-Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Юрий_Плещеев

 -Подписка по e-mail

 

 -Постоянные читатели

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 20.06.2006
Записей:
Комментариев:
Написано: 254

Есть оружие пострашней клеветы; это оружие - истина.

«Чего хотят те, кто не хочет ни добродетели, ни террора?» II

Среда, 14 Февраля 2007 г. 01:22 + в цитатник
 (640x482, 273Kb)
Ответ на вопрос, вынесенный в заголовок, прост. Поскольку террор призван защитить добродетель (именно добродетель полагалась якобинцами категорическим императивом политического действия) от коррупции (выступавшей следствием внутренней и внешней контрреволюции), постольку те, кто не желают ни добродетели, ни террора, проявляют волю к подмене революционной политики охраной буржуазной собственности. Коррупция понималась Сен-Жюстом не в современном уголовно-юридическом смысле, а как субъективная неустойчивость безусловной политической максимы, как нетвердость добродетели. Те, кто коррумпирован, нарушают категорический императив политического действия, поступают против общественного блага, преследуя своекорыстные интересы. Если революционная политика, направляемая добродетелью, выражает отношение универсальных принципов к единичной исторической ситуации, то коррупционная политика определяется лишь сиюминутной выгодой. Поэтому я вздрагиваю всякий раз, когда Август говорит о «прагматичной политике».
Термидорианцы поставили на место добродетели собственность (подробнее см.: http://liberte.newmail.ru/thermidor.html), то есть склонились к коррупции. Какое-либо коллективное политическое действие, прямо не санкционированное государством, термидорианская Конституция 1795 года запрещает, вводится избирательный ценз и т. д. (см.: http://www.lafrance.ru/sanitarium/1/19_1.htm).
Итак, якобинский террор как чрезвычайная политика, порожденная вторжением революционной субъективности (коллектива сторонников), нередуцируемой к историческому «объекту», имеет мало общего с политикой чрезвычайного положения у термидорианцев, реализующих «позитивную» «политико-правовую практику» в интересах «экономического роста». Все дело в том, революционное событие необъяснимо в рамках «объективного» анализа, оперирующего лишь опредмеченными условиями социального действия. Событие революции неосуществимо помимо субъективных практик, порождающих его. Это означает, что событие революции спонтанно постольку, поскольку выступает не проявлением внешних детерминаций [субъекта революционной политики], но осуществляет внутренние степени свободы его [события] субъекта.
В чем слабость концепции Беньямина, выстроенной вокруг различения конституивное/охраняющее насилие? Главный порок состоит в том, что это различение надо проводить аналитически, то есть до опыта. Однако это практически невозможно. Используя концепцию a posteriori, мы получаем лишь интерпретацию уже прошедшего, не представляющую практического или политического интереса.

Метки:  

«Чего хотят те, кто не хочет ни добродетели, ни террора?» I

Вторник, 13 Февраля 2007 г. 20:18 + в цитатник
 (150x150, 8Kb)
К «священным коровам» академических левых относится berühmt текст Вальтера Беньямина о насилии и праве: Benjamin W. Zur Kritik der Gewalt // Benjamin W. Gesammelte Schriften / Unter Mitwirkung von T.W. Adorno u. G. Scholem; Hrsg. von R. Tiedemann u. H. Schweppenhäuser. Bd. II/1. Aufsätze, Essays, Vorträge. Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1977. S. 179—205.
Одна из основных мыслей этого текста заключается в проведении различения между насилием, конституирующим право, и насилием, охраняющим право. [Различение это, впрочем, полностью находится в русле философии И. Канта, что можно доказать с цитатами в руках, но сейчас это не входит в мою задачу.] Назначение конституирующего [право] насилия состоит в том, чтобы преодолеть всякое сопротивление во имя поставленных практических целей, в то время как охраняющее [право] насилие должно быть ограничено, дабы не предписывать себе целей, непредусмотренных актом конституирования права.
Радикальное отличие Беньямина от Канта в том, что первый оправдывает конституирующее насилие с точки зрения морали, а второй — субстанциально, вмешательством Природы (понятой как causa sui), которая за спиной людей выбирает за них лучший путь развития, ведущий в царство Разума. Для Беньямина решающим доводом является утверждение, что счастливое и справедливое существование стоят выше простого [физического] существования человека. Это так, поскольку бытийствование человека нельзя отождествлять ни с простой [биологической] жизнью, ни с одним из ее состояний, ни с каким-либо из свойств человека, ни даже с единичностью социального индивида как таковой.
Самый известный пример конституирующего насилия — революционный террор 1792—1794 годов. Обыватель ассоциирует его лишь с гильотиной на Гревской площади, революционным трибуналом и «законом о подозрительных лицах». Революционный террор — ансамбль силовых, насильственных действий, направленных на воспроизводство режима суверенитета революционного народа. «Народ» здесь определяется эмпирически — как совокупность лиц, захвативших власть во Франции путем вооруженного восстания и подтвердивших ее посредством выборов. Террор выступал средством политической борьбы, вступившие в которую с обеих сторон были готовы на все, чтобы победить. (По словам Робеспьера, «революционное правление — это деспотизм свободы против тирании».) Революционеры выступили под лозунгом «Свобода или Смерть» (даже Конституции 1791 года гласила: «Жить свободным или умереть»), конрреволюционеры также были готовы идти до конца, чтобы восстановить тиранию Бурбонов. «Не миловать!» — девиз Коммуны, «Пощады не давать!» — девиз принцев.
Террор интерпретировался якобинцами как сознательное самопринуждение, к которому надо стремиться, как стремятся к добродетели и свободе: он защищал суверенный народ не только от внешних врагов, но и от опасности ослабления воли, утраты революционного желания. Историческая законосообразность террора состояла в политико-юридической коллективной ответственности: 35 статья «Декларации прав человека и гражданина» 1793 года утверждала право на восстание, согласно которому гражданин должен был либо восстать, рискуя жизнью, либо разделять ответственность с Конвентом за принятые им решения. Иными словами, революционный террор нельзя идентифицировать с политикой произвольного насилия и устрашения врагов. Политика террора была конституирующим насилием, то есть закономерной политикой насилия, отвечающей историческому своеобразию момента. Напомню, что сущность этого исторического момента определялась небывалым до той поры событием захвата «народом» верховной власти. Событие дало в руки «народа» монополию на легитимное использование насилия в целях реализации его притязаний на суверенитет.
По мысли Сен-Жюста, террор должен был быть политико-юридической защитой и гарантией общественной добродетели от коррупции, бывшей следствием происков внутренней и внешней контрреволюции. Если добродетель для Сен-Жюста — безусловная максима, не нуждающаяся ни в каких объективных причинах, то террор был именно что обусловлен конкретными историческими обстоятельствами.
Термидор завершает революцию 1792—1794 годов. Термидорианцы также прибегают к политике террора, но это уже не конституирующее, а сохраняющее насилие. Надо заметить, что якобинский террор изображается как непрерывный ужас (сентябрьская резня, лес гильотин, Нантское утопление, убийство принцессы де Ламбаль…), в то время как термидорианский террор был куда как более масштабен: самая массовая казнь за все время революции приходится именно на 11 термидора, в 1794 и 1795 году казни и стихийные расправы не прекращались. Я не говорю уже о том, что в битве под Ватерлоо погибло больше человек, чем было казнено во время и якобинского, и термидорианского террора.

Метки:  

«Ещё одна такая победа и я останусь без войска»

Вторник, 13 Февраля 2007 г. 01:46 + в цитатник
 (364x292, 25Kb)
Ролан Барт первым, по-моему, высказал мысль, что капиталистическое производство дискурса снимает (почти по Гегелю), делает своим моментом, присваивает любой — такова позиция Р. Барта — антикапиталистический, левый дискурс. То, что поначалу видимо несет смертельную угрозу символическому порядку капитализма, спустя недолгое по историческим меркам время становится его неотъемлемой частью. — Например, Марксов анализ товарного фетишизма сделался краеугольным камнем маркетинга и рекламы. — То, что отрицает рынок (включая, разумеется, рынок символических благ), превращается в рыночную ценность, обращающуюся по капиталистическим законам. (Это Барт относил к художникам, выступавшим против капиталистического арт производства.)
Выходит, что производители левого дискурса в лучшем случае могут одержать тактическую победу над производством капиталистических социальных представлений, и эта победа в долгосрочной перспективе всегда оказывается пирровой. Фактически левые являются частью капиталистического целого, то есть своим дискурсом способствуют воссозданию (через модификацию) капиталистических структур. Именно это высказали, хотя и в мутной форме, Делёз & Гваттари в «Капитализме и шизофрении». Критика слева — один из механизмов развития капитализма.
Почему это так? Капитализм — и в этом, по Марксу, его радикальное отличие от предшествующих формаций — не несет в себе ограничения для своего развития. Логика капитализма — постоянное развитие производства. Легко видеть, что моментом движения социальных структур является изменение социальных представлений агентов о действительности, и именно это-то изменение и обеспечивают левые: сопротивляясь капиталистическому социальному порядку, они на самом деле укрепляют его. Каков же механизм капиталистического освоения/присвоения антикапиталистического дискурса? Он носит социальный, а не логический или «идейный» характер. Барт прав в том, что капиталистическое производство усваивает/присваивает именно левый дискурс культурных левых. Дело в том, что этот дискурс производится в рамках интеллектуального поля, вписанного в капиталистический социальный порядок, и таким образом лишь кажется антикапиталистическим. Социальная форма, в рамках которой производится левый дискурс, остается буржуазной: агенты интеллектуального поля, свободные от прямых политико-экономических принуждений, производят автономный дискурс о социальной действительности в борьбе за признание других агентов интеллектуального поля. Я пишу очень кратко — блог есть блог!, — однако вся загвоздка именно в том, что левые интели par excellence конкурируют с другими интелями (как левыми, так и правыми) за символическое признание, а не заняты делом непосредственного изменения капиталистической системы. [«Вопрос о том, обладает ли человеческое мышление предметной истинностью,— вовсе не вопрос теории, а практический вопрос. В практике должен доказать человек истинность, т. е. действительность и мощь, посюсторонность своего мышления. Спор о действительности или недействительности мышления, изолирующегося от практики, есть чисто схоластический вопрос.» — Как, казалось бы, просто, а до сих пор почти никому не удалось отказаться от теоретического подхода к социальной действительности.] На более простом уровне именно в этом состоял упрек, адресованный, кажется, Альтюссером Сартру: нельзя, даже усвоив коммунистическое мировоззрение, но оставаясь буржуазным интеллектуалом, стать коммунистическим философом: буржуазная форма деятельности отрицает антибуржуазное содержание социальных представлений. Академическая теория антикапиталистической революции невозможна.

Метки:  

Интересные публикации

Суббота, 10 Февраля 2007 г. 02:49 + в цитатник
 (449x415, 57Kb)
[url]http://www.left.ru/2006/18/dergunov152.phtml[/url]
[url]http://www.left.ru/2007/1/dergunov153.phtml[/url]

Почему в новостных телепрограммах так много сюжетов, посвященных крестьянам?

Четверг, 08 Февраля 2007 г. 19:54 + в цитатник
 (123x92, 3Kb)
Как известно, доля сельского населения в совокупном населении России невелика и, к сожалению, год от года лишь уменьшается. Так почему же путинское ТВ уделяет им непропорционально большое внимание? Почему «наследник №1», наш славный Медвед, перманентно озирает плодородные нивы и любуется тучными стадами?
Ответ прост. Один из главных позиционных интересов доминирующих в социальном пространстве заключается в установлении доксического молчания: простое воспроизводство доксы, легитимных социальных представлений о действительности, тождественно воспроизводству существующего социального порядка, при котором они занимают господствующие позиции. Коль скоро господствующие стремятся сохранить социально-политический status quo, сохраняя доксу, то им фактически нечего сказать нового о социальной действительности.
[Именно в этом секрет косноязычия и пустословия сильных мира сего. В России режим относительно молод, поэтому Август пока еще имет что сказать «от себя», а в просвещенной Европе так просто караул: Митерана – Ширака, Коля – Шрёдера – Меркель или Блина Гейтса мне слушать просто невмоготу: сплошные трюизмы. Я никогда не бывал на «партийно-хозяйственных активах» в советские времена, но всегда вспоминаю то, что мне о них рассказывали «партийные товарищи», когда выступает Гейтс.]
Итак, поскольку господствующие не в состоянии сказать что-либо новое о социальной действительности как таковой, постольку они пытаются передать доступными им дискурсивными средствами сущность доксы – чувство необходимости и очевидности, естественности, безальтернативности существующего социального порядка. Находящиеся «на вершине пищевой цепи» хотят одного: невмешательства в «естественный ход вещей»; любое изменение распределения власти, силового баланса они расценивают как «экстремизм» и пытаются задушить в зародыше. Так возникает феномен, названный Славоем Жижеком «постполитикой»: абсолютно стерильный, деполитизированный политический дискурс, представляющий собой бесконечное развертывание одной-единственной мысли: сила и власть, которой мы, господствующие, обладаем, есть благо, а потому социальный мир, в котором мы царим, есть лучший из возможных социальных миров. [При этом все зло, обретающееся под солнцем, провозглашается не следствием существующего социально-политического порядка, а девиацией, нарушением этого порядка.] Постполитика по видимости отрицает политику таковую, она нацелена на то, чтобы представить status quo в качестве явления природы, которое невозможно оспаривать.
Вот тут-то и вплывают в деполитизированный политический дискурс персонажи, символизирующие доксическую невинность: крестьяне (вспомним Фому Фомича Опискина с его тоской по «селянину»). Российские крестьяне обозначают на путинском ТВ главное свойство доксы: безоговорочное подчинение существующему социально-политическому порядку. Именно «терпилы», которых непрерывно дерут, а они непрерывно крепчают, нужны нашим масс-медиа для демонстрации того, что Гуссерль называл Ur-Doxa.

Метки:  

Цитата

Понедельник, 05 Февраля 2007 г. 23:21 + в цитатник
 (270x170, 10Kb)
"Слово филистер, как известно, заимствовано у студентов и в обширном, но совсем популярном смысле обозначает противоположность поэту, художнику и настоящему культурному человеку. Но изучать тип образованного филистера и выслушивать его исповедь становится для нас неприятной обязанностью; он выделяется в идее породы “филистеров” одним лишь суеверием; он мнит себя питомцем музы и культурным человеком; это непостижимая мечта, и из нее следует, что он вовсе не знает, что такое филистер. При таком скудном самопознании, он себя чувствует вполне убежденным в том, что его “образование” именно и есть полное выражение настоящей немецкой культуры. А так как он встречает повсюду образованных в его же роде и все общественные заведения, школы и академии устроены соразмерно с его образованностью и потребностями, то он всюду выносит победоносное сознание, что он представитель современной немецкой культуры, и сообразно с этим ставит свои требования и претензии. Если истинная культура предполагает единство стилей и даже плохая и выродившаяся культура немыслима без гармонии единого стиля, то путаница иллюзий образованного филистера происходит от того, что он всюду видит собственное отражение и из этого однообразия всех “образованных” выводит заключение о единстве стиля немецкой образованности, т.е. о культуре. Повсюду вокруг себя он видит одни и те же потребности, одни и те же взгляды. Всюду, куда он вступает, его окружает молчаливое соглашение о многих вещах, а в особенности в вопросах религии и искусства, и эта импонирующая однородность, это непринужденное, но все же сразу выступающее titti unisono, соблазняет его верить, что здесь царит культура. Но хотя систематическое, доведенное до господства филистерство и имеет систему, это далеко еще не культура, даже не плохая культура, а только лишь противоположность ей, именно варварство, которое создавалось очень долго. Так как все единство отпечатка, которое так однообразно бросается нам в глаза в каждом современном немецком образованном человеке, становится единством лишь посредством сознательного или бессознательного исключения и отрицания всех художественно-продуктивных форм и требований истинного стиля. В голове образованного филистера произошло, Должно быть, несчастное искажение; он считает культурой все то, что она на самом деле отрицает, а так как он действует последовательно, то и получается в конце концов тесная группа таких отрицаний, система антикультуры, которой можно еще приписать своего рода “единство стиля”, если вообще есть смысл говорить о варварстве, имеющем свой стиль. Если ему предоставить свободный выбор между действием соразмерно стилю и его противоположностью, то он непременно предпочтет последнее, а поэтому все его действия принимают отрицательной однородный отпечаток. В нем-то он и признает характерные черты патентованной им “немецкой культуры” и в несогласии с этим отпечатком он видит враждебное и противное ему. В таком случае образованный филистер только отклоняется, отрицает, отдаляется, затыкает себе уши и не глядит; он существо, отрицающее даже в своей ненависти и вражде. Но он никого так не ненавидит, как того, кто обращается с ним как с филистером и высказывает ему кто он такой: помеха всех сильных созидателей, лабиринт для всех сомневающихся и заблуждающихся, болото всех утомленных, кандалы всех стремящихся к высшим целям, ядовитый туман всех свежих зачатков, иссушающая пустыня немецкого духа, ищущего и жаждущего новой жизни. Да, он ищет, этот немецкий дух! А вы его ненавидите потому, что он ищет и не желает верить вам, что вы уже нашли то, что он ищет."

Фридрих Ницше. Давид Штраус в роли исповедника и писателя. Критика книги “Старая и новая вера”

«Разводит опиум чернил слюною бешеной собаки»

Понедельник, 05 Февраля 2007 г. 01:25 + в цитатник
 (181x227, 6Kb)
Настроение сейчас - ого-го!

Это о социологе. О настоящем социологе. Поясню, почему его так воспринимают докософы и филистеры (хотя многие производители ученого дискурса — начиная, как минимум, с Бентама — отождествляют филистера и «нормального человека»).
Как всем известно, одной из причин устойчивости социального порядка является то обстоятельство, что субъективные структуры (практические схемы) по сути выступают интериоризированными объективными структурами. Гомология субъективных и объективных классификаций (а все структуры напрямую связаны с классификациями явлений социальной действительности) порождает признание социального порядка. Эта гомология есть предпосылка онтологического соучастия агента и социальной действительности. Именно онтологическое соучастие делает индивида социальным агентом. Совокупность легитимных практических схем, т. е. то, что со времен Сократа зовется доксой, представляет собой антипод истины социальной науки. (Поэтому так благоденствуют «акулы пера», не ведающие иных знаний, кроме общественного мнения.) Иными словами, в известной мере докса (= ансамбль объективных структур, трансформировавшийся в процессе интериоризации в набор легитимных практических схем, расхожих социальных представлений, превратившийся во все то, что называется «общественным мнением») есть заблуждение. К социальным агентам приложим образ из «Часослова»: «Там, кажется, дает им ложь уроки, собою быть им больше не дано…»
Социология — не в духе незабвенного ФОМ’а-ВЦИОМ’а и далее талмудизм и доксософия со всеми остановками, а именно как наука — конституируется сознательным отказом от онтологического соучастия. Радикальный разрыв с доксой есть эпистемологическая революция, в силу чего многие социологи сочувствуют революционерам политическим. Впрочем, это, надеюсь, уже и без меня известно читателю.
Я же хотел бы затронуть два следствия, вытекающих из этих ставших уже социологической классикой рассуждений.
Во-первых, парадоксальное видение социальной действительности есть видение критическое, и как таковое оно обычно возникает в момент кризиса (недаром «кризис» именуют «критическим состоянием»). Однако это не обязательно масштабный социальный кризис. Возможен и другой вариант: разрыв с доксой может порождаться кризом самой социальной науки. Это так, поскольку развитие социологии во многом представляет собой развитие наших представлений относительно социальных условий ее существования.
Во-вторых, истина социальной науки, будучи пара-доксальным, ломающим доксу видением социальной действительности, всегда представляет собой еще и пред-видение. Социологическая истина — предвидение изменений социального порядка, научная программа или проект возможных социальных изменений. Вот почему ее так не любят «правые» всех мастей и особенно образованные филистеры вроде профессоров ВШЭ. Впрочем, не мне о них судить: «Не офицер я, не асессор, я по кресту не дворянин, не академик, не профессор; я просто русский мещанин».

Метки:  

окончание предыдущего поста

Пятница, 02 Февраля 2007 г. 18:58 + в цитатник
 (621x429, 26Kb)
Настроение сейчас - чертовски хочется работать!

Итак, что я собственно хотел сказать. Экспериментальные данные (есть некая статья, находящаяся в печати) указывают на обратную связь, существующую между макросостоянием поля и его микросостояниями. Конкретнее, предпосылкой устойчивости макросостояния поля выступает неустойчивость его микросостояний.
Дело в том, что структурная устойчивость поля предполагает быстрое ослабевание, прекращение спонтанных изменений, которые ученые люди именуют флуктуациями. Затухание флуктуаций вследствие их неустойчивости есть синоним устойчивости полевых инвариантов. Однако любое микросостояние можно представить в качестве флуктуации по отношению к макросостоянию, а ее затухание — как переход к другому микросостоянию.
Иными словами, постоянная чехарда микросостояний, хаос на микроуровне выступает необходимой изнанкой порядка на макроуровне. Ничего нового в этом наблюдении нет, однако оно мне кажется полезным для социологов в «период транзита».

Нечто сугубо профессиональное

Пятница, 02 Февраля 2007 г. 02:40 + в цитатник
 (250x184, 5Kb)
Любое поле социального пространства представляет собой иерархию социальных условий и обусловленных ими явлений: совокупность конструируемых в социологическом исследовании структур и практик агентов, причем структуры обусловливают практики. Эта иерархия носит «мягкий» характер: структуры не жестко детерминируют, не определяют однозначно практики и представления индивидуальных и коллективных агентов. Скорее, структуры поля предопределяют переходы агентов от одного режима функционирования к другому. Если прибегнуть к антропоморфной метафоре, то можно сказать, что иерархическое устройство поля, представляющего собой ансамбль связанных структур и агентов, позволяет ему избежать неустойчивостей и нежелательной динамики, которые неизбежно бы возникли в случае жесткого централизованного управления в духе «кибернетики» наших достославных теоретиков.
Для эмпирического использования концепции поля весьма существенно, что его понятия делятся в своей основе на две группы. Первую группу составляют понятия, раскрываемые через наблюдаемые в социологическом опыте величины. Использование таких величин отражает проникновение во внутреннее строение поля. Вторую группу образуют собственно «полевые» понятия: капитал, позиция, стратегия. Различия между этими группами понятий заключаются в «мере близости» к непосредственно данному в социологическом опыте. Первые выражают непосредственно измеряемые определенности агентов, вторые — внутренние характеристики. — Здесь важно отметить, что капиталы и позиции фиксируются не в результате непосредственного наблюдения взаимодействия агентов друг с другом, а опосредованно, через представления о природе капиталов и стратегий. — Первая группа величин позволяют индивидуализировать агентов, вторые носят обобщенный характер. Первые непрерывно изменяются, вторые, будучи структурными инвариантами, более устойчивы.
Употребление различных групп понятий в рамках единой концепции поля ведет к тому, что одна группа надстраивается над другой, и зависимости между понятиями рассматриваются не только в плане координации, но и в плане субординации. Данные зависимости таковы, что понятия «высшего» уровня соотносятся не с отдельными значениями характеристик каждого агента, а со структурой этих характеристик. Относительная независимость в эволюции поля представляет собой сравнительную автономию описывающих его величин второго уровня от внешних по отношению к ним факторов. Двухуровневая иерархия поля выражает то обстоятельство, что поведение агентов этого поля содержит внутреннюю неоднозначность и неопределенность, которую невозможно раскрыть, изучая только задаваемые извне величины. Тем самым модель поля отражает лабильное, подвижное, изменчивое, то, что открывает дорогу для возникновения нового, не выводимого из предыдущего, возникшего ранее в ходе истории.
Иерархия поля как предмета исследования имеет непосредственный конструктивный аспект. Когда социолог изучает какое-либо поле, например, поле социальной науки, он должен различать, как минимум, два уровня анализа: «микро» и «макро». Говоря о каком-либо поле, нельзя упускать из внимания, что возможно сконструировать для него как микро-, так и макросостояния.
Микросостояние поля описывается значениями активных свойств агентов (как индивидуальных, так и коллективных) поля. (Под активными свойствами здесь понимаются свойства, придающие индивидуальному или коллективному агенту власть и влияние в поле.) Иными словами, микросостояние поля задается полученными в результате измерения значениями наблюдаемых социологических величин. Если продолжить пример с полем социальной науки, это могут быть величины типа «частота использования в тексте/интервью термина “фигурация”», «количество публикаций в научных журналах», «количество переводов на иностранный языки», «количество рецензий на монографии», «количество защитившихся аспирантов», «административный пост в исследовательском институте», «административный пост в ВУЗ’е», «членство в специализированном совете» и т. д. Легко видеть, что микросостояние поля может значительно меняться со временем и зависит от выборки.
Напротив, макросостояние поля описывается с помощью статистически сконструированных социологом структур: капиталов, позиций и стратегий. Капитал, позиция, стратегия представляют собой функции от непосредственно измеряемых социологических величин, однако не могут быть представлены как всего лишь «обработанные данные». Например, капитал может быть получен как фактор многомерного шкалирования, т. е. как неявная функция от значений всех измеренных в исследовании активных свойств. Конструируя из наблюдаемых величин структуры, такие, как капиталы или позиции, социолог неизбежно добавляет к эмпирической информации — концептуальную.

Метки:  

Логический статус социологии

Пятница, 19 Января 2007 г. 23:32 + в цитатник
 (100x73, 6Kb)
Настроение сейчас - хорошее

Известно, что логика есть мышление о мышлении. Социо-логия, содержащая в себе корень "логос", есть мышление о том, что не является мыслью. Становлению социологии предшествовала эволюция представлений о мысли и мышлении, которая собственно и сделала возможной гетерономное мышление. Именно поэтому, чтобы там не писал глубокоуважаемый Юрий Николаевич Давыдов, социология возникла не в античности, а именно в XIX веке, когда изменились представления о том, что есть мысль. А именно, Г.В.Ф. Гегель создал "модель" общества как "инобытия духа", то есть того, что не будучи мышлением в собственном смысле, имеет нечто общее с ним. [Пишу очень кратко, поскольку объяснение того, как именно Гегель понимал "дух" и т.д. уведут очень далеко: это предмет серьезной работы, а не "дневника".] О. Конт, слушавший, как известно, в Берлине лекции Егора Федоровича, многое почерпал у него, включая установку на открытость мышления: мышление не замкнуто в себе, оно пересекается со "своим иным" - с природой и обществом. Именно расширение представлений о мышлении по сравнению с И. Кантом создает "техническую" предпосылку для становления социологии. В этом плане Л. Витгенштейн и его последователи, настаивающие на замкнутом характере языка/мышления/дискурса сделали "шаг назад".

Нечто об украинцах

Среда, 29 Ноября 2006 г. 00:16 + в цитатник
 (140x162, 5Kb)
Любопытные материалы см.:

[url]http://pioneer-lj.livejournal.com/1015597.html[/url]
[url]http://www.trinitas.ru/rus/doc/0012/001a/00120239.htm[/url]
[url]http://oboguev.livejournal.com/888360.html[/url]

Одинокий голос разума в хоре безумцев

Вторник, 21 Ноября 2006 г. 23:48 + в цитатник
См: [url]http://russ.ru/politics/lyudi/sluchaj_levady[/url]

Факты из биографии Владислава Суркова

Вторник, 21 Ноября 2006 г. 23:06 + в цитатник
См. любопытный текст: [url]http://scandaly.ru/print/news3611.html[/url]

О, Русь!

Пятница, 27 Октября 2006 г. 17:15 + в цитатник
Кому по силам синтезировать из бесчисленных dokei moi («как мне кажется») единственную для России alêtheia? На уникальном основании этой открытости возникает и возможность и необходимость российской социологии как таковой. Но кто из социологов может зафиксировать подлинную открытость России? Лишь тот, для кого Россия не только polis, но и patria. Polis — пространство видимостей, обобществление слов и дел (Аристотель Политика 1328a16). Polis превозносит политические практики как наименее овеществленные действия, а также те плохо поддающиеся обобщению «идентичности», которые выступают агентами истории. В противоположность этому, patria есть фундаментальный социальный факт, краеугольный камень всех практик, неразрывно связанный с определенной территорией, на которой социальное имеет приоритет перед политическим. Для социолога правильность политической позиции определяется верностью социологической оценки. Однако только социолог, генетически связанный с patria, сможет сконструировать theôria, раскрывающую российскую bios politikos. То есть лишь тот, кто стал возможен в настоящем своем качестве благодаря России. — «Пожирателей западных грантов просят не беспокоиться». — Ценность такого социолога не столько в эрудиции или специфическом опыте, сколько в его обновленной субъективности, новом видении России и специфическом отношении к российскому научному производству.

В политике «Россия» предстает как длящийся здравый смысл. Она не содержит своего значения в себе самой. Ведь здравый смысл не имеет «разрывов». Разрыв — это некая особая точка, которая открывает иную перспективу на происходящее. Разрыв позволяет взглянуть на «Россию» «со стороны», и определить значение происходящего. Нет разрыва — нет и значения. Здравый смысл обретает свое значение лишь в отношении с научным знанием. Точно так же и «Россия-для-политиков» получает значение лишь в отношении со своим иным — Россией как конструктом социальной науки.

Пара социальная наука — политическая технология может служить выходом из незначимости здравого смысла. Политическая технология «оформляет» здравый смысл — наука открывает истину. Политическая технология неразрывно связана с горизонтом обыденного опыта, наука — со структурой научного опыта. Тем самым однородность политических мнений разрывается иным — истиной, обеспечивающей перспективный взгляд со стороны. «Сегодня» политической технологии соотносится с «завтра» науки.
 (540x332, 21Kb)

Скины и Гуссерль

Среда, 18 Октября 2006 г. 02:17 + в цитатник
Опять суд присяжных оправдал участников убийства — условных «скинов» — иностранного студента. См: [url]http://www.newizv.ru/news/2006-10-18/56284/[/url]

Почему? Если бы скины были Другими по отношению к добропорядочным гражданам, выступающим в роли присяжных, то все их действия, согласно Э. Гуссерлю, лежали бы по ту сторону смысла и понимания мирных обывателей. Ан нет! Ясен-красен, не оправдали бы, если бы не понимали и — быть может, подсознательно — не сочувствовали. Другим оказалась жертва — вполне безобидный вьетнамский студент, получивший более 40 ножевых ранений. Почему же социальные смыслы экстремистов и добропорядочных граждан сопрягаются, а иностранный студент выступает Другим?

Ответ прост: смысловая сфера, спонтанные социальные представления агентов суть результат их онтологического соучастия с социальной действительностью. Это онтологическое соучастие проявляется в том, что социальный агент принимает, осваивает и присваивает действительность некритически, на дорефлективном уровне, не задаваясь вопросами «зачем?» и «почему?» Это так, поскольку социальный агент в первую очередь принужден действовать в режиме реального времени и не обладает достаточными ресурсами для того, чтобы «встать рядом» с действительностью, превратить ее в предмет исследования. Лишь немногие специалисты могут позволить себе держать дистанцию с объемлющей их социальной действительностью, задаваться абстрактными вопросами или подвергать ее критике. Большинство же не обладает ни необходимой для рефлексии и критики и автономией от практического принуждения, ни соответствующими специальными — социологическими, философскими, политологическими — навыками.

Какова же российская действительность, что онтологическое соучастие с ней обусловливает спонтанные социальные представления, побуждающие к насилию над иностранцем или оправдывающие такое насилие? Чтобы ответить, следует сначала провести различие между физическим и латентным или структурным насилием. Первое определение просто: это непосредственное физическое воздействие на человека (в общем случае — с тем, чтобы вынудить к определенным действиям или предотвратить некие действия). В свою очередь, латентное насилие состоит в опосредствованном воздействии: в воздействии на социальные условия жизни, мотивирующие действия агентов. Латентное насилие осуществляет любой, кто способен связать определенные действия агентов с негативными или позитивными для них последствиями, и таким образом влиять на их активность. Очевидным примером структурного насилия выступает политическая власть, однако нельзя забывать и о власти экономической. Итак, политическая и экономическая власть всегда есть латентное насилие, однако в некоторых ситуациях оно перерастает в насилие физическое. Здесь достаточно вспомнить о полицейском аппарате, обеспечивающим незыблемость частной собственности, которая лежит в основе структурного экономического насилия.

Так вот, можно сформулировать нечто вроде «закона сохранения насилия»: наиболее обездоленные в социальном и культурном плане агенты, подвергающиеся самому сильному структурному насилию, в наибольшей степени склонны к физическому насилию. Латентное насилие, осуществляемое господствующими в России социальными позициями в отношении подчиненных позиций, обусловливает их физическое насилие. А поскольку и присяжные, и подсудимые на процессе не были, судя по всему, «эффективными собственниками», то и те, и другие склонны — хотя бы на уровне спонтанных социальных представлений — к физическому насилию.

Метки:  

О ЖЖ

Вторник, 17 Октября 2006 г. 23:55 + в цитатник
 (500x408, 159Kb)
Прочел замечательный текст о блогах: [url]http://lancerman.livejournal.com/522.html[/url], [url]http://lancerman.livejournal.com/989.html[/url]

Со всем согласен!

Гоблин на высоте

Понедельник, 09 Октября 2006 г. 17:42 + в цитатник
По наводке божественной boddhi: [url]http://oper.ru/news/print.php?t=1051601882[/url]

Классный текст о "Грузинском вопросе"

«ГРУЗИНСКИЙ ВОПРОС» И РУССКАЯ НАЦИЯ: ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ НЕНАУЧНЫЕ ЗАМЕТКИ

Суббота, 07 Октября 2006 г. 02:34 + в цитатник
Нет ничего более очевидного, чем практическое отсутствие русской нации. И тем не менее, эту очевидность трудно выдержать. Мало кто из политиков сможет эксплицитно признать такое отсутствие.

Парадоксально, но отсутствию русской нации предпослан исторический факт русского единства. Что же затрудняет генезис русской нации в новой России? Я имею в виду не столько констелляцию социальных условий, сколько обстоятельства уровня ценностей. Речь идет о бледной немощи «элит», призванных выразить единство русских в истории.

Рассуждая о национальном, приходится концентрировать внимание не на воле и представлениях отдельных агентов, а на социальных структурах. При этом масштабе рассмотрения акцентируется то обстоятельство, что социальные структуры обусловливают практики, можно даже сказать, что практики вырастают на структурах, оформляются ими, получают от них свое значение. В данном случае важнейшей структурой служит «культура» ‑ плохо определимый, но на интуитивном уровне понятный ансамбль порождающих механизмов, объясняющий символический порядок.

Итак, говоря о нации, начну с того, что культура, несомненно, может быть партикулярной, то есть не-универсальной. Это не противоречит универсалистскому истолкованию культуры: собственная, особенная культура выступает условием познания свободы и универсальных прав.

Внутренним содержание любого политического самоопределения служит единство. Это аксиома со времен Аристотеля: если самоопределение агентов реализуется в политической форме, то оно полагает своей целью единство. Предпосылками единства служат исторический опыт и формирующаяся на его основе культура. Собственно это единство, дающее агентам идентичность, раньше и называлось нацией.

Оговорюсь, что сейчас общепризнанна иная версия нация, утверждающая что нация не есть политический организм, но выступает «воображаемым сообществом», которое может быть гомогенным культурным сообществом, ни в коем случае не должно выступать в качестве субъекта политического действия. Такой точки зрения придерживается, например, знатный российский этнолог и экс-министр по делам национальностей Валерий Тишков, опирающийся, в свою очередь на Гелнера, Андерсона и т. д.

Однако нация становится нацией лишь в процессе формирования национального государства. Подобное политическое понимание национального вопроса хотя и восходит к Великой Французской революции, но не потеряло своей значимости и в эпоху торжества политики глобализации. Нация есть (сравнительно малочисленная) совокупность мобилизованных групп политических и культурных производителей, которые политически и культурно, или ‑ говоря обобщенно ‑ символически представляют множество своих «доверителей». Доверителями являются потребители культурной и политической продукции, производимой данными мобилизованными группами, то есть коллективными агентами политических или культурных практик. (Наибольшее значение среди подобных продуктов имеют такие, как «национальная идентичность», «национальное сознание», «патриотизм».) Условием возможности политического и культурного представительства, объединяющего доверителей и доверенных лиц, вместе образующих нацию, служит общность исторического опыта и культуры. Политической формой нации является национальное государство, легитимирующее указанное выше символическое представительство.

Актуальным примером самоопределения, порождающего единство действия, служит Кондопога. «Грузинская карта», разыгранная Августом и деятелями из его администрации, явно отталкивается от этого парадигматического образца: конкретный политический конфликт используется как «триггер» самоопределения, ведущего к оформлению русской нации. Оставим в стороне вопрос о том, почему это вдруг понадобилось властям придержащим, однако момент выбран подходящий: самоопределение и символическое единство русского народа сейчас, пожалуй, более вероятны, чем десять лет назад.

Однако правильно ли кремлевские мудрецы истолковали суть произошедшего? Еще Платон говорил об олигархическом государстве, что в его случае мы имеем дело не с одним, а с двумя государствами: государством бедных и государством богатых. Данная характеристика вполне применима и к современной России. При этом имущественная дифференциация тесно коррелирует с этнической. Фактически, бьют не столько инородцев, сколько «хозяев жизни», которые исторически случайно оказываются инородцами.

«Грузинский вопрос» есть не столько повод для политического самоопределения русских доминируемых, сколько «чисто конкретный» вопрос о власти российских доминирующих, натолкнувшихся на противодействие со стороны политики глобализации американского господства. ‑ Пишу кратко, поскольку надеюсь, что это ясно любому, кого сможет настолько заинтересовать мой текст, что он дочитает до этого места. ‑ Говоря в политических терминах, «грузинский вопрос» ‑ это противоречие элит, не более, но и не менее.

Остается вопрос: может ли сформироваться русская нация на фоне подобных столкновений? Скорее всего, нет. И дело тут даже не в социальной борьбе, противопоставляющей господствующих и подчиненных в российском социальном пространстве. Если бы господствующие мобилизовались и обладали «объективной» основой становления нации ‑ общим с подчиненными историческим опытом и культурой, ‑ то они смогли бы навязать подчиненным свое представительство и сформировать национальное государство. Но в том-то и фокус, что нашим доминирующим не хватает ни того, ни другого: во-первых, они не могут обрести единство, погрязнув во фракционных конфликтах и, во-вторых, они лишены культурной общности с подчиненными. В свое время СССР во многом распался из-за того, что «культурная элита» чужое любила больше, чем свое, открыто предпочитала западную культуру ‑ советской. Много ли изменилось?

«Демократические принципы» недостаточны там, где обычаи, диспозиции, представления доминирующих и доминируемых радикально отличаются друг от друга, так что не совпадают конкретные содержания понятий «свобода», «благая жизнь», «справедливость», «права»: политическая воля доминирующих, предстающая как воля вненационального государства, выступает как воля частная и чужая.

Идеология IV

Четверг, 05 Октября 2006 г. 12:37 + в цитатник
Одна из тайн идеологии в том, что процесс ее действия в высшей степени откровенно опирается на непонимание агентом социальной действительности. Именно поэтому научная критика функционирования идеологии практически не влияет на ее эффективность. Если бы понимание было лишь репрезентаций социальной действительности, то всякое разоблачение идеологии было бы для нее губительным. Мы же каждый день встречаемся с ситуацией, когда наши знакомые совершенно точно объясняют сущность либеральной или антисемитской идеологии, и при этом остаются либералами или антисемитами. Знание сущности идеологии ни в коей мере не удерживает от вовлеченности в идеологию. Напротив, это знание создает благоприятные условия для идеологической ангажированности. Так, по моим скромным наблюдениям, концентрация действующих лиц, окликнутых идеологией, гораздо выше на философском и социологическом факультетах, а также в соответствующих институтах Академии, чем в среде естествоиспытателей.

Все дело в том, что понимание не есть всего лишь конечный итог следования действующего лица неким правилам «социального познания», как полагают некоторые социологи. (Это было бы так, если бы социальная действительность представляла собой объект.) Понимание — это скорее способ бытийствования агента, его образ действий в мире; что бы что-то действительно понять, недостаточно работать с символами, пересказывать чужие книги. Наши гуманитарии ангажированы идеологиями потому, что их способ бытийствования можно квалифицировать как непонимание.

Метки:  

Идеология III

Четверг, 05 Октября 2006 г. 12:36 + в цитатник
Символический порядок не случайно «окликает» (в терминологии Л. Альтюссера) агента. Все дело в том, что символический порядок, будучи открытой структурой, базируется на некой нехватке. Данная нехватка представляет собой просвет, отверстие, щель в символическом пространстве. Существование нехватки обусловлено принципиальной неполнотой любого символического пространства: поскольку социальный агент есть конечное существо, используемая им символизация так же всегда конечна. Ближайшим образом, нехватка, отверстие в символическом пространстве есть сама социальная действительность: именно ее пытается репрезентировать любое символическое пространство, но именно она никогда целиком не символизируется, не вмещается в ограниченное символическое пространство. По отношению к любому символическому пространству социальная действительность предстает как избыток; соответственно, по отношению к социальной действительности символическое пространство есть нехватка. С точки зрения объема символического пространства социальная действительность выступает как прореха, щель, просвет, недостаток, то, что находится снаружи. С точки зрения целостности, непротиворечивости и связности символического пространства социальная действительность предстает как расщепленность, расколотость, множество конфликтов и противоречий. Социальная действительность есть травмам, дыра в символическом порядке, но такая дыра в горизонте идеологических смыслов, которая является абсолютным условием этих смыслов вообще.

Вот почему социальная действительность с точки зрения идеологии не совпадает с социальной действительностью с точки зрения социальной науки. Социальная действительность идеологии не есть нечто реальное, это сущностный изъян символического пространства, травма, с которой соотносится идеология, и в силу этого действительность кажется идеологизированным агентам чем-то недосягаемым. Социальная действительность для агента, окликнутого идеологией, недостижима лишь потому, что ему здесь не к чему стремиться: открывать социальную действительность надо только для того, чтобы ее изменять, однако идеология — как мы выяснили ранее — работает исключительно на воспроизводство, а не на изменение действительности. Нехватка, травма символического порядка не дают агентам постичь законы эффективности социальных действий и представлений, и, как следствие, не дают им производить новую действительность, обрекая на вечное воспроизводство.

Далее, с точки зрения идеологии, социальная действительность должна быть противоречивой, конфликтной, расщепленной, поскольку в противном случае идеология стала бы неэффективной или, как говорят ученые люди, «перешла в свое иное». Если социальная действительность (в качестве нехватки символического пространства) изображалась бы органической системой, всеохватывающей целостностью, то идеология превратилась бы в простую видимостью или, напротив, стала воплощением всеобщего отчуждения, что создавало бы иллюзию окончательного его преодоления. Если бы социальная действительность (как нехватка символического пространства) изображалась бы в виде некого социального вакуума, вокруг которого вырастает символический порядок (см. Пелевина о пустоте и прочих буддийствующих авторов), то отрицание идеологии стало бы невозможным, поскольку невозможно стремиться к пустоте. Наши доморощенные авторы безумных 1990-х так любили тезис «реальность есть пустота», потому он снимает различия идеологии (= их собственных полумистических писаний) от культуры как таковой.

Чтобы закончить. Социальная действительность предстает в символическом пространстве как антагонистическая и недосупная еще и потому, что для идеологии она есть причина всех социальных явлений, которая сама по себе в символическом пространстве не существует. Существование социальной действительности реперезентируется в символическом пространстве лишь рядом своих следствий, причем таких следствий, которые выступают как нарушения и отклонения, как то, что не вписывается в символический порядок.

Социальная действительность на самом деле противоречива, конфликта и расколота, и эта противоречивость воспроизводится уже хотя бы потому, что в этом есть интерес определенных социальных позиций. Но преодоление противоречий и конфликтов достигается отнюдь не на уровне символизации. Символический порядок воспроизводит социальные антагонизмы, но по-своему, в имманентных ему ансамблях смыслов. Сущность идеологии в том, что некие политики и публицисты заявляют нам: «Да, жизнь при капитализме ужасна и будет такой, однако есть нечто еще более ужасное («национализм», «исламизм», «терроризм», «тоталитаризм»…), и только мы, правые центристы, способны спасти вас, дуриков, от еще более жутких травм. Поэтому, критикуя суверена и его карманную партию, вы ведете Россию к еще большей опасности. Такова единственная действительность, а другой нет».

Ужас жизни есть следствие существования социальной действительности, действительности, о которой окликнутые идеологией люди узнают только по следствиям. Войти в контакт с действительностью, начать изменять ее идеология не дает, помещая на первый план «скинхеда», «вакхабита», «коммуниста» и т. д., которые служат источником фантазмов идеологии. Идеологический фантазм замещает, но не восполняет нехватку или травму социальной действительности, поскольку символический порядок должен указать на кого-то в качестве причины антагонистичности и разделенности на непересекающиеся части социальной действительности. Идеология есть «ложное сознание» в том смысле, что она не может раскрыть истинные причины социальных противоречий, но все-таки «сознание» в том смысле, что она сигнализирует об этих противоречиях, хотя и в превращенной форме.

Окликание социального агента есть необходимый момент усвоения и присвоения им идеологии. Так как символический порядок формируется вокруг нехватки или травмы социальной действительности, которая не может быть устранена (в противном случае идеологизация была бы не нужна), то верования агента в реальность происходящего есть главное условие нормального функционирования символического пространства идеологии. И для этих верований есть действительные основания в повседневности агента, которые (основания) идеология умышленно использует в своих целях.

Агент нуждается в идентичности, которую он может найти лишне вовне себя, в Другом, то есть в символическом порядке. В силу этого агент заблуждается на счет оклика Другого, и идеология может анагажировать его, пусть даже в невыносимой форме, когда сообщает ему: «Да, ты угнетен и отчужден, но это абсолютное условие твоего бытия».

В своем современном исполнении, в текстах правых публицистов категории «личность», «успех», «Россия», «семья» и т. п. весьма напоминают идеологические универсалии. Они похожи на идеологические иллюзии, поскольку так же конструируются вокруг нехватки или травмы социальной действительности, символически структурируют социальную действительность и служат условиями идентичности агента.

Резюмирую. Идеология представляет собой часть социального механизма воспроизводства действительности. Она не дает прямого доступа к социальной действительности, поскольку это может стать началом радикальных изменений социальной действительности, а эта действительность весьма инерционна. «Объективной предпосылкой» возникновения идеологии служит гомогенизированное «символическое пространство». Это пространство «пристегивается» идеологами к некоторому пустому означаемому, однако возникает оно более или менее спонтанно, как символизация субъективной структуры, одной из тех, что изучают антропологи, социологи, психологи и лингвисты. Идеология не противостоит действительности как ее самостоятельное «отражение», в этом ее коренное отличие от вещи: камень как вещь существует вне и независимо от понятия «камень», тогда как идеология есть составная часть действительности, которую пытается отражать.

Метки:  

Поиск сообщений в Юрий_Плещеев
Страницы: 3 [2] 1 Календарь