Влюблена в этот город.

 Мы мамой гуляли по Проточной.  Там в 60-х стоял их дом, потом его снесли и сейчас там за гаражами торчит огрызок стены - метр в высоту, четыре в ширину. Кирпичный огрызок стены. Не знала бы, так ни за что не подумала, что сорок лет назад там стоял дом, в котором жили еще молодые бабушка и дедушка, десятилетняя мама и семилетний дядя.

Потом гуляли вокруг. Там сохранилось столько старых дворов... Вещное время. Мама привела меня к отремонтированной школе, за забором и с "углубленным изучением". Показала наверх: там отвалилась одна плитка и под ней проглядывала простая кирпичная кладка. Сказала с грустной улыбкой:  "вот моя школа".

А еще там было разрушенное здание (сквозь то, что было полом, давно проросли тополя...). На осыпающихся стенах - граффити. "Катя - эмо - шлюха". "Аршавин - мудак". сорок пять лет назад в этом здании на девятое, что ли, мая, маленькая еще мама в белой блузке и пионерском галстуке читала ветеранам, которым тогда было, надо полагать, лет по сорок, не больше, стихи.

Все читали каких-то расхожих демьянов бедных, а мама - Симонова. Я процитирую целиком, ничего?

В Берлине на холодной сцене
Пел немец, раненный в Испании,
По обвинению в измене
Казненный за глаза заранее,
Пять раз друзьями похороненный,
Пять раз гестапо провороненный,
То гримированный, то в тюрьмах ломанный,
То вновь иголкой в стог оброненный.
Воскресший, бледный, как видение,
Стоял он, шрамом изуродованный,
Как документ сопротивления,
Вдруг в этом зале обнародованный.
Он пел в разрушенном Берлине
Все, что когда-то пел в Испании,
Все, что внутри, как в карантине,
Сидело в нем семь лет молчания, 
Менялись оболочки тела,
Походки, паспорта и платья,
Но, молча душу сжав в объятья,
В нем песня еле слышно пела,
Она охрипла и болела,
Она в жару на досках билась,
Она в застенках огрубела
И в одиночках простудилась.
Она явилась в этом зале,
Где так давно ее не пели.
Одни, узнав ее, рыдали,
Другие глаз поднять не смели.
Над тем, кто предал ее на муки,
Она в молчанье постояла
И тихо положила руки
На плечи тех, кого узнала.
Все видели, она одета
Из-под Мадрида, прямо с фронта:
В плащ и кожанку с пистолетом
И тельманку с значком Рот Фронта.
А тот, кто пел ее, казалось,
Не пел ее, а шел в сраженье, 
И пересохших губ движенье,
Как ветер боя, лиц касалось.

Мы шли с концерта с ним, усталым,
Обнявшись, как солдат с солдатом,
По тем разрушенным кварталам,
Где я шел в мае в сорок пятом.
Я с этим немцем шел, как с братом,
Шел длинным каменным кладбищем,
Недавно — взятым и проклятым,
Сегодня — просто пепелищем.
И я скорбел с ним, с немцем этим,
Что, в тюрьмы загнан и поборот,
Давно когда-то, в тридцать третьем,
Он не сумел спасти свой город.

Потом гуляли у британского посольства. Пошли вверх, к Арбату, увидели кошачью тетку. Она зло гоняла детей от своих вишен (а если каждый по одной сорвет?! сажать-то никто из вас не сажает, а сорвать каждый горазд..) и подзывала кошек. Рыжую, черную, серую. Почти Вагаровы звери:). Кормила их. Было в ней что-то невыразимо ведьминское.

Искали бузину, чтобы принести Марине, - не нашли. Сорвали в итоге я - липовую ветку, мама - березовую. 

Видели двухсотлетний вяз. Двенадцать метров в обхвате - пожар 12ого года видел, Пушкина видел, Цветаеву видел...

Приду к нему осенью - листья собирать.

И еще много-много маленьких московских чудес, которые словами-то и не опишешь. 

Только показывать.

Только за руку и в благоговейном молчании - по этим вневременным переулкам.

 

У моей девочки глаза цвета гречишного меда, а в тонких пальцах она крутит портсигар - серебро с янтарем.
На голове - шляпка, в голове - россыпь слов и нот. Слова у нее - вкусные, точные, меткие, единственно возможные, она как никто умеет читать в чужих сердцах (словно через плечо соседа - в его же тетради) и говорить так, что безжалостно прочитанные чужие сердца замирают от восхищения. Ноты у нее - для флейты, флейта - в кармане пальто, в правом. В левом - деревянные четки и томик стихов. Цветаева, конечно, кого еще читать моей девочке.
Моя девочка грезит вересковыми пустошами Киплинга и бескрайними морскими просторами Саббатини.
Моя девочка ночами слушает Грига и читает на старонорвежском.
Моя девочка щедрой рукой плещет в кофе коньяк, а в чай - тоже коньяк, только больше; под утро она пишет стихи и думает, а не прыгнуть ли ей в окно.
Моя девочка примеряет на себя чужие судьбы, словно платья в магазине; ей так хочется стать адмиральской вдовой (курить длинную черную трубку и целыми днями смотреть на море), или подружкой золотоискателя (карабкаться за ним в горы, проклиная весь свет, варить ему глинтвейн в закопченном котелке, целовать его на каждом привале, не стесняясь россыпи любопытных звезд), или гадалкой - какой-нибудь ленорман или бовари, чтобы черная вуаль на лице, запах увядающих роз и тихий, неотвратимый шорох переворачиваемых карт.
Завтра моя девочка умрет - разрыв сердца. А может, отравится чернилами. Или все-таки прыгнет в окно.
Потому что ну надо же учиться убивать персонажей (своих, кровь от крови и плоть от плоти, таких родных и до боли знакомых), в конце-то концов.
Я, как уважающий себя демиург, устрою в час ее смерти ливень - стеной.
Намекну, что в посмертии ей положены вересковые пустоши и морские просторы - а впридачу ворох чужих судеб, выбирай не хочу.
И так и не узнаю ее имени.