...в моих пальцах тлеет сигарета с твоим именем (дышать тобой...), и я вся в белом, и сердце болит, и музыка так надрывно-безысходна, и снег в открытое окно, и безвременье, такое абсолютное безвременье между вчера и завтра, наше (мое?..) сегодня потерялось среди бессонных ночей, у безвременья между вчера и завтра вкус миндального кофе, вкус божественной отравы. Иногда мне мучительно хочется проснуться - даже больше, чем уснуть. Заменить сердце шаманским бубном, заменить сердце церковным органом, разорвать грудную клетку, чтобы вместо сердца - флейта, в которую дуют все ветра, чтобы что угодно вместо сердца, потому что иначе слишком больно. Мы ведь не совсем безнадежны, не совсем бессмысленны, не совсем повзрослели, мы же можем как-то жить дальше, а лучше - жить ближе, у нас ведь все будет так, как мы захотим, и сбежавший кофе на залитой солнцем кухне, и колыбельные за четверть часа до рассвета, и ночные прогулки по улицам, кофейням и крышам (а между вами двоими идти - хоть желание загадывай, и понятно же, что точно сбудется). 

Дома очень холодно, пришлось найти шерстяную юбку и шерстяные же гольфы, а еще вот Тишш коленки греет, маленькое теплое чудовище.
Завтра контрольная по старославянскому, в котором я ни черта не понимаю, а через неделю - зачет по ИДЦ, по которой я знаю немногим больше. Пью черничный чай и утешаю себя тем, что все это - такие пустяки в сравнении со смертью и любовью.
Через каких-то сорок часов я увижу Данечку.
Господибожемойнускореебыуже.

P.s.
Антонов сегодня в котексте больших эпических штук пересказывал нам сюжет одного из первых готических романов.
Вполуха слушаю и параллельно читаю тексты по древнерусской.
В какой-то момент мое развращенное фандомом сознание радостно улавливает "...он едет на собственную свадьбу, на него внезапно падает член и он умирает."
Краснею, оглядываюсь по сторонам. Артем скептически смотрит на меня и с жалостью гооврит: "Шлем. Шлем на него упал."

А мы с Каи_Феаноро написали сказку. Ту самую, еще в феврале обещанную.

Данька любит фонари. И фонари отвечают Даньке полной взаимностью - Даньку не любить невозможно. Порою Данька бывает груб и циничен, с кем угодно - но не с фонарями. Потому что они - кусочки разконцветных, разноатмосферных историй. А истории обижать нельзя - махнут витиеватым хвостом и исчезнут, оставив за собой только прозрачный ванильный след.
И каждый вечер Данька накидывает на плечи плащ, надевает шляпу и идет по вечерним аллеям - любоваться фонарями и слушать их истории. Свет теплыми полосками ложится на асфальт и московские окраины преображаются, дразня Даньку то рощами Аваллона, то призрачными мостами Тир-на-Ногта, то куполами Китеж-града, то фонтанами Черхавлы.
...Осенний фонарь шепчет свои сказки тихо-тихо, шелестит словами: золотыми, красными, оранжевыми. рассказывает о круглых яблоках, и о меланхоличных дождях, и о той-самой-осени. Фонарь никогда не забудет её: она шла, золотая, с шлейфом из вороха жёлтых искр, улыбалась, танцевала в обнимку с робким ветерком.
Данька стоит под осенним фонарем и вглядывается в тонкую сеть липовых ветвей над ним: необлетевшие коричневые листья в середине февраля могут показаться странными обычным людям - но не Даньке. Он-то хорошо знаком с этим фонарем и с яблочно-листопадно-кофейным запахом его сказок. Впрочем, и обычных людей кусочек осени посреди февраля не удивил бы: люди редко смотрят в небо.
Когда осенний фонарь замолкает, Данька еще некоторое время вслушивается в шелест ветвей и шум далекой трассы - не упустил ли он чего? Убедившись, что тот молчит, Данька улыбается ему и идет дальше - к Печальному фонарю.
Печальный фонарь, как всегда, со светлой грустью глядит куда-то вдаль. Грусть светла. И потому в этом переулке вечерами вы можете встретить свои воспоминания, светлые, лёгкие, невесомые, невеслмым облачком прикасающиеся к щеке и как будто щепчущие: "А помнишь, да? Вспомни..."
У фонаря целый чемодан воспоминаний: такой старинный, кожаный, с бронзовыми заклёпками и потёртыми углами. Каждый вечер фонарь открывает свою кожаную сокровищницу, выбирает воспоминание и, стряхнув с него пыль, разглядев как следует, делится с Данькой.
А сам фонарь мигает и в его неверном свете Данька слушает о дождях и туманах, о рассветах, на которых московское небо так похоже на древнее небо Лондона. И Данька, и фонарь помнят Лондон. Данька садится на землю у фонаря, закуривает ментоловую сигарету и они вдвоем тоскуют о Лондоне.
...и, может, Лондон тоскует о них. Тоскует о том, что нет сейчас в нём именно этого фонаря, и этого человека, и этой тонкой струйки ментолового дыма.
Печальный Данька уходит от Печального фонаря. Тоски не должно быть слишком много - иначе она становится фальшью. Данька идет к Сказочному фонарю.
Тот - разноцветный, с добродушной яркой улыбкой продавца воздушных шариков. Хитро прищурившись, может шутливо стукнуть светом по носу, или взять, к примеру, и превратить переулок в подобие яркого витража.
Лондонский сплин исчезает мгновенно - как не было. Данька улыбается Сказочному фонарю, и до утра они делятся сказками - там дети делятся самыми дорогими сокровищами: алебастровыми бусинами, птичьими перьями, жевачкой с микки-маусом.
А потом приходит солнце. Оно старается выползать на небо как можно медленнее, чтобы не мешать фонарю и Даньке. Многое им ещё надо успеть... Солнце и само радо бы посидеть с ними, послушать, но фонари горят почему-то только тогда, когда его нет. И поэтому солнце немножко завидует Луне. Совсем немножко.
Данька замечает солнце и с неохотой прощается со Сказочным фонарем. Данька идет обратно - под светлеющим рассветным небом, так похожим на древнее небо Лондона. Данька тихо напевает старую испанскую колыбельную - что-то по сына корзинщика, но в словах ли дело?.. Фонари - один за другим - гаснут.
Солнце нежными, по-рассветному холодными лучами касается Данькиных волос.