Вот так живешь себе и живешь, носишь на шее рысий коготь, или вороний клюв, или волчий клык.
Может, вовсе и не носишь, да просто знаешь в глубине души, что у твоих предков дикие глаза и вольный нрав, да смеешься в лицо тем, кто не верит, да живешь отчаянно, не боясь ничего - ведь они тебя хранят.
И хранят, и ты веришь, и научился уже узнавать в толпе подобных тебе.

А потом раз - и обрушивается на тебя весь мир, и с одной стороны! и с другой! и под дых, чтобы не встал еще!
И учеба-работа-семья - все катится куда-то в тартарары, и друзья не спасают, и остается только свернуться в клубок под все сыплющимися на тебя пинками судьбы и скулить тихо, ведь не плачут же звери, не плачут, не...
И хочется выбросить к чертям рысий коготь, да вороний клюв, да волчий клык - плевать, мол, побуду человеком, может, людям легче, им не надо держаться, напоминать себе о предках да диких их глазах да вольных нравах... им можно плакать...
Но держишься, из последних сил держишься, просишь странных своих лохматых богов да давних предков - пусть будет полегче, пусть, ну немножко. Ан не становится. Только хуже. Не слышат предки, не видят боги.

И тогда идешь к самому дорогому человеку, что есть у тебя, так уж получилось - случайно ли, нарочно ли - взглядами в метро или на встрече, ведь звери только по взгляду да по запаху своих узнают. И тыкаешься ему в ладони, пытаясь найти помощь и тепло.
А дорогой человек тебе - извини, мол. Прошла любовь, завяли помидоры, или же вовсе ее не приходило и надоел ты наконец, дикое-не-ручное, бестолковое, а может, никогда и не нужен был. И да, вот он, последний пинок. Который уже не под дых - под сердце. Добивать.

И в первую секунду хочется завыть. И попросить последний шанс. Ну вдруг дадут, ну не может быть, чтобы не дали, ну нельзя же так...
А потом вдруг понимаешь ты одну вещь.
Были у тебя предки с дикими глазами, были у тебя боги, говорившие с камнями, жили до тебя - с твоей верой, с твоей правдой в душе - такие, как ты, и жили не зря, и воевали, и побеждали, и умирали. И много их было, и кровь всех их в твоих жилах - по капле, по крохе - но есть.
Так не ради же того они жили, чтобы ты сдавался. Не ради жалости чужой и надежд бесполезных. А ради того, чтобы ты, плоть их плоти, кровь их крови, пусть и проиграл - но сделал это достойно.

И пусть все, что у тебя осталось от предков с дикими глазами - это рысий коготь, да вороний клюв, да волчий клык.
А может, и их нету, а есть только вера сумасшедшая да небо ночное - это уже много.
И ты киваешь равнодушно, мол, понял, как скажешь, любовь моя, уже ухожу, звони если время будет, только не завтра, у меня дела, и на всей этой неделе тоже.
И уходишь.
И знаешь, что выживешь.
И небо смотрит тебе вслед.

(c) wolfox

Что можно найти, порывшись вечером на своей книжной полке? В моем случае, "Вестминстерский статут, принятый на 34-м году правления Эдуарда III", "Салическую правду", "Золотую буллу" и "Диктат папы Григория VII"... и еще с полсотни древнеримских и средневековых кодексов и ордонансов. В Указе о преследовании еретиков в Нидерландах от 1550 года читаю:

"Воспрещается печатать, писать, иметь, хранить, продавать, покупать, раздавать в церквах, на улицах и в других местах все печатные и рукописные сочинения Мартина Лютера, Иоанна Эколампадия, Ульриха Цвингли, Мартина Бусера, Иоанна Кальвина и других лжеучителей и основателей еретических безстыдных сект, порицаемых святой Церковью."

Я воровато оглядываюсь на этажерку, где на самом видном месте стоят Лютер с Меланхтоном. Разумеется, Указ меня нисколько не касается, но после фразы "закопать живыми в землю..."  (это о еретиках типа меня, хранящих запрещенную литературу!) все равно становится не по себе. Приходит в голову, что людям прошлого требовалось несравненно больше мужества, чем нам, чтобы отстаивать свои религиозные и политические убеждения. Я думаю, они бы преисполнились к нам глубочайшего презрения, если бы видели, как мы, их "прогрессивные" потомки, не рискуя, в сущности, ничем, все время ухитряемся чего-нибудь бояться. Ну да, наверное, нужно иметь в виду, что нервная система у них вообще была покрепче нашей. Я помню, что Альбер Камю в одной из своих книг рассказывал, как его отец пошел смотреть на казнь (речь шла о гильотине). Уходил он человеком, убежденным в справедливости такого наказания и преисполненном праведного гнева, а домой вернулся сломленным, дрожащим неврастеником, который даже не мог говорить, а только стучал зубами и блевал. Двадцатый век! Во времена публичных казней, когда голову преступнику рубили не "гуманной" гильотиной, а обыкновенным топором, и иногда с шестой попытки, даже женщины в толпе не начинали заикаться и блевать. Есть замечательная по своей художественной силе сцена у Дрюона в его книге "Когда король губит Францию".  Она начисто лишена какого-либо драматизма и выглядит абсолютно буднично. Но - без чернухи! Без злорадствующего цинизма многих современных литераторов, которые пытаются выглядеть хуже, чем это возможно. Дрюону злорадство или удовольствие от описание "кровищи" так же чуждо, как зрителям казни - от ее созерцания.  Для них это вполне обыденный момент. Понаблюдали, посочувствовали тем, в чьем случае палач "схалтурил" - и вернулись к прерванным делам... Наверное, мы должны радоваться, что мы не такие. Но ведь то же самое двадцатое столетие доказывает, что мы - не гуманнее, не лучше и не справедливее. Возможно, просто слабонервнее. И отчужденнее от собственной жестокости, которую мы можем одобрять, но не желаем видеть. 

Мы как будто разучились принимать ее всерьез. Сперва по отношению к другим, а после и к самими себе. И из-за этого утратили всякое ощущение масштаба (я, конечно же, имею в виду исторический масштаб).

Чем рисковали нидерландские еретики?  (Участиники антигитлеровского Сопротивления? Диссиденты в СССР?..)

А чем рискуем мы? Смешно сказать. Но, может быть, дело еще и в том, что для тех нидерландских протестантов та идея, за которую они боролись, была не абстрактно привлекательной теорией, а - Истиной, и ее ценность была выше, чем все остальное.  А для людей благополучных, людей в полном смысле современных (тех, кто по Фромму обладает "рыночной ориентацией характера") ничто и никогда не может значить больше, чем "все остальное". Представления о такой Высшей ценности у них не только нет, но и не может быть. Оно в их мир-системе оказалось бы не просто лишним, но и разрушительным, опасным для системы в целом. Наши предки могли жить, чтобы служить идее. Мы - по большей части - или вовсе игнорируем идеи, или же хотим, чтобы они служили нам. Что самое печальное, это даже не ограждает нас от фанатизма! Осознанных фанатиков, конечно, поубавилось - не то что фантастических Рахметовых, но и вполне реального Игнатия Лойолу наше время вряд ли повторит. А вот фанатизма инстинктивного, основанного на предубеждениях и бессознательных мотивах - столько же, если не больше, чем когда-то.