было жарко. При дневном освещении все в нем казалось светлее: его прозрачно белая кожа, его серые, не совсем одинакового разреза глаза и даже его вечно запутанные русые волосы - и те сияли на голове подобно нимбу. Эмир был очень скромен и по этой же причине сутул. Иногда он носил очки в изящной оправе, иногда курил, едва затягиваясь, а иногда выводил на асфальте свое имя – Эмир Мирра, в надежде запомниться.
Эмилия Мирт сидела напротив него – через стол, на теневой стороне. Она была смуглой, темноволосой, с карими глазами-бусинками и кроткой улыбкой. За ее непритязательной внешностью скрывалась натура сложная, чувствительная, в чем-то по-детски наивная, в чем-то беспечная по-детски. Но об этом мало кто знал. Для всех она была человеком добрым, чутким и отзывчивым. За это ее и любили.
Эмир был младше Эмилии на год и старше – на половину бытия. Когда им было примерно по ноль целых и две десятых века, они были единодушны и молододушны. Если между ними пролегала тишина, она всегда смягчалась той взаимностью, с которой они ее ощущали.
Они оба стремились стать мировыми людьми, но у них были разные значения этого слова. В какой-то момент Эмир стал гражданином мира, а Эмилия погрузилась в мирную жизнь. Но на этом их стремления не закончились.
-Эмиль встретит тебя? – спросил Эмир после некоторого молчания.
-Он постарается. – ответила Эмилия, все также не поднимая на него глаза.
Полуденное солнце, казалось, было готово вынуть оконное стекло. Эмир придвинулся ближе к столу, прикрыв лицо руками. Он чувствовал, что Эмилия ускользает от него с каждым новым вопросом. Их поезд следовал до большого города, дорога куда, из-за постоянных остановок на станциях, занимала почти весь день. Первоначально Эмир не собирался никуда ехать. Он просто провожал Эмилию на вокзал. Но в последний момент она схватила его за руку и попросила остаться. И ему ничего не оставалось, кроме того как поехать с ней.
В большом городе Эмилия должна была встретиться с Эмилем – с человеком, которого Эмир считал самым счастливым на Земле. Они вместе должны были лететь за границу – в город с самыми узкими улочками и самой неэстетичной башней. Лететь, а не ехать поездом, как собирались ранее.
Эмиль Мирабель был очень молодым и уверенным в себе человеком. Его небольшой рост не казался недостатком при его округлом, красивом лице с большими зелеными глазами, так игриво на всех посматривающими. Когда Эмир видел его последний раз, Эмиль, казалось, прибавил в весе - стал шире, объемнее, больше. «Наверняка это от избытка нежности» - думал про себя Эмир.
-Ты не жалеешь, что попросила меня остаться? – спросил он осторожно.
В ответ Эмилия подняла на него голову и улыбнулась той самой лукавой улыбкой, которой всегда улыбалась ему на вопросы о том, как она к нему относится. Эмир хорошо знал эту улыбку. Он сильно вырос за последний год, особенно в длину. Эмилия теперь была ему по подбородок. Ей не нравилось это. Она никак не могла понять, почему в свою четверть века Эмир все еще растет. Он и сам этого не понимал. «Видимо, душа не помещается в теле» - говорил он в шутку.
-А какой у вас рейс? – быстро спросил Эмир, продолжая удерживать ее взгляд.
-Тридцать пять.
-Тридцать пять? Какое совпадение! Ведь билетов тоже было тридцать пять…
-Да, было.
Эмилия выглядела подавленной. Ее некогда длинные черные волосы были собраны в маленький аккуратный хвост - его она носила всегда, когда ей было грустно.
-Послушай, что с тобой? – не выдержал Эмир.
-Ничего! – Эмилия вдруг оживилась. – Просто вступил в силу закон причины и следствия. Ты доволен?
Она смотрела на Эмира с плохо скрываемым упреком.
-Нет. – ответил он твердо. – Я не хочу того же для тебя.
-Я тебе не верю!
-Перестань… Я все тебе простил, ты же знаешь!
-Зачем ты согласился поехать со мной? – Эмилия теперь смотрела ему в упор. - Зачем преодолеваешь со мной столько миль, зная, что я еду к Эмилю…
-Затем, что я хочу мира!
Эмир на минуту замолчал. Эмилия теперь сидела так же, как он, придвинувшись к столу и положив на него локти. Несколько мгновений они пристально смотрели друг на друга, а затем опустили головы.
-Тебе что-то сказали о вашем самолете. Потому ты и не захотела ехать поездом… – сказал Эмир почти шепотом.
-Не понимаю, к чему ты клонишь…
-Расскажи мне об этом.
-Давай больше не будем, ладно? Прости меня, если что… – сказала Эмилия с виноватой улыбкой.
Затем наклонилась к Эмиру и слегка подула ему в лицо. Волосы его заколыхались. Он глубоко вздохнул.
-Я принесу нам чай. – сказал он, когда их поезд остановился на очередной станции.
-Нет, - остановила его Эмилия, - я сама. Лучше купи мне, пожалуйста, булочку, если тебе не трудно…
-Какую?
-С изюмом. Вон там продают. – она указала на торговцев, стоящих недалеко от поезда.
-Хорошо…
Эмир достал из кармана почти все свои мелкие деньги и отдал их Эмилии.
-Вот, держи. Возьми чай, а остальное оставь себе. Пригодится.
-Спасибо… - ласково улыбнулась Эмилия. - А то у меня с собой почти нет денег…
-Я знаю… - улыбнулся Эмир. – Сколько здесь стоянка?
-Десять минут.
-А не пять?
-Нет, ты успеешь.
И он поспешил к выходу. Оглянувшись, он увидел, что Эмилия ласково улыбается ему вслед. От этого ему стало спокойнее.
Но стоило Эмиру отойти на несколько метров от поезда, как тот тут же двинулся с места. Эмир не сразу понял, что произошло. Когда он оглянулся, то увидел, что их с Эмилией последний вагон уже почти отошел от перрона. И он бросился вслед за поездом. Он бежал что было сил и даже сравнялся со своим вагоном. В одном из окон он увидел Эмилию, которая все также ласково и теперь виновато ему улыбалась. «Если бы ты могла почувствовать… - думал Эмир. - Если бы ты…». Он вдруг замедлил бег, а потом и вовсе остановился. В руке он все еще сжимал булочку с изюмом, которую только что купил. Задыхаясь от соленого отчаяния, он еще долго смотрел вслед уходящему поезду, в то время как его рост все продолжал изменяться…


15.03.2008

Под лежащее чудо. Под стопкой моих лет. Оно - оригинал, я - подлинник. Я живу одной предстоящей с ним встречей. Моя жизнь проходит среди книг. Я построил из них дом, прочитав лишь самую жалость. Книги - это время. Время - это пыль. У меня на нее аллергия. GruBformeln. Я ношу на шее медаль за одиночество. Одна ее сторона стремится запомниться, а другая - остаться незаметной. Ganz gut. Медаль бравирует самобытностью, в то время как медаль кричит тени "Браво!". До встречи с чудом мне предстоят еще несколько встреч. Те, что уже произошли, вдавили мне в спину мои крылья. Мне нужен орган летания. Bitte! Bitte! Иначе я замру... Прошу тебя, верни мое бесстрашие. Прошу тебя, не пой мне старых песен. Ты - дубликат, а я - подлинник. Но мы имеем разную силу. Danke. Под лежащее чудо. Под стопкой многих лет. Моих лет. Я на пути к нему. Под слоем пыли и времени. Abschiedsformeln.

(05.03.2008)

прим.

Ich bin - я есть
GruBformeln - формы приветствия
Ganz gut - неплохо
Bitte - пожалуйста
Danke - спасибо
Abschiedsformeln - формы прощания

Первые минуты кино. Темная комната, омываемая сквозняками. Белая простыня, распределенная по всей длине стены. Кинематограф. Тогда еще это только аппарат для съемки движущихся объектов с последующим их воспроизведением на экран. Это еще не привычное зрелище. Это еще не искусство. Это даже еще не синоним кинотеатра. Пока это только аппарат. Выхваченные отрывки из реальной жизни. От сквозняка еще быстрее движущиеся на простыне. Под музыку. С первыми робкими признаками художественности. Как тот прибывающий поезд, кино ворвалось в наше сознание, заставив нас повскакивать со своих мест. Оно расшевелило остановленное мгновение. Оно облекло реальность образами и символами, сделав ничего невозможным. Кино создало свой собственный язык, на котором заговорили многие - каждый со своим акцентом. «Как в кино!» - говорим мы, видя чьи-нибудь широкие жесты, роковые страсти, чью-нибудь, кажущуюся красивой, жизнь… Кино стало для нас синонимом выдумки, вымыслом, в который мы, тем не менее, хотим верить. Из тех, кто создает кино много тех, кто помогает зрителю забыться, и лишь немного тех, кто помогает ему задуматься. От пленки к «цифре». От культуры до попкорна. От откровения до полной бессмыслицы. Наша жизнь – и та теперь похожа на современное коммерческое кино. И еще кадры (от итал. – рамка, от лат. – квадрат). То, во что вгоняют ни на кого не похожих. Чтобы затем при монтаже их вырезать. Какой же мир видят наши глаза-объективы? Какое, документальное или художественное, кино у нас в головах? Сознание человека – это зачастую кинохроника. С очень робкими признаками художественности. А остальное -кадры, кадры, кадры… Последние минуты кино. Какие они? Такие же, как и самые первые. Темная комната, омываемая сквозняками. Белая простыня, распределенная по всей длине стены. Кинематограф.

12.01.2008

Счастливый. Он тихий и скромный. Открытый и приветливый. Всегда ласково улыбается знакомым. Всегда ласково. Всегда улыбается. Она веселая и энергичная. Всегда веселая. Всегда энергичная. Она всегда такая. Здесь. Они похожи. Похожи темпераментом, комплексами комплексов, привычками. Они похожи внутренне, а они похожи внешне. Он пребывает в тихом отчаянье. У него в душе большая боль - злокачественная мозоль. Но он всегда ласково улыбается знакомым. Всегда ласково. Всегда улыбается. И знакомые думают, что он счастлив. Она пребывает в отчаянном веселье. Всегда пребывает в отчаянном веселье. Здесь. У нее в душе куски тоски. Она кружится, танцует, стучит каблуками, которых нет, и громко смеется. Над каждым словом громко смеется. Она веселая и энергичная. Всегда веселая. Всегда энергичная. И здесь думают, что счастливей ее нет. Они давно не вместе. Между ними стена непонимания. То, в чем они совпадают, их не спасло. А они вместе, но один из них мрачен. Они вместе, но один из них плут. Он нуждается в паре. Он нуждается в любви. Его обувь совсем износилась от ее поисков. Он стал похож на изношенный ботинок. Но он по-прежнему ласково улыбается знакомым. Всегда ласково. Всегда улыбается. И знакомые по-прежнему думают, что он счастлив. Она осталась босиком и пятится назад пятками. К своему прошлому. Поломав каблуки о танец. Она по-прежнему любит. Но она по-прежнему веселая и энергичная. Всегда веселая. Всегда энергичная. И здесь по-прежнему думают, что счастливей ее нет. Они по-прежнему не вместе, потому что любовь есть только у него. А они по-прежнему вместе, но любовь есть только у нее. А еще у них есть цели и пули.
Конец. Он был тихий и скромный. Открытый и приветливый. Всегда ласково улыбался знакомым. Всегда ласково. Всегда улыбался. Она была веселая и энергичная. Всегда веселая. Всегда энергичная. Она всегда была такая. Здесь. Они были похожи внутренне, а они похожи внешне. Они давно были не вместе, а они - недавно. У тех, кто не любил, были цели, у тех, кто любил - пули...

13.02.2008

У меня с собой будущий пепел - целая пачка легких сигарет. Пепел - это то, что будет в остатке, в итоге, то, во что мы обратимся, то, к чему придем. Пепел одушевлен. К нему стремятся все вещи. Наши души, наши тела, наши города. Знакомьтесь, - Пепел Длинный чулок. Пепельный блондин. Красавец! Мы стоим с ним на задворках мира. Я пришел к нему догореть до тла. У него есть особая печь. Для таких, как я, для тяжелых. Сначала в ней согреваешься, а потом приобретаешь песочную легкость... Да, я помню, что я прах. Да, я помню, что почти никем не понят. Пепел и я решаем покурить. Я не умею делать это красиво. Я всегда стою против ветра, стряхивая пепел на себя... Пепел рассказал мне о том, как появились люди. Кто-то на небе много курил, стряхивая пепел вниз. Так на Земле появилась пылевидная серая масса, оставшаяся от сгоревшей святости. Я полезаю в печь. До этого я куском пережженной древесины написал на ней слово "уголь". Всё, чего я хотел, это стать легче, добрее, понятнее, хотя бы для самого себя... Но по глазам Пепла я понял, что заживо это невозможно. Моим куском пережженной древесины Пепел написал слова "ископаемое" и "самородок" после моего "угля". И я понял намек. Уходя, я оставил ему будущий пепел - полпачки легких сигарет.

06.02.2008

(1699 знаков и все то невыразимое, что осталось за точкой)

До нашей встречи осталось девяносто девять лет, восемь месяцев и шесть дней. Ровно столько времени нужно, чтобы… услышать друг друга. После всего, что было сказано, после всех слов, оставшихся у стены, нам есть, о чем помолчать; нам есть, чем жить друг без друга. В этой бездне, которая тебя так пугала, есть смысл, а значит, есть смысл и во мне. Так странно… Ты покинула мои сны, но не покинула память. Я никогда не знал, как тебя любить; как донести до тебя всю глубину моего сердца… Я и сейчас этого не знаю. Мне так сложно быть, милая! Мне так сложно говорить. Я несчастный человек. Но мне снится мужество. Я, кажется, перестал тебя чувствовать… Холодный металл циркуля, игла, графит – и я в центре. Вот, что такое моя жизнь. И вряд ли что-то изменится. Когда ты ушла, я заменил тебя песнями. А еще словами. Разными словами – чуть всю душу по полу не расплескал… Люди пребывают в вечном поиске кого-то лучшего, и этот поиск может ранить худших. Это было больно, милая! Это было так больно… Прости меня. Ничто так не ранит, как весна. Ничто так не ранит, как этот город. Нам обоим нет оправдания. Есть только прощение, на которое нужен век. Как бы мне хотелось познакомиться с тобой снова, милая! Чтобы все было по-другому… Когда мы встретимся, ты будешь уже взрослой женщиной, постигшей мудрость жизни. Ты будешь так красива, что у меня замрет душа. К тому моменту я уже откажусь от слов. И буду молча укутывать тебя взглядом. В теплое. К тому моменту я уже прощу тебе все. Ты будешь жива. Мы оба будем живы. Как и я, ты переживешь все. И, может быть, между нами исчезнут все эти стены. Это все, чего я хочу, возможно даже в целой жизни… Укутывать тебя в теплое, целовать годы на твоем лице, руках, целовать твои ладони… Ты только живи, милая! И прошу, не растеряй чуткость. Ты еще помнишь, кто я? Не стоит, забудь. Вышей на мне крестиком. Забудь, а я буду тебя помнить. И с нетерпением ждать встречи - через девяносто девять лет, восемь месяцев и шесть дней.

29.01.2008

Клоуны. Ярколицые люди в пестрых одеждах. Уморительно смешные и трогательные. Улыбащиеся улыбкой мира. Они смеются во весь голос, и если плачут, то делают это так нарядно и празднично, что публика изрыгает смех. Они говорят: "Шоу". Мы: "Должно продолжаться". И клоуны снова пускаются в цирковой этюд. Пройдут годы, и эта декоративная профессия пополнится рядами новых артистов. На их лицах будет в два раза больше грима, но даже в нем они будут чем-то походить на нас... Из их глаз будут литься настоящие слезы, а во время представления мы будем слышать звук бьющегося хрусталя - это их сердца ударяются о землю. Вы слышите? Это их сердца. Почему же клоунов станет так много? Потому что клонирование человека будет продолжаться, и очень скоро люди поймут, что им не нужны их копии. Они станут отдергивать свои сердца, как от укола иголкой, каждый день видя свои копии. Как если бы та самая непознанная и неуправляемая часть тебя обрела бы материальную форму... Это страшно. И потому люди сделают из клонов клоунов, чтобы не узнавать их в гриме. Чтобы забыть о них, забыться, засмеясь... Планета людей. Цирковое училище клонов. "Клоны окружают!" - станут гласить заголовки будущих газет. А под ними будет фотография существа с самыми грустными на земле глазами.

13.01.2008

(рассказ-притча)


«Его элементы скитаются по миру
вольной ордой, и только потому,
что его комната тоже принадлежит миру,
он иногда видит его вдали».
(Ф.Кафка «Он»)


Его звали Каин. Хотя его настоящего имени никто не знал. У него были светлые, коротко остриженные волосы и акварельные, голубые глаза, тонкие черты лица и бледная кожа. Он был среднего роста, худощав и немного сутул. Однажды кто-то сказал ему, что он похож на святого с православной иконы. На что Каин только усмехнулся, добавив, что никогда не стоит верить обманчивой внешности. Он всегда носил старый кожаный пиджак и серые вельветовые брюки. Он любил театральные жесты и громкие слова. Иногда он был похож на сжатый кулак – настолько ощущались в нем внутренняя скованность и напряженность. Глядя на ночное небо, он обычно говорил: «Небо в трещинах, которые люди почему-то называют «звезды»…». Каин не любил звезды. Он крепко сжимал свое «я» и был оживленно зол на все сущее. Потому, что он был последним. Последним из Неземных людей на Земле.
Он был очень одинок. Но когда-то у него была любовь, красным цветом наполнившая все его сердце. Он любил безответно, как любят небо или идеал. Но небо оказалось к нему ближе, чем его любимая. Каину всегда было сложно с людьми. С ними он все время чувствовал себя излишне – либо излишне мягким, либо излишне жестким, излишне молчаливым, излишне грустным, а то и просто – лишним. Потому что никто никогда его не слышал, даже когда его слушали. Каин не понимал людей, и с большинством из них ему было неинтересно. Они, казалось, жили по каким-то своим внутренним законам, которые ему были неведомы. Каин был очень ранимым человеком. По мере того, как жизнь набрасывала на него годы-кольца, он все больше убеждался в том, что ему не место на Земле. Он был очень проницателен и всегда слышал, как звенит мелочь в чьем-либо сердце. Куда бы Каин ни попадал, везде становился изгоем. Люди втайне смеялись над ним, язвительно обсуждали каждый его шаг, слово. Но ему это было безразлично. Он хорошо себя знал. Его сердце работало, как чайник: если оно закипало, кипяток лился через край... Каину было за тридцать. Он многое пережил и больше не верил ни во что. Ему хотелось лишь одного – вступить в диалог большого масштаба. И однажды утром он откинул современный мир, как одеяло, и пустился в путь.
Его путь лежал от моря к морю. По железной дороге, соединяющей вместе все сорок шесть горько-соленых водных пространств. Таков был его план – Каину необходимо было посетить все сорок шесть морей, чтобы постичь истину. Чтобы, подобно всем Неземным людям, наконец-то покинуть землю. Его странствие заняло несколько лет. Он обогнул весь земной шар, побывав во многих странах. Каина забавляло, как многие люди не могли с первого раза расслышать его имя и переспрашивали: «Как вы сказали, вас зовут? Кай? Кайл? Кайрен? Ах, Каин! Извините!». Он видел множество самых прекрасных и самых чудовищных мест на Земле. Видел примеры человеческих достоинств и пороков, радостей и страданий. И наконец, он видел море. И не одно, а свыше четырех десятков морей! И на каждом берегу он, рискуя жизнью, взбирался на скалы, простирал руки к небу и почти касался его… Затем произносил свой внутренний монолог, обращенный к миру, и ждал, пока мир ответит ему. «Ну что, мир, ЭТО море?», - спрашивал Каин в нетерпении. «Нет, ступай дальше», - всегда звучал один и тот же ответ. И вот осталось последнее море. Оно омывало Страну восходящего солнца и стало на самом деле последним для Каина. Стоя на краю скалы, на высоте более 30 метров, он всеми фибрами ловил момент. Смакуя каждую секунду, он мысленно просил прощение у всех, кого когда-либо обидел. «Меня ждут звезды и трещины», - подумал Каин и усмехнулся. Ветер подхватил со скалы что-то невесомое и развеял над землей.

(15.01.2008)

Я сплю на твердом. Всегда. На спине, в позе покойника. Мои руки лежат на груди, готовые в любой момент соскользнуть на пол. Почти каждый день ко мне приходит он. Нависает надо мной, потом ложится сверху. Я чувствую, как под его весом ломаются мои ребра, хрустят тазобедренные суставы, прогибается диван... Мне тяжело дышать под ним, быть под ним. Он очень, очень жестокий. Я боюсь однажды обрушиться, как здание. Я боюсь однажды не суметь сделать глубокий вдох. Я боюсь ненужности, беспомощности, старости. Я боюсь, что одиночество убьет... Я боюсь своей слабости, засилья данности и того, что ново. Я боюсь так и не научиться водить слово... Я живу на первом этаже. Иногда мне разбивают окна. Вот оно, чистое зло. Вот оно, рвущееся ко мне с улицы. Я с детства заражена страхом. Я хотела бы навсегда остаться дома и выходить только за минеральной водой. Я хотела бы, чтобы между людьми исчезли все эти стены. Я хотела... И вот он, опираясь на локти, начинает медленно вставать с меня. Я чувствую боль в разных частях души и тела. Я не знаю, сколько еще смогу выносить это. Его тяжесть, его укусы, его равнодушие. Мне никогда не обнять его, и потому мои руки всегда будут свисать к полу. Уходя, он оборачивается на пороге: "Ничто не умирает, все они здесь, в твоей комнате, оживают по ночам, как игрушки...". "Как игрушки", - повторяю я и закрываю за ним дверь.

07.01.2008
В колонках играет - как-то странно шипит модем...