двухлетней давности, между прочим. Но мне понравилось

А мы с Каи_Феаноро написали сказку. Ту самую, еще в феврале обещанную.

Данька любит фонари. И фонари отвечают Даньке полной взаимностью - Даньку не любить невозможно. Порою Данька бывает груб и циничен, с кем угодно - но не с фонарями. Потому что они - кусочки разконцветных, разноатмосферных историй. А истории обижать нельзя - махнут витиеватым хвостом и исчезнут, оставив за собой только прозрачный ванильный след.
И каждый вечер Данька накидывает на плечи плащ, надевает шляпу и идет по вечерним аллеям - любоваться фонарями и слушать их истории. Свет теплыми полосками ложится на асфальт и московские окраины преображаются, дразня Даньку то рощами Аваллона, то призрачными мостами Тир-на-Ногта, то куполами Китеж-града, то фонтанами Черхавлы.
...Осенний фонарь шепчет свои сказки тихо-тихо, шелестит словами: золотыми, красными, оранжевыми. рассказывает о круглых яблоках, и о меланхоличных дождях, и о той-самой-осени. Фонарь никогда не забудет её: она шла, золотая, с шлейфом из вороха жёлтых искр, улыбалась, танцевала в обнимку с робким ветерком.
Данька стоит под осенним фонарем и вглядывается в тонкую сеть липовых ветвей над ним: необлетевшие коричневые листья в середине февраля могут показаться странными обычным людям - но не Даньке. Он-то хорошо знаком с этим фонарем и с яблочно-листопадно-кофейным запахом его сказок. Впрочем, и обычных людей кусочек осени посреди февраля не удивил бы: люди редко смотрят в небо.
Когда осенний фонарь замолкает, Данька еще некоторое время вслушивается в шелест ветвей и шум далекой трассы - не упустил ли он чего? Убедившись, что тот молчит, Данька улыбается ему и идет дальше - к Печальному фонарю.
Печальный фонарь, как всегда, со светлой грустью глядит куда-то вдаль. Грусть светла. И потому в этом переулке вечерами вы можете встретить свои воспоминания, светлые, лёгкие, невесомые, невеслмым облачком прикасающиеся к щеке и как будто щепчущие: "А помнишь, да? Вспомни..."
У фонаря целый чемодан воспоминаний: такой старинный, кожаный, с бронзовыми заклёпками и потёртыми углами. Каждый вечер фонарь открывает свою кожаную сокровищницу, выбирает воспоминание и, стряхнув с него пыль, разглядев как следует, делится с Данькой.
А сам фонарь мигает и в его неверном свете Данька слушает о дождях и туманах, о рассветах, на которых московское небо так похоже на древнее небо Лондона. И Данька, и фонарь помнят Лондон. Данька садится на землю у фонаря, закуривает ментоловую сигарету и они вдвоем тоскуют о Лондоне.
...и, может, Лондон тоскует о них. Тоскует о том, что нет сейчас в нём именно этого фонаря, и этого человека, и этой тонкой струйки ментолового дыма.
Печальный Данька уходит от Печального фонаря. Тоски не должно быть слишком много - иначе она становится фальшью. Данька идет к Сказочному фонарю.
Тот - разноцветный, с добродушной яркой улыбкой продавца воздушных шариков. Хитро прищурившись, может шутливо стукнуть светом по носу, или взять, к примеру, и превратить переулок в подобие яркого витража.
Лондонский сплин исчезает мгновенно - как не было. Данька улыбается Сказочному фонарю, и до утра они делятся сказками - там дети делятся самыми дорогими сокровищами: алебастровыми бусинами, птичьими перьями, жевачкой с микки-маусом.
А потом приходит солнце. Оно старается выползать на небо как можно медленнее, чтобы не мешать фонарю и Даньке. Многое им ещё надо успеть... Солнце и само радо бы посидеть с ними, послушать, но фонари горят почему-то только тогда, когда его нет. И поэтому солнце немножко завидует Луне. Совсем немножко.
Данька замечает солнце и с неохотой прощается со Сказочным фонарем. Данька идет обратно - под светлеющим рассветным небом, так похожим на древнее небо Лондона. Данька тихо напевает старую испанскую колыбельную - что-то по сына корзинщика, но в словах ли дело?.. Фонари - один за другим - гаснут.
Солнце нежными, по-рассветному холодными лучами касается Данькиных волос.


 

Творческий конкурс, да. Завтра-послезавтра я иду вот с этим сдаваться в Лит. Покомментируйте, а? Мне кажется, я как минимум половину ошибок не вижу, а они там точно есть >.<

 Может, там что-то убрать/добавить?

И еще, в прозе третья часть, отрывки из шыдевра - нормально смотрятся без контекста?

У моей девочки глаза цвета гречишного меда, а в тонких пальцах она крутит портсигар - серебро с янтарем.
На голове - шляпка, в голове - россыпь слов и нот. Слова у нее - вкусные, точные, меткие, единственно возможные, она как никто умеет читать в чужих сердцах (словно через плечо соседа - в его же тетради) и говорить так, что безжалостно прочитанные чужие сердца замирают от восхищения. Ноты у нее - для флейты, флейта - в кармане пальто, в правом. В левом - деревянные четки и томик стихов. Цветаева, конечно, кого еще читать моей девочке.
Моя девочка грезит вересковыми пустошами Киплинга и бескрайними морскими просторами Саббатини.
Моя девочка ночами слушает Грига и читает на старонорвежском.
Моя девочка щедрой рукой плещет в кофе коньяк, а в чай - тоже коньяк, только больше; под утро она пишет стихи и думает, а не прыгнуть ли ей в окно.
Моя девочка примеряет на себя чужие судьбы, словно платья в магазине; ей так хочется стать адмиральской вдовой (курить длинную черную трубку и целыми днями смотреть на море), или подружкой золотоискателя (карабкаться за ним в горы, проклиная весь свет, варить ему глинтвейн в закопченном котелке, целовать его на каждом привале, не стесняясь россыпи любопытных звезд), или гадалкой - какой-нибудь ленорман или бовари, чтобы черная вуаль на лице, запах увядающих роз и тихий, неотвратимый шорох переворачиваемых карт.
Завтра моя девочка умрет - разрыв сердца. А может, отравится чернилами. Или все-таки прыгнет в окно.
Потому что ну надо же учиться убивать персонажей (своих, кровь от крови и плоть от плоти, таких родных и до боли знакомых), в конце-то концов.
Я, как уважающий себя демиург, устрою в час ее смерти ливень - стеной.
Намекну, что в посмертии ей положены вересковые пустоши и морские просторы - а впридачу ворох чужих судеб, выбирай не хочу.
И так и не узнаю ее имени.
 

Этот город сошел с ума от великой, вселенской любви.
В этих окнах не гаснет свет - с полуночи до самой зари.
Ты бросаешь мне с неба снег щедрой горстью, кричишь - лови!
Я ловлю. И смеются в такт зимним песням твои фонари.

Этот город сошел с ума от великой, вселенской тоски.
В этих лужах по три луны, эти тени чернее тьмы.
Ты гадаешь по лицам бродяг, хоть не видно во тьме ни зги -
Я толкую твои витражи в отраженьях ущербной луны.

Этот город сошел с ума от тревожных и путаных снов.
Я не сплю, я боюсь засыпать, я гуляю с тобой до зари,
Я кричу тебе, что ты жив, что ты лучший из всех городов, -
Ты смеешься, ты стал собой - и молчат нараспев фонари.

(Это - сказка о вечной любви,
Это - сказка о странной любви,
О единственно верной любви)
 

Не спрашивай, по ком звонит дурацкий колокольчик в руках первоклассницы, сидящей на плече Олежки, ибо он звонит... да-да. По тебе.  

А у меня сегодня на голове - два хвоста с огромными белыми бантами, а я сегодня срывающимся голосом читала со сцены стихи, путая слова и забывая четверостишия.

Ревела, утыкаясь носом в плечо то Наташке, то Славе. Любимые мои. Замечательные. Самые-самые. 

Фотографически точно в памяти - разноцветные шары в небе

И голос вадика

и первоклассникичитают нам стихи

и смотрят на нас с восхищением - еще бы, такие большие и взрослые

и черт возьми

не верю я в ваш дурацкий последний звонок.

до сих пор.

Сказка для милой Эйл – уже год мы вместе и нам везет, так пусть же мы будем неразлучны еще три тыщщи раз по столько же.

Эйл, мерзавка, не подглядывай через плечо: сюрприз - это значит сюрприз!


Сноходец идет.
В руках у него для баланса длинный тонкий шест: он увешан разноцветными нитками, бусинами и причудливо сплетенной медной проволокой; концы шеста теряются в молочно-белом тумане.
В черных волосах Сноходца путаются глупые утренние звезды, но у него нет времени, чтобы освободить и отпустить их, руки Сноходца заняты да и сам он занят: он идет.
Под ногами у него – луч лунного света; он идет не то по небу, не то по морю, идет к луне. Луна бледно-желтая и огромная; луна ласково улыбается Сноходцу, но он не может даже помахать ей рукой: он идет.
Там, где прошел сноходец, смыкается стена тумана. Туман стыдливо прячет за непроницаемой молочной завесой чужие сны – вещие и глупые, смешные и страшные, добрые и злые.
Там, где прошел сноходец, слышится дыхание спящих и тихие аккорды: Полуночница играет на лунном фортепьяно свою извечную колыбельную. Ноты расспаются звездами по небу, и Полуночница смеется. Сноходец посмеялся бы вместе с ней, но он не может, он сосредоточен: он идет.
Сноходец идет, а значит, этой ночью все те, кто всматривается в прозрачную белизну Млечного Пути и слышит  легкую поступь Сноходца, вновь увидят сказочные сны – золотые и зеленые, с запахом кофе и миндаля, с весенним запахом: запахом черемухи, особено пьяно цветущей майскими ночами. Сны о скрипках и флейтах, сны о морях и островах, сны о принцессах и разбойниках, сны о чудесах и ветре.
Т-с-с, тише. Эта ночь – для молчанья. Не отвлекайте Сноходца: Сноходец идет.

 

Настроение сейчас - щастье

Вилли идет по Чистопрудному.
Вилли, в общем-то, довольно невесел. Вилли поглощен меланхолией - отвратительнейшая штука, особенно весной. Вилли хмурится, держит руки в карманах, пинает пивные банки и неприязненно косится на голубей. Вилли почти уже дошел до метро и успел с тоскою прикинуть, что до дома тащиться не меньше часа, но вдруг... вдруг.
Но вдруг Вилли слышит джаз. Их семеро - улыбающихся стариков: клавиши, ударные, гитара, саксофон, гобой, кларнет, тромбон?, или что-то еще, прекрасно-духовое, Вилли не очень-то разбирается в инструментах, саксофон от блок-флейты отличит, но не более того. Вилли садится на тротуар и зачарованно слушает. Музыка льется нескончаемым потоком, у музыки золотой цвет и запах моря - "в Кейптаунском порту с пробоиной в борту «Жаннета» поправляла такелаж..." Они играют и играют, а Вилли слушает и слушает, и когда через пару часов он поднимается и все-таки идет в сторону метро (Идут сутулятся, вливаясь в улицы, и клеши новые ласкает бриз.Они идут туда, где весело всегда, где люди объясняются без слов...). и замерев возле памятника, там, где музыка еще слышна, но уже не кажется единственным смыслом мироздания, Вилли понимает - он счастлив.

Дженни идет по Чистопрудному.
Дженни зла на весь мир, а в особенности - на новые туфли. Туфли чертовски красивые - этакие средневековые башмачки с латунными пряжками, но черт возьми, они новые, и они жмут, а от Покровки до метро путь неблизкий. Дженни морщится, но сжимает зубы и мужественно идет вперед, хромая на обе ноги. Метров через пятьдесят Дженни не выдерживает, снимает туфли, снимает полосатые носки и идет по бульвару босиком. Прохожие косятся на нее с удивлением (начало апреля, как-никак), а Дженни безмятежно улыбается. Дженни счастлива.

Вилли сидит на крыше дома, свесив ноги вниз. С этой стороны крыши открывается вид не на город с его опротивевшим неоном огней, а на лес и полную луну - луна висит так низко, что кажется, - еще чуть-чуть, и она уколет желтое пузо о верхушки старых елей.
-Лунищ-ща, - восторженно комментирует Вилли и сочувственно добавляет: ты там поаккуратнее, елки, они того, острые... Вилли склоняет голову набок, улыбается и цитирует Мандельштама.
-Я не слыхал рассказов Оссиана,
Не пробовал старинного вина;
Зачем же мне мерещится поляна,
Шотландии кровавая луна?
И перекличка ворона и арфы
Мне чудится в зловещей тишине,
И ветром развеваемые шарфы
Дружинников мелькают при луне!
Дальше Вилли не помнит, ну и не надо. Он и так счастлив.

-Уолтер Патер? - переспрашивает Дженни. - Никогда не слышала... нет, я посмотрю, конечно...
Нелегкая заносит Дженни в книжную лавку при Литературном, Дженни бродит вдоль полок, вытаскивает наугад книжки и задумчиво листает.
Джени везет. Пятой вытащенной книжкой оказывается Патер. "Ренессанс". То, что надо. Чуть не прыгая от радости, Дженни несется к кассе. "То-то он обрадуется, - думает Дженни, благодарно кивая продавщице и вылетая на Тверской бульвар. - Как же мне везет, а. Нет, ну это надо же!"
Больше всего на свете Дженни любит дарить подарки. И, надо отдать ей должное, она умеет это делать.
Прижимая к груди Патера, Дженни вприпрыжку спускается в метро. "То-то он обрадуется", - бормочет она, предвкушая встречу.
Дженни счастлива.

Озеро ночью кажется черным. Плот, длинный веревкой привязанный к берегу, вынесло на самую середину. Над плотом висит луна, рыжая, как марокканский апельсин. На плоту лежит Вилли и восхищенно пялится на луну. Луна вообще по жизни сопровождает Вилли. Луна, похоже, его любит, и Вилли отвечает ей полной взаимностью. Вилли берет гитару и начинает тихо наигрывать - " ничего на свете лучше нету...". Стоит ли и говорить, что он нечеловечески счастлив?

Дженни хитро смотрит на брата сквозь хрустальную стопку с зеленым абсентом. Зелено-абсентовый брат так же хитро улыбается в ответ.
-За нас, - поднимает рюмку Дженни.
На кухню горделивой поступью входит кошка и лениво разваливается на коленях у брата. Брат обрадованно чешет ее за ушком. Тусклый свет лампы скрадывает углы и темными пастельными пятнами раскрашивает стены; профиль брата аристократичен и загадочен, полотенце, в которое он небрежно завернут, кажется почти римской тогой.
-За нас, - кивает он.
Раздается тихий звон хрусталя, полынное зелье обжигает горло, растворяет страхи и сомнения.
Дженни смеется. Дженни счастлива.

Машина останавливается.
Вилли устало опускает руку и без особой надежды спрашивает:
-До МКАДа не подкинете?
-Подкину, отчего ж не подкинуть, - белозубо улыбается водитель-дальнобойщик. – Залезай, приятель. Откуда едешь?
Вилли, не до конца веря в происходящее, скидывает с плеч тяжелой рюкзак и залезает в кабину, втаскивая его за собой. Внутри – о, боже! – играет не шансон, а «наше».
-Из Таганрога, - отвечает он, благодарно улыбаясь.
-Ого, - уважительно откликается водитель. – И как дорога?
-Отлично, - откликается Вилли, с блаженством вытягивая ноги, - просто отлично.

Дженни в старом платье сидит на подоконнике и болтает босыми ногами. За окном бушует весенняя гроза. Дженни радостно смеется и подставляет руки дождю; молнии нынче невероятно, сказочно-оранжевые.
-Стихи-стихи-стихии… - бормочет Дженни и снова смеется – каламбур вышел на редкость удачный.
-То ли быль, то ли небыль, то ли сон, то ли морок, рассыпаю опять бисер, рассыпаюсь сама пеплом… - нараспев произносит она и печально улыбается. - Впрочем, там, где был пепел, давно проросла трава. И это не может не радовать…
Смех Дженни тонет в раскатах грома.
Дженни – счастлива.


А когда-нибудь Дженни и Вилли встретятся, и, конечно, полюбят друг друга, потому что иначе быть просто не может. И это-то счастье, одно на двоих, будет совсем уж неземным.
Впрочем, они заслужили.
Каждого из нас где-то ждет Дженни, милая и немного сумасшедшая.
Каждую из нас где-то ждет Вилли, задумчивый и нежный.
Учитесь быть счастливыми, друзья мои: счастье ближе, чем нам кажется.

 

Я знаю, она придет. И будет курить весь вечер,
Пить чай или крепкий кофе, писать стихи на салфетках.
На ней элегантная шляпка, а в сумочке - томик Блока,
В глазах - неземное небо, и, может, чуть-чуть - печаль.
Из сотен московских кофеен она вновь выберет эту,
Попросит покрепче кофе и потеплее плед.
И будет писать - до ночи, писать обо мне - до ночи,
И снова сжигать салфетки
и
прикуривать от огня.
И я просыпаюсь внезапно, смотрю на ночное небо,
И ясно чувствую - где-то, на Пушкинской (или Покровке?)
Рассыпалось серым пеплом мое потайное имя.
И смотрит она на пепел, и шепчет - "спасибо, милый",
И деньги кладет на столик,
и
с улыбкой спешит к метро.
А я не дышу. И сердце, кажется, вовсе не бьется,
И скулы сводит от боли и - пепла вкус на губах.
и пепельно-серое небо сочувственно смотрит мне в окна,
и пепельно-белые звезды сочувственно смотрят вниз.

Когда-нибудь, знаю точно, мы серым рассыпемся пеплом,
Мы оба рассыпемся пеплом,
Не прахом, не пылью, но пеплом - и станем солью земли.

Милой моей сестре, за вечер прошлой пятницы и вообще за все.


Их часто можно здесь встретить.
Столик в углу, рядом с книжными полками, две чашки кофе и пепельница, забитая разноцветными окурками. (Официантов, которые подойдут, заберут пустые чашки и сменят пепельницы, здесь фиг дождешься. Но в этом-то и прелесть: меня, например, ужасно раздражают люди, забирающие у меня пепельницу, стоит затушить в ней хоть одну сигарету. Их, наверное, тоже)
Они – сестры, это сразу понятно, ну кем же они еще могут быть. У них похожие глаза: темные, блестящие и лукавые; больше ничем они не похожи, но это совсем неважно.
Та, которая видит спиной к книгам, поменьше ростом; когда она говорит, она размахивает руками и улыбается; она чертовски очаровательна – впрочем, как и вторая. Вторая, с цыганским профилем, курит трубку с длинным изогнутым мундштуком, дым стоит столбом, хотя нет, что это я, дым вовсе не стоит, он расползается по всему – не такому уж и большому! – залу, с любопытством рассматривая посетителей… А взглянуть есть на что.
Завсегдатаи этого места чертовски колоритны.
За круглым столом в самой середине пятеро играют в домино. Домино у них непростое, но мне никак не удается рассмотреть, что же нарисовано на прямоугольничках цвета слоновой кости – то ли древние руны, то ли каббалистический алфавит, то ли еще какая хрень запредельная, но стоит только взглянуть на заговорщические улыбки пятерых, когда они их двигают, сразу понимаешь – от исхода игры зависит судьба нашего мира, не меньше… а впрочем, почему бы и нет?
Рядом – четверо филологов. Они говорят то по-русски, то по-английски, и совершенно непонятно, кто это – английские филологи, изучающие русский, или русские, тренирующие английский? Но то, что они филологи, ясно совершенно точно, это становится понятно с первого же взгляда.
Признаться, я давно жду, когда же они заговорят на языке, ну хотя бы, Атлантиды, потому что по ним ну просто абсолютно ясно, что это для них не тайна; но они хитро улыбаются, посматривая на меня, как бы говоря «да, мы знаем, что ты знаешь, что мы знаем, но черта с два мы хоть что-то покажем тебе», мне нравится эта игра, я жду, рано или поздно они сдадутся.
Да-да, здесь играют все. Каждое слово и каждый жест – это ход.
А за столиком в другом углу сидят двое – фотограф и девушка, и она держит сигарету с таким изяществом, что ну просто хоть ложись и умирай от осознания, что ты никогда не сможешь так красиво курить.
И у самой лестницы в гордом одиночестве сидит рыжая ведьма, укутавшись в пелерину с бирюзовыми птицами; перед ней на столе – бумага, перо, вазочка с мороженым и бокал вина, и она что-то усердно пишет, время о т времени отрывая глаза от листа и оглядывая посетителей с лукавой улыбкой, все пишет и пишет, и мороженое не тает в вазочке.
И сестры… да, сестры. Если со всеми остальными мне, в общем-то, все ясно, то насчет них… Нет, не могу я понять, зачем они раз за разом сюда приходят, курят и пьют кофе, смеются над чем-то (мне не удается расслышать, о чем они говорят), вытаскивают книги с полки и раскрывают их наугад, и снова смеются.
Когда-нибудь я подсяду за их столик и покурю вместе с ними – и тогда, безусловно, я пойму, в чем дело.
Но пока мне просто нравится смотреть на них, дружелюбно улыбаться, встречаясь случайно взглядом с одной или другой, и думать о том, кто же они и что они здесь делают (случайных людей здесь не бывает, уж это я знаю точно)
Может быть, я сам их придумал.

С днем рождения, любимая моя! Из всех моих подруг-друзей-собутыльников ты - самая близкая, несомненно, и что бы я без тебя делала, непонятно.
я желаю тебе солнечного солнца и снежного снега, мокрого дождя и ярких цветов, чтобы любовь - до самоотвержения, до просящихся внутрь наружностей, чтобы дружба - так, как в нашем любимом фильме этого лета (ты ведь понимаешь меня? один за всех и так далее по контексту), чтобы жизнь - до дна, чтобы все у тебя было по-настоящему, это единственное, что важно, ты ведь сама знаешь.

Ага, и, собственно, вот. Ты думала, я стихи дарить буду? А вот хрен:)
Одна из моих московских сказок - тебе.
(Это какбе этакий крестик с... сама помнишь, с чем;)
Сказка для Норвен

и да-да-да, с меня рунический портрет, это будет второй, но не последней частью подарка:)

Спасибо Артему, Небесному коту, Рибике, Айе и Свете за то,
что разъяснили мне, глупой, что же творится на темной стороне луны.


Вита идет по городу, не разбирая дороги, нервно курит, плачет и злится на себя.
Задним умом Вита прекрасно осознает, что было бы из-за чего убиваться, что не она первая и не она последняя, что безответная любовь – штука настолько банальная, что и писать-то о ней противно, что все еще, безусловно, будет, а куда оно денется, но…
Вита останавливается и отвешивает себе пощечину. Душевного равновесия это не возвращает, но неплохо помогает собраться с остатками мыслей.
Оглядывается по сторонам: Площадь Революции, надо же. Как она умудрилась досюда дойти – непонятно, впрочем, оно и к лучшему; бормоча себе под нос «шоколадом лечить печаль…», Вита сворачивает в подворотню, тянет на себя неприметную дверь, спускается в подвал, по привычке разглядывая разрисованные то ли посетителями, то ли хозяевами кафе стены, проходит мимо книжного, садится за свой любимый столик – направо от входа, в углу, слава богу, он не занят, терпеливо дожидается официантки, заказывает горячий шоколад, потом, подумав, что одним шоколадом печаль не вылечишь, просит принести джин-тоник, прикуривает от зажигалки, которую хотела подарить ему, но так и не решилась, снова мрачнеет и роняет голову на сложенные руки.
Вокруг Виты царит идиллия. По ее представлениям, конечно, и, если бы она сейчас не плакала и не была бы занята мыслями и тщетности всего сущего, она, безусловно, была бы восхищена.
Вокруг Виты кирпичная кладка стен, книжные полки, разноцветные лампы и дым сигарет; вокруг Виты джаз и почти полный зал людей, и кто-то пьет, кто-то читает, кто-то влюбленно смотрит на невысокую сцену, где солистка с коротко остриженными рыжими волосами берет какие-то совершенно невообразимые ноты, а невысокий саксофонист с глазами авантюриста прошлого века вторит ей, кто-то… кто-то подсел за столик Виты и насмешливо и слегка сочувственно смотрит на нее.
Почувствовав чужой взгляд, Вита поднимает голову и хмуро смотрит на незнакомца.
Незнакомец смотрит на Виту и улыбается краешками губ.
У незнакомца карие глаза, взлохмаченные волосы, почти зажившая царапина на скуле и трогательная ямочка на подбородке.
Виту он страшно раздражает.
-Меня зовут Вальд, - говорит он, игнорируя ее неприязненный взгляд, - и я пришел поговорить с тобой о башмаках, о сургучных печатях, о капусте и о королях.
Вита невольно улыбается, но тем не менее возражает:
-А если я не хочу говорить ни о королях, ни о капусте?
-Что ж, - пожимает плечами Вальд, - тогда мы можем поговорить об испанской поэзии, ценах на черешню, о героической обороне Айзенкура или о том, что происходит на тёмной стороне луны.
-Темная сторона луны? – переспрашивает Вита. – А что там происходит?
Вальд довольно улыбается – как кот, дорвавшийся до крынки с сметаной, по-другому и не скажешь.
Официантка приносит шоколад и джин-тоник, Вальд заказывает текилу и закуривает.
Дым от его сигарет пряный, он пахнет ромом и вишней.
Шоколад горький и терпкий, он обжигает язык и приятно греет горло.
Оторвавшись от высокой глиняной кружки, Вита тоже закуривает – ее сигареты пахнут черной смородиной, и на запах непривычного табака оборачиваются некоторые посетители, с интересом принюхиваясь.
-Темная сторона луны, - с удовольствием повторяет Вальд, - место особое. Только давай договоримся – я тебе про нее рассказываю все, что знаю, а ты больше не плачешь.
-Вообще никогда? – поднимает брови Вита.
-Сегодня, - подумав, уточняет Вальд. - И потом, по возможности, тоже.
Виту чертовски раздражает то, что с ней обращаются, как с маленьким ребенком, но ей ужасно хочется узнать, что же это за темная сторона луны такая и что там происходит.
-Договорились, - нетерпеливо говорит она, -рассказывай уже.
-О темной стороне луны известно мало, а из того, что известно, половина – вранье.. .Но тебе повезло, я там был и буду говорить правду, только правду и ничего кроме правды.
-Тогда ты должен положить руку на какую-нибудь умную книжку, - авторитетно говорит Вита. Вальд принес с собой какое-то удивительно легкое настроение, и плакать действительно совершено не хочется. Хочется слушать. И еще хочется перебивать – одно удовольствие перебивать рассказчика, которого это не раздражает.
-Ты права, - кивает Вальд и не глядя вытаскивает книжку с соседней полки (этот столик за то Витой и любим, что совсем рядом – только руку протяни – книги. Читай не хочу) Кладет на нее руку и торжественно повторяет:
-Итак, правду, только правду и ничего кроме правды.
Вита бесцеремонно вытаскивает из-под его руки книгу, смотрит на название и смеется.
-Это Хармс, - хихикает она, - ну и ну, могу представить, какую правду ты будешь говорить.
-Самую что ни на есть правдивую правду, - обиженно говорит Вальд. - Так вот, слушай.
На темной стороне луны живут лунные люди и лунные коты.
-А лунные собаки?
-Нет там никаких лунных собак, откуда там лунные собаки? – удивляется Вальд. – лунные драконы еще раньше были, это да, но их уже совсем мало осталось.
-А почему? – не унимается Вита.
-Сама подумай. Вот у нас ты много драконов видела?
-Да нет, - язвит Вита, - как-то не попадались.
-Ну вот и все, - говорит Вальд, сейчас, знаешь ли, не время для драконов, даже на темной стороне луны. А лунные люди и лунные коты очень не любят свет солнца, и поэтому они всегда идут, чтобы всегда оставаться на темной стороне луны и никогда-никогда не попасть под солнечный свет. Поэтому лунные люди очень бледны, а у лунных котов есть крылья и кисточки на ушах – чтобы не отставать от людей.
-Ну крылья понятно зачем, а кисточки?
-Откуда я знаю? Я же их не из головы выдумал!
-Ну хорошо-хорошо, - миролюбиво соглашается Вита, - пусть будут кисточки.
-То-то же, - говорит Вальд. И продолжает:
-Все песни про дороги, какие только есть на свете, придуманы на самом деле лунными людьми.
И когда ты видишь человека, страстно влюбленного в дороги, знай – это наверняка потомок лунных людей. Раньше они спускались на землю в ночи новолунья, учили нас своим песням и иногда, конечно, влюблялись в земных женщин… Первые полукровки стали цыганами. Сейчас их, правда, почти не осталось – одни вовремя поняли, что на земле делать больше нечего, и вернулись к своим лунным родственникам, другие забыли о том, что они когда-то были не совсем людьми.
На темную сторону луны можно попасть несколькими способами. Можно просто заснуть здесь и проснуться там – но для этого нужен талант; можно залезть крышу самого высокого дома в твоем городе и подпрыгнуть на левой ноге; можно развести огромный костер на поляне среди ведьминого круга – свет костров лунные люди очень любят. Но все это только в новолунье, конечно.
-А тушенку они любят, лунные люди? – интересуется Вита.
-Нет, - игнорнирует ее сарказм Вальд. – Они едят лунную ежевику. Это я точно знаю. И еще что-нибудь едят, наверное, одной ежевикой сыт не будешь.
А вот лунные коты очень любят обычное, земное молоко.
И если в ночь новолунья налить молока в тарелку и поставить ее на подоконник открытого окна, лунный кот обязательно прилетит. Лунные коты здесь бывают чаще, чем лунные люди.
-А их можно дергать за кисточки? – улыбается Вита.
-Не советую, - морщится Вальд, потирая царапину на левой скуле.
-Еще на темной стороне луны есть лунные тени и лунные шорохи, - продолжает он, - они живут своей самостоятельной и непостижимой жизнью в лунных лесах; и потому там никогда не чувствуешь себя одиноким.
-В лунных лесах? – ошарашено переспрашивает Вита. – Но на луне нет лесов!
-Ты там была? – строго смотрит на нее Вальд.
-Нет, но…
-Вот и все. Слушай дальше. Лунные люди, кстати говоря, научили нас гадать. На всем – на рунах, картах, кофейной гуще… вот только мы, конечно, не так все поняли. Мы же слишком разные… У лунных людей карты двухсторонние, потому что у луны две стороны; старшие арканы там начинаются с двадцать первого и кончаются нулевым. Лунные руны совсем не похожи на наши, но тут объяснить легко: ведь они рисовали их в лунной пыли, а мы высекали в камне. Вот разве что кофе… Кофе мы научились варить хорошо. По крайней мере, некоторые. И гадать на кофейной гуще, ясное дело.
Вальд глядит на часы и удивленно приподнимает брови:
-Смотри-ка, уже шесть, скоро светать начнет… пора мне.
-Ты мне потом еще расскажешь до конца про темную сторону луны, - предупреждает Вита, глядя, как он накидывает на плечи тонкое осеннее пальто. – И про героическую оборону Айзенкура. И о королях, пожалуй, и о капусте тоже.
-Да я уже понял, - обреченно кивает Вальд, - что никуда я от тебя не денусь. Ну что, здесь же, в следующее новолуние?
Вита открывает рот от удивления.
Вальд смеется:
-Шучу-шучу. Ну, скажем, в среду, договорились?
-В среду, - повторяет Вита, - хорошо.
Вальд улыбается на прощание и стремительно взбегает вверх по лестнице, а она остается сидеть, допивать джин-тоник и думать о темной стороне луны.
Вальд же выходит на улицу, отвешивает легкий поклон бледной тени луны и растворяется в предутреннем тумане.
Действительно, причем здесь новолуния?..

Милые подруги, я позаимствовала ваши имена и одно из своих —
в начале это казалось мне хорошей и, в общем, ни к чему особо не обязывающей идеей,
но теперь-то я точно знаю, что мы будем делать в эту ночь.

-Cамая подходящая ночь для сказок, - оживленно сказала Эйл, забираясь в кресло с ногами и укутываясь в плед.
Анси молча улыбалась — она вообще редко говорила. Зато часто улыбалась, щуря желтые птичьи глаза.
-Я вас вчера развлекала, - хмыкнула Алхор, бросая в джезву сахар и ставя ее на плиту. - Весь вечер. Сказками, историями, ненаписанными романами и прочей словесной лабудой.
-А я вообще не по этой части, - присоединилась Норвен, подставив ладони пушистому январскому снегу, падавшему в распахнутое окно. - Если у этой сказки будут аккорды или хотя бы ноты, я, конечно, сыграю, - она с нежностью взглянула на свою гитару, но где вы видели сказку, написанную нотами... А сказочник у нас кто?
Все дружно посмотрели на Эйл.
Эйл протестующе замахала сигаретой.
-У меня все сказки вчера кончились, - неубедительно соврала она. И жалобно добавила:
-Ну слушайте, такая ночь... старый новый год... Даже звучит-то как! Это же ночь вне времени, ночь, когда прошлое так тесно сплелось с будущим, что настоящему нет места и ткань реальности тонка, как никогда. В такую ночь просто обязательно надо рассказывать сказки!
От джезвы поплыл сладкий запах жженого сахара.
Норвен щелкнула зажигалкой.
Анси проводила взглядом дымного дракончика, вылетевшего в окно.
Алхор оторвалась от книги с рецептом и задумчиво сказала:
-Вы послушайте, как интересно... Ну, это понятно, сахар, кофе, корица и мускатный орех, а вот дальше... «Когда кофе начнет говорить...»
Все четверо переглянулись.
Дальнейшее протекало в почти благоговейной тишине, нарушаемой лишь шорохом падающего пепла, тихим стуком коробочек с пряностями и почти неслышным звуком шагов рыжего кота.
Две ложки кофе — с горкой! - несколько скребков по палочке корицы и мускатному ореху, веточка гвоздики и имбирь на кончике ножа.
В комнату вошли еще два кота — черный и белый.
Все были в сборе.
Семь пар глаз выжидающе глядели на джезву.
И кофе заговорил.


-Кто такая кофейная тетушка, знают, конечно, все. И никакого сомнения не вызывает то, что кофейная тетушка – особа исключительно одинокая.
Поэтому кофейного дядюшку она не встретит никогда.
Да и не нужен ей никакой кофейный дядюшка, разумеется.
Но существует кофейный дядюшка не назло кофейной тетушке, ясное дело. Существует просто потому. Потому что должен же кто-то произнести непроизнесенные остальными слова, вовремя снять с огня забытую джезву, подуть на горячий кофе, чтобы он не обжег ничьих губ, сходить на рынок за пряностями и тайком подложить их в шкаф кому-то, у кого совсем-совсем нет времени…
Кофейного дядюшку можно встретить в безликих забегаловках у заправок, приютившихся возле больших дорог, на которых не найти никаких пешеходов, кроме случайных автостопщиков с запыленными ботинками, мечтательными глазами и словно вечно поднятой рукой – автостопом до Вудстока не доехать, но придуркам везет и мы все же рискнем, да-да… Кофейного дядюшку можно встретить в небольших магазинчиках, где пляска теней на стенах и нежный запах коричных благовоний заставляют задуматься о том, куда же тебя завели путаные городские переулки и кто ты вообще такой… Кофейного дядюшку можно встретить у моста – за полминуты до того, как его разведут, и еще кофейного дядюшку можно встретить на крыше – он смеется, сидя на самом краю, греет старые кости в свете полной луны и ветер развевает его спутанные седые волосы.
Вообще-то его можно встретить где угодно.
Надо просто уметь искать, не желая найти, и не слишком навязчиво вглядываться в лица случайных прохожих – вот тогда-то рано или поздно он окликнет тебя самым твоим сокровенным именем в шумно-мраморном переходе метро, приятельски похлопает по плечу, по пояс высунувшись из твоего любимого зеркала, - или просто встретит тебя на твоей кухне, удобно развалившись в старом кресле и по-стариковски что-то бормоча под нос.
Вот тогда и лови свою удачу за хвост – у кофейного дядюшки про запас всегда добрая дюжина чудесных историй, нужные слова для каждого и полный карман коричных леденцов – а еще он умеет читать судьбы по морщинкам у глаз – тем, которые появляются, если часто смеяться.
И судьбы, предсказанные кофейным дядюшкой, конечно, легки как майский ветер и прекрасны до необычайности.
Он сварит тебе терпкий кофе, погладит по голове, угостит леденцом и исчезнет так же неожиданно, как и появился.
Но кофейный дядюшка, разумеется, не из тех, кто уходит, чтобы не вернуться.

Алхор еле успела подхватить джезву за резную деревянную ручку и убрать с плиты - пена поднялась высоко и грозила перелиться через край, а кофейный дядюшка, что ни говори, каждую джезву с плиты вовремя не снимет, придется самой потом оттирать...
Мастерски подняла, что да, то да.
Ни капли ни пролилось.
Разлила по четырем маленьким глиняным чашечкам, хитро улыбнувшись, достала из шкафа блюдце с коричными леденцами.
-Хорошая сказка, - нарушила тишину Норвен.
-Хорошая ночь, - сказала Алхор.
-Хороший кофе, - откликнулась Эйл.
Анси улыбнулась.

Спасибо Эдвард_Элмик, который рассказал нам об их существовании.

Вы никогда не слышали о телефонных гоблинах? Ну уж точно вы хоть раз да слышали их самих!
Телефонные гоблины –маленькие пакостники.
Нет для них большей радости, чем забраться в чужой телефон и подслушивать разговоры. Телефонные гоблины на редкость циничны и ехидны, и иногда они просто не могут удержаться и не вставить какой-нибудь комментарий. Голоса у них трескучие, язык шипящищий и непонятный – для человеческого уха, разумеется. Еще иногда они пережимают провода длинными зелеными пальцами – тогда связь прерывается.
Непросвещенные обыватели списывают шалости гоблинов на телефонные помехи и почем зря ругают московскую АТС.
Избавиться от телефонного гоблина легче легкого: нужно просто три раза повторить:
«Именем Антония Трижды Святого, изыди!»
Голос ваш при этом должен быть грозным, поза – внушительной и патетичной: гоблины ужасно впечатлительны.

Джереми любит Москву. Джереми любит Москву так, как может любить ее только человек, родившийся не в Москве. Впрочем, Джереми не помнит других городов и не представляет себе жизни без Москвы (да, он уверен, что любить и держать при себе – это одно и то же. Точка зрения спорная, но чертовски привлекательная)
Всю свою жизнь – а живет он уже долго, дьявольски долго – Джереми встречает московский рассвет. Работа эта не очень хлопотная, но важная: московский рассвет задумчив и забывчив – не встретишь, не придет, заблудится в подмосковных лесах, будет слушать там птичьи сплетни и рассеянно наигрывать на флейте «Зеленые рукава», потом умчится на болота собирать бруснику, отлавливай его потом.
Совершенно безответственное существо, но (ладно уж..) ему можно – должен же хоть кто-то на этом свете жить в свою радость.
Джереми не признается в этом даже себе, но он ужасно любит рассвет. Любит рассветное небо, рассветную луну – тонкий, белесый ломоть, словно сотканный из табачного дыма, любит росу и пронизывающий утренний ветер, любит ярко-алый солнечный диск, степенно появляющийся из-за горизонта.
И потому каждый день Джереми надевает свое клетчатое пальто, берет портсигар, зонт-трость и иногда – коробку дорогого швейцарского шоколада (рассвет ужасный сладкоежка), и идет встречать рассвет.
Они пожимают друг другу руки, садятся на еще не подметенный тротуар, курят вишневый «captain black» и рассвет, бестолково размахивая руками, рассказывает Джереми про звезды и ветер – что-то невнятно-романтичное, как всегда. Рот его перемазан в шоколаде.
Джереми улыбается, слушая.
Небо начинает алеть.
Всходит солнце.