Сказка о снежной и звездной зиме



Этой зимой, которая не совсем зима, небо днем белое, а ночью – красноватое, ночью – летнее, южное; под таким небом всегда случаются чудеса. Где-то под этим небом есть море, а у моря, на пустынном песчаном берегу – рыбацкая хижина.
Там живут Дженни и Вилли. Знал бы ты, как я люблю этих двоих – за то, что они живут у моря, за то, что смеются беззаботно и искренне, именно так, как раньше умели и мы, за то, что самим своим существованием они приманивают к себе маленькие чудеса - как голубей крошками хлеба, за то, что любят друг друга так, как мне – ах, научиться бы, за то, что они есть под этим зимним - не зимним небом.
У Дженни на удивление мягкие, как у ребенка, волосы, перевязанные пестрой лентой, нежный детский рот и точеные белые плечи, она любит короткие юбки и высокие полосатые носки, а еще пестрые шали и шарфы до пола. Вилли очень похож на капитана Блада – черноволосый и смуглый, с точеным профилем, а еще у него пальцы, о, какие у него пальцы: длинные и тонкие, а на левом мизинце – старинный перстень с темным сапфиром, откуда у него такая красота – непонятно, но Дженни по вечерам очень нравится смотреть, как камень играет в свете свечей – электричества у них, конечно, нет, какое там электричество.
Вилли и Дженни познакомились в Ольвии, у берега моря (снова море…), возле наполовину раскопанного дома.
Залитый солнцем берег был пуст: никого, кроме этих двоих. Вилли перебирал осколки амфор, а Дженни, нарвав охапку полыни, сидела на стене и плела венок.
Вилли, вертя в пальцах черепок, подошел и устроился рядом, искоса разглядывая ее хищный профиль.
-Купала еще не скоро, - заметил он.
-Где много цветов, - процитировала она, - тешится там сердце богов блаженных, от тех же они, кто без венка, прочь отвращают взоры. Обстановка располагает, не находишь? Почему бы не потешить сердца несчастных хрестоматийных богов… - добавила она, доплетая венок.
-Полагаешь, полынь будет тешить им сердца? – улыбнулся он.
-Ну, ты, конечно, можешь добыть где-нибудь сотню черных быков… Или хотя бы барашка какого-нибудь. И принести в жертву. Но я, как видишь, обхожусь малой кровью, - сообщила она и водрузила терпко и горько пахнущий венок на его голову с тогда еще не отросшими, а потому ужасно растрепанными волосами.
-Раз уж обстановка располагает, - хитро говорит он, доставая из рюкзака термос, - смотри, что у меня есть. По такой погоде – святой Грааль, не меньше. Ты когда-нибудь пробовала вино по-гречески?
Так сплетаются судьбы, так два одиночества становятся одним и две тени – одной, и кто знает, как эти двое потом оказались в заброшенной рыбацкой хижине у самого берега моря.
В этом доме одна комната, маленькие сени и большой чердак. Внизу, в комнате, места практически нет: там стоит огромная печь, над которой Дженни развесила свою любимую полынь, а еще зверобой, мяту и чабрец, и на которой так хорошо спать зимой. А еще там стоит – о боже – фортепьяно. Белое, советское, но все равно декадентно кокетливое, здесь оно смотрится странно и дико, но…
Но иногда, зимним утром, Вилли садится играть, и тогда Дженни распахивает окно, чтобы снег падал на пол, и укутывает Вилли самой теплой своей шалью, чтобы он не замерз, а сама садится на печь и играет на флейте. Белое фортепьяно, белая флейта, белые сугробы на полу, белая музыка льется из окна – к белому небу и почти белому зимнему морю, а они все играют – самозабвенно импровизируют посреди этой белой сказки, и плевать, что пальцы сводит от холода.
-У нас с тобой каждый день – как католическое рождество, - смеется Дженни, разжигая печь. – В нашу ли сторону дым чужедальних костров, родной мой? Этот снег такой… рождественский. Какая-то английская зима, Вилли, ты читал Донна? Ну и правильно: на русском его читать бессмысленно, а на английском черта с два поймешь, о чем он пишет. Но такой зимой обязательно надо читать Донна! Просто читать вслух, раз уж староанглийского мы не знаем.
-Хорошо, - улыбается он, - мы обязательно где-нибудь найдем Донна и ты будешь мне его читать. Вслух, с выражением, и обязательно с табуретки.
-Тогда, дорогой, нам придется где-нибудь найти еще и табуретку, - снова смеется она.
Мебели, действительно, почти нет. Гамак на чердаке, там же – гора теплых одеял, из которых так не хочется вылезать с утра, да и вечером тоже не особо хочется, много книг, из которых Дженни по настроению строит то средневековые крепости, то сумасшедшей высоты зиккураты (они с грохотом рушатся от любого неосторожного движения и ее это ужасно смешит), старый кассетник и, в общем, все. Да и не нужна им никакая дурацкая мебель, зачем?
По вечерам они варят глинтвейн, играют в го, а еще в длинные нарды и иногда в покер. На спор пишут венки сонетов и сидят у моря. Точнее – лежат. Расстелив самое толстое одеяло, ложатся на спину и, держась за руки, смотрят на небо.
А небо бездонно. А в небе звезды, и Вилли рассказывает Дженни о созвездиях. Он показывает ей и Волосы Вероники, и Возничего, и Гончих Псов с пылающим сердцем Карла, и Дракона, и Лисичку, и Северную Корону, которую арабы называли Аль-факкой, разорванным кольцом…
Над этими двоими небо бездонно и звездно всегда – так уж переплелись их судьбы.
По ночам она играет на флейте луне, а он обнимает ее точеные плечи, улыбаясь небу и морю. Зимнее небо молчит, а зимнее море понимающе шелестит волнами и мне, в моей сумасшедшей Москве, которая никак не решит, осень у нее или все-таки зима, становится легче и радостнее, когда я думаю об этих двоих, живущих в рыбацкой хижине у берега моря; когда я думаю о них, я верю, что возможно и бездонное небо, полное созвездий со смешными и благородными именами, и белый снег, и белая музыка для белой зимы; поверь и ты.

Настроение сейчас - щастье

Вилли идет по Чистопрудному.
Вилли, в общем-то, довольно невесел. Вилли поглощен меланхолией - отвратительнейшая штука, особенно весной. Вилли хмурится, держит руки в карманах, пинает пивные банки и неприязненно косится на голубей. Вилли почти уже дошел до метро и успел с тоскою прикинуть, что до дома тащиться не меньше часа, но вдруг... вдруг.
Но вдруг Вилли слышит джаз. Их семеро - улыбающихся стариков: клавиши, ударные, гитара, саксофон, гобой, кларнет, тромбон?, или что-то еще, прекрасно-духовое, Вилли не очень-то разбирается в инструментах, саксофон от блок-флейты отличит, но не более того. Вилли садится на тротуар и зачарованно слушает. Музыка льется нескончаемым потоком, у музыки золотой цвет и запах моря - "в Кейптаунском порту с пробоиной в борту «Жаннета» поправляла такелаж..." Они играют и играют, а Вилли слушает и слушает, и когда через пару часов он поднимается и все-таки идет в сторону метро (Идут сутулятся, вливаясь в улицы, и клеши новые ласкает бриз.Они идут туда, где весело всегда, где люди объясняются без слов...). и замерев возле памятника, там, где музыка еще слышна, но уже не кажется единственным смыслом мироздания, Вилли понимает - он счастлив.

Дженни идет по Чистопрудному.
Дженни зла на весь мир, а в особенности - на новые туфли. Туфли чертовски красивые - этакие средневековые башмачки с латунными пряжками, но черт возьми, они новые, и они жмут, а от Покровки до метро путь неблизкий. Дженни морщится, но сжимает зубы и мужественно идет вперед, хромая на обе ноги. Метров через пятьдесят Дженни не выдерживает, снимает туфли, снимает полосатые носки и идет по бульвару босиком. Прохожие косятся на нее с удивлением (начало апреля, как-никак), а Дженни безмятежно улыбается. Дженни счастлива.

Вилли сидит на крыше дома, свесив ноги вниз. С этой стороны крыши открывается вид не на город с его опротивевшим неоном огней, а на лес и полную луну - луна висит так низко, что кажется, - еще чуть-чуть, и она уколет желтое пузо о верхушки старых елей.
-Лунищ-ща, - восторженно комментирует Вилли и сочувственно добавляет: ты там поаккуратнее, елки, они того, острые... Вилли склоняет голову набок, улыбается и цитирует Мандельштама.
-Я не слыхал рассказов Оссиана,
Не пробовал старинного вина;
Зачем же мне мерещится поляна,
Шотландии кровавая луна?
И перекличка ворона и арфы
Мне чудится в зловещей тишине,
И ветром развеваемые шарфы
Дружинников мелькают при луне!
Дальше Вилли не помнит, ну и не надо. Он и так счастлив.

-Уолтер Патер? - переспрашивает Дженни. - Никогда не слышала... нет, я посмотрю, конечно...
Нелегкая заносит Дженни в книжную лавку при Литературном, Дженни бродит вдоль полок, вытаскивает наугад книжки и задумчиво листает.
Джени везет. Пятой вытащенной книжкой оказывается Патер. "Ренессанс". То, что надо. Чуть не прыгая от радости, Дженни несется к кассе. "То-то он обрадуется, - думает Дженни, благодарно кивая продавщице и вылетая на Тверской бульвар. - Как же мне везет, а. Нет, ну это надо же!"
Больше всего на свете Дженни любит дарить подарки. И, надо отдать ей должное, она умеет это делать.
Прижимая к груди Патера, Дженни вприпрыжку спускается в метро. "То-то он обрадуется", - бормочет она, предвкушая встречу.
Дженни счастлива.

Озеро ночью кажется черным. Плот, длинный веревкой привязанный к берегу, вынесло на самую середину. Над плотом висит луна, рыжая, как марокканский апельсин. На плоту лежит Вилли и восхищенно пялится на луну. Луна вообще по жизни сопровождает Вилли. Луна, похоже, его любит, и Вилли отвечает ей полной взаимностью. Вилли берет гитару и начинает тихо наигрывать - " ничего на свете лучше нету...". Стоит ли и говорить, что он нечеловечески счастлив?

Дженни хитро смотрит на брата сквозь хрустальную стопку с зеленым абсентом. Зелено-абсентовый брат так же хитро улыбается в ответ.
-За нас, - поднимает рюмку Дженни.
На кухню горделивой поступью входит кошка и лениво разваливается на коленях у брата. Брат обрадованно чешет ее за ушком. Тусклый свет лампы скрадывает углы и темными пастельными пятнами раскрашивает стены; профиль брата аристократичен и загадочен, полотенце, в которое он небрежно завернут, кажется почти римской тогой.
-За нас, - кивает он.
Раздается тихий звон хрусталя, полынное зелье обжигает горло, растворяет страхи и сомнения.
Дженни смеется. Дженни счастлива.

Машина останавливается.
Вилли устало опускает руку и без особой надежды спрашивает:
-До МКАДа не подкинете?
-Подкину, отчего ж не подкинуть, - белозубо улыбается водитель-дальнобойщик. – Залезай, приятель. Откуда едешь?
Вилли, не до конца веря в происходящее, скидывает с плеч тяжелой рюкзак и залезает в кабину, втаскивая его за собой. Внутри – о, боже! – играет не шансон, а «наше».
-Из Таганрога, - отвечает он, благодарно улыбаясь.
-Ого, - уважительно откликается водитель. – И как дорога?
-Отлично, - откликается Вилли, с блаженством вытягивая ноги, - просто отлично.

Дженни в старом платье сидит на подоконнике и болтает босыми ногами. За окном бушует весенняя гроза. Дженни радостно смеется и подставляет руки дождю; молнии нынче невероятно, сказочно-оранжевые.
-Стихи-стихи-стихии… - бормочет Дженни и снова смеется – каламбур вышел на редкость удачный.
-То ли быль, то ли небыль, то ли сон, то ли морок, рассыпаю опять бисер, рассыпаюсь сама пеплом… - нараспев произносит она и печально улыбается. - Впрочем, там, где был пепел, давно проросла трава. И это не может не радовать…
Смех Дженни тонет в раскатах грома.
Дженни – счастлива.


А когда-нибудь Дженни и Вилли встретятся, и, конечно, полюбят друг друга, потому что иначе быть просто не может. И это-то счастье, одно на двоих, будет совсем уж неземным.
Впрочем, они заслужили.
Каждого из нас где-то ждет Дженни, милая и немного сумасшедшая.
Каждую из нас где-то ждет Вилли, задумчивый и нежный.
Учитесь быть счастливыми, друзья мои: счастье ближе, чем нам кажется.