Фотографии Фэм : Друзья со мной и без

Томас Манн

У Томаса Манна (1875 - 1955), как и у многих других художников рубежа веков, ощущение истории с самого начала было ощущением упадка, конца бюргерской эпохи. Свое величайшее произведение "Доктор Фаустус" (1947) писатель назовет "романом конца". Но ведь и первый роман Т. Манна, "Будденброки", - это тоже "история гибели одного семейства". Ощущением конца пронизаны и его новеллы, не случайно их содержание в большинстве случаев сводится - если использовать название одной из них - к изображению "дороги на кладбище" того или иного героя. Нравственная и физическая смерть - почти непременный атрибут всех произведений Т. Манна, а одну из своих ранних новелл он так и назвал - "Смерть" (1897). Исключением, пожалуй, является лишь роман "Волшебная гора" (1925), биография героя которого выходит за сюжетные рамки произведения. [189]

"Я свято верю, что мне достаточно рассказать о себе, чтобы заговорила эпоха, заговорило человечество, и без этой веры я отказался бы от всякого творчества". Эти слова Т. Манна относятся к 1920 г., но в них заключена суть всего творчества писателя. Автобиографическое, пережитое на собственном опыте более чем существенно в произведениях Т. Манна.

Начал свою карьеру Томас в одной из страховых контор. Однако первый литературный успех уже через год позволил ему оставить нелюбимое занятие: в 1895 г. лейпцигский журнал напечатал его новеллу "Падшая".

В большинстве ранних произведений Т. Манна так или иначе обозначились важнейшие проблемы, к обстоятельной разработке которых художник обратится вскоре в романе "Будденброки". Новеллы Т. Манна этого периода сходны по многим параметрам- Их герои, как правило, - люди одинокие, отчужденные от общества, терпящие крах в своем стремлении преодолеть это отчуждение и обрести счастье. Бессмысленной оказалась жизнь героя новеллы "Маленький господин Фридеман", жизнь, которую "горбатый человечек" сумел сотворить и которую нежно любил: игра на скрипке, чтение, посещение концертов, прогулки в пригородном саду. Все разрушила его мучительная страсть к Герде фон Риннлинген, красивой и эксцентричной особе. Презрительно ею отвергнутый, господин Фридеман кончает жизнь самоубийством. Трагический финал истории неожидан, но закономерен: для слабого, "не такого, как все", счастье невозможно. Тщетными оказались надежды на счастливую, размеренную жизнь в уединении главного персонажа "Паяца": он вдруг обнаруживает в себе полную опустошенность, ощущает бессмысленность дальнейшего существования. Не менее одинок и несчастен и адвокат Якоби, герой новеллы "Луизхен".

Одиночество манновских героев в большой степени обусловлено уродством, болезнями, предрасположенностью к психическим заболеваниям. Общим для большинства персонажей является и их неучастие в деловой жизни: источник их материального обеспечения - рента, а если некоторые из них, как господин Фридеман и адвокат Якоби, имеют профессию и работают, [190] то только для того, чтобы придать своему существованию внешнюю благопристойность. Как правило, герои ранних новелл Т. Манна примерно одного возраста, они не могут создать семью, а если все же вступают в брак, то несчастливы в нем и бездетны. Но, пожалуй, самая существенная общая черта большинства персонажей - их духовные интересы, стремление компенсировать ими отсутствие связей с обществом. Эстетствующими дилетантами не являются центральные фигуры лишь трех новелл - "Тобиас Миндерникель", "Луизхен" и "Дорога на кладбище". Общая для ранних новелл тема решена в этих Трех произведениях в трагикомическом плане.

Ранние новеллы Т. Манна интересны и тем, что по ним можно судить об отношении писателя к натурализму, распространившемуся в этот период в немецкой литературе. Элементы натурализма присутствуют и в произведениях Т. Манна. В их сюжетах и поэтике представлены, в частности, антитезы "жизнь-смерть", "здоровье-болезнь". Играет роль в судьбах героев и наследственность ("Паяц"). Да и незначительность персонажей, периферийность их жалких судеб тоже сближают ранние новеллы писателя с творчеством натуралистов. Однако различия гораздо более существенны. Натуралистические категории, к которым обращается Т. Манн, носят характер не естественнонаучный, а метафизический. В отличие от героев натуралистических произведений, персонажи Т. Манна - более или менее состоятельные люди, И их страдания и крах - следствие причин не материального, а психологического порядка. Новеллы Т. Манна имеют хоть и не напряженную, но достаточно четкую фабулу, а повествование в них поднято на более обобщенный уровень.

Очевидно влияние на раннего Т. Манна идей А. Шопенгауэра и Ф. Ницше. Характерно название одной из новелл - "Воля к счастью", подсказанное, вероятно, известной формулой Ницше "воля к власти". Некоторые произведения Т. Манна восходят к идеям Ницше концептуально и даже сюжетно ("Смерть)".

В 1901 г. появился роман "Будденброки". Его художественная структура традиционна, история семьи любекских купцов излагается хронологически последовательно, смысл произведения [191] конкретнее, нежели в последующих романах писателя. По первоначальному замыслу предполагалось создание очередной новеллы, в которой автор "собирался развить лишь историю последнего отпрыска рода, болезненно-чувствительного мальчика Ганно, да разве еще жизнеописание Томаса Будденброка..." Однако сюжет потребовал от автора иных масштабов -романных, эпических.

Многие реалии взяты писателем непосредственно из действительности, собственных воспоминаний о детских и юношеских годах, проведенных в Любеке, рассказов родственников, семейных документов (вплоть до кухонных рецептов). Но роман -отнюдь не частный семейный случай. Позднее сам автор определит "Будденброки" как "скрытый под маской семейной хроники социально-критический роман". На примере четырех поколений Будденброков Т. Манн показал закат немецкого бюргерства, при этом сквозной линией романа является история третьего поколения, представленного Томасом, Тони, Христианом и Кларой. Время действия - с 1853 г. до конца XIX в. Художник исследовал процесс умирания семейства в экономическом, общественном и биологическом аспектах, взаимосвязанных и в определенной степени взаимообусловленных.

Наиболее очевиден деловой, экономический крах семейства. Старый Иоганн Будденброк, представитель самого старшего поколения, еще может испытывать удовлетворение от своей коммерческой деятельности: уходя из жизни, он оставляет процветающую фирму и состояние, ради приумножения которого всю жизнь "работал не щадя сил". После его смерти значительная часть капитала была утрачена, и не только по объективным причинам - в качестве приданого и многих других выплат, но и из-за нежелания консула Будденброка, нового хозяина фирмы, вести смелые, рискованные операции. При Томасе Будденброке, всю жизнь стремившемся "слыть деятельным человеком" и поначалу действительно способствовавшем некоторому подъему фирмы, дела начинают идти столь "унылым темпом", что становятся предметом пересудов. "Удачи и успехи миновали", а "грошовые обороты" и "почти мелочная экономия" не могут исправить положения. Фирма оказывается оттесненной [192] на обочину предпринимательства, а после смерти Томаса Будденброка ликвидируется.

Экономический упадок сопровождается, напротив, - ростом общественной репутации, но, что характерно, репутации не семейства в целом, а лишь его главы. В то время как брат Томаса, Христиан, этот "выродок, нарыв на теле семьи", компрометирует своих родичей, да и Тони оставляет своими браками "пятна" на истории семьи, сам Томас Будденброк удостаивается звания сенатора. Но и его авторитет с самого начала не обещает быть прочным и продолжительным, ибо зиждется на шатком экономическом фундаменте.

Писатель исследует и биологический аспект вырождения Будденброков. Эта сторона истории с течением романного времени занимает все больше места. В сущности, от старости суждено умереть лишь первым Будденброкам. Кончина консула уже настораживает: слишком внезапно она наступила. Медленно, в страшных муках умирает консульша. Процесс угасания жизни в ней показан Т. Манном во всех подробностях, почти натуралистически. Детальному изображению тех или иных аномалий, болезней и смертей автор будет уделять все больше внимания. Рано умирает сестра Томаса - религиозная Клара. Странной кажется окружающим смерть Томаса ("От зуба... сенатор Будденброк умер от зуба... Но... от этого же не умирают!"). И, наконец, тиф уносит юного Ганно, с рождения страдавшего многочисленными недугами. Смерть этого последнего Будденброка как бы предопределена и не имеет альтернативы. Страстно любящий музыку, богатй одаренный, он чувствует, как "больно ранит красота", как она отнимает у человека "пригодность к обыденной жизни". Его преследует мысль, что "тяжкое бремя с первых дней жизни гнетет его душу и когда-нибудь совсем придавит ее". "Мне хочется умереть... -признается Ганно. - Пастор... сказал кому-то, что на мне надо поставить крест, я из вырождающейся семьи:..". Не по годам рано он начинает сознавать себя нетолько свидетелем "разлома, распада и разложения", но и самой уязвимой частью того мира, который идет к своему неумолимому концу.

Именно образ Ганно побуждает к анализу не только потерь [193] на пути рода к гибели, но и определенных обретений: из поколения в поколение растут утонченность, культура, душевная раздвоенность героев, их неспособность удовлетворяться только "делом" и семейной жизнью. Как результат - все более явственное их отчуждение от общества, несоответствие их поведения сословной морали. Уже консул Иоганн Будденброк не испытывает той безмятежности и уравновешенности, которые были свойственны его родителям, ощущает искреннюю потребность в боге, культивирует в себе "небудничные, некупеческие и сложные чувства". Еще более противоречива фигура Томаса Будденброка. У городских обывателей с их "пропыленной житейской мудростью" вызывают подозрение его безупречная элегантность и корректность манер, в особенности же - его союз с Гердой, "сомнительный", ибо покоился на духовной общности. Томас Будденброк разбирается в живописи и литературе, увлекается Шопенгауэром (философия которого оказала сильное влияние на мироощущение молодого автора "Буд-денброков"). Все чаще перед ним встает вопрос: кто он - "человек действия или томимый сомнениями интеллигент", "расслабленный мечтатель"? ("Да! Вот вопрос! Вопрос, волнующий его с той самой поры, как он начал думать!.. Так вот: приспособлен ли он, Томас Будденброк, подобно своему отцу и деду, к этой суровой практической жизни? С давних пор - и часто, очень часто - были у него причины в этом сомневаться! Часто, очень часто, с самых юных дней, приходилось ему приноравливать свое мироощущение к этой всеобъемлющей жизни ...")Ч)н был "слишком умен и честен, чтобы в конце концов не осознавать, что в нем воссоединилось и то и другое". Что же касается Ганно, то он вообще кажется "пришельцем", совершенно беззащитным перед людьми и жизнью. . Идее романа соответствует его поэтика, его художественная логика. Поразительно стройна композиция "Будденброков", повествование обстоятельно и в то же время внутренне динамично, насыщено иронией, символическими образами и коллизиями, отличается структурной целостностью и завершенностью. О том, что Т. Манну, по его собственным словам, "написавшему книгу, сугубо немецкую по форме и по [194] содержанию, удалось создать книгу, интересную не только для ржании, но и для Европы, - книгу, в которой отражен эпизод из духовной истории европейского бюргерства вообще'1, свидетельствует факт присуждения писателю Нобелевской премии в 1929 г. именно за этот роман. За "Будденброками" последовали единственная пьеса Т. Манна -драма из жизни Флоренции XV в. "Фьоренца" (1906), автобиографический очерк "В зеркале" (1907), статьи об искусстве, роман "Королевское высочество" (1909), новеллы. Драма и роман уступают по своему идейно-художественному уровню "Будденброкам", зато среди новелл есть произведения поистине замечательные. К их числу относятся прежде всего "Тристан", "Тонио Крегер" и "Смерть в Венеции". Проблематика многих новелл, созданных писателем в этот период, свидетельствует об их общности с его предыдущими произведениями, в том числе с романом "Будденброки". Искусство и жизнь, художник и бюргер - вот вопросы, занимающие наиважнейшее место в творчестве Т. Манна. С человеком из мира литературы автор знакомит нас в новелле "Тристан" (1902). Эстетствующий писатель Детлеф Шпинель, чья, по ироничному определению автора, "сомнительная деятельность" увенчалась одним "рафинированным" романом, то и дело прибегает к самохарактеристике (прием, постоянно используемый Т. Манном в новеллистике). "Я и мне подобные, - признается Шпинель, - мы всю жизнь только о том и печемся, только тем и озабочены, чтобы обмануть свою совесть, чтобы ухитриться доставить ей хоть маленькую радость. Бесполезные мы существа... и, кроме редких хороших часов, мы всегда уязвлены и пришиблены сознанием собственной бесполезности. Мы презираем полезное, мы знаем, что оно безобразно и низко, и отстаиваем эту истину..." Эстетство Шпинеля постоянно подчеркивается автором: речь этого "удивительного субъекта" цветаста и вычурна, а его воображение способно самые обыденные факты сделать до неузнаваемости искусственными. Шпинель-Тристан, увлеченный г-жой Клетериан-Изольдой, ускоряет ее уход из жизни. Угрызения совести не мучают его; наоборот, он видит свою заслугу в том, что конец Габриэлы "свободен от пошлости", и считает, что "красота смерти" предпочтительнее [195] всей этой бесчувственной, слепой, бессмысленной жизни".

Ассоциации с легендой о Тристане и Изольде - точнее, с ее вагнеровской интерпретацией, звучащей в новелле, - совершенно очевидны, но в противоположность Рихарду Вагнеру Т. Манн соединяет в своем повествовании трагический план с комически-гротескным, причем последний доминирует. Антипод Шпинеля - господин Клетериан, воплощенное мещанство, "человек, пищеварение и кошелек которого находятся в полном порядке"; Именно он высмеивает и ниспровергает Шпинеля. Таким образом, искусство и дух, лежащие вне жизни, от жизни же терпят поражение, но от жизни в самом ее банальном и ничтожном варианте. Действие новеллы происходит в санатории для легочных больных, образ которого позднее будет развернут автором в мощную метафору-символ в романе "Волшебная гора".

Размышления Т. Манна о взаимоотношениях искусства и бюргерства, искусства и жизни с наибольшей полнотой воплощены в новелле "Тонио Крегер" (1903). Не без оснований исследователи говорят об автобиографичности этого произведения, а также о родстве его героя с персонажами романа "Будденброки". Многое в Тонио, особенно в Тонно- подростке, напоминает Ганно Будденброка. Как и Ганно, он - сын зерноторговца, причем занимающего в городе выборную должность; как и Ганно, он - плод необычного брака. Тонио тоже "одинок и не похож на всех остальных людей, добропорядочных и обыкновенных". Музыка, писание стихов, размышления о любви и страдания составляют его "внутреннюю "жизнь". Но мировосприятие Ганно абсолютно цельно; Тонио же в этом смысле ближе к Томасу Будденброку с мучительными раздумьями последнего о том, кто он - интеллигент или делец. Натура Тонио в еще большей степени исполнена противоречий. Он и Ганса Ган-сена, а затем Ингеборг Хольм, этих "белокурых и голубоглазых", любит не только за красоту, но и за их полную противоположность себе. С течением времени противоречия становятся еще острее и обретают новое качество, удачно сформулированное русской художницей Лизаветой Ивановной: "Вы [196] бюргер на ложном пути... Заблудший бюргер...". "Я стою между двух миров, ни в одном не чувствуя себя дома..." - говорит и сам Тонио.

Новелла "Тонио Крегер" отчетливо показала эволюцию Т. Манна во взгляде на искусство. Его герой, представитель "духа", хотя и сознает свое превосходство над представителями "жизни", все-таки ее не презирает, ибо понимает, что "если что может сделать из лищэатора поэта, то как раз... любовь к человечному, живому, обыденному", а без этого его голос "останется гудящей медью и кимвалом бряцающим". Это - своеобразный манифест, и не только героя новеллы, но и ее автора.

В защиту искусства, порождаемого чувством и жизнью, Т. Манн выступает и в новелле "Смерть в Венеции" (1913). Главный ее герой - стареющий писатель Густав Ашенбах. Автор не случайно сравнивает процесс литературного труда Ашенбаха с работой "продуцирующего механизма": его книги холодны, они - результат "постоянных усилий", а не естественное порождение подлинного таланта, согретого любовью к людям. "Внутренняя опустошенность" и "биологический распад", фальшь и "разрушительная тоска" - суть как личности Ашенбаха, так и его творчества, глубоко декадентского по своему содержанию. Во всей полноте эти черты проявляются в истории роковой страсти Ашенбаха к юному Тадзио. Важно понять, что эта любовь стала не причиной смepти, а лишь последней вехой на пути писателя к ней. Поражение же Ашенбаха - это поражение не искусства вообще, а только того искусства, которое представляет он, - лишенного человечности, исполнетюго "лжи и шутовства", толкающего "к бездне".

В ряду образов, создающих символическую структуру новеллы, ключевыми являются образы незнакомца, внушившего писателю сильное, "как приступ лихорадки", желание путешествовать; мрачного гондольера с похожим на гроб черным суденышком; певца-скомороха, пахнущего карболкой. Впечатление символичности, даже демоничности этих фигур усиливается благодаря тому, что все они наделены повествователем абсолютно одинаковой внешностью. В чем-то эти персонажи предвосхищают второе "я" Адриана Леверкюна в [197] "Докторе Фаустусе" - "чёрта".

Существен вопрос о том, какие реальные лица и социально-философские теории оказались включенными в художественный мир новеллы. Безусловно, в ней, как и в других произведениях Т. Манна, нашли воплощение некоторые идеи Шопенгауэра и Ницше. Относительно же прототипа главного героя Т. Манн в 1921 г. сообщает в одном из писем, что "своему охваченному вакханалией распада герою" он дал имя и внешность музыканта Густава Малера, о смерти которого узнал в 1911 г. во время путешествия в Венецию. Но, очевидно, к реальному лицу образ Густава Ашенбаха не сводится, он, несомненно, имеет характер обобщенно-собирательный.

Лучшие новеллы Т. Манна - примеры удивительного соответствия поэтики произведений их нравственно-философскому смыслу. Они многоаспектны, эстетически многогранны, отличаются масштабностью внутреннего конфликта, насыщены художественными реминисценциями и аллюзиями. Бесконечно интересны они в плане общехудожественной проблематики, особенно музыкальной, разработка которой найдет свое концептуальное продолжение в "Докторе Фаустусе".

Сложностью и противоречивостью отмечены политические убеждения* Т. Манна в канун и период первой мировой войны, что подтверждают его публицистические работы "Мысли во время войны", "Размышления аполитичного" и др. Наряду с трезвыми и актуальными рассуждениями в них есть и положения откровенно шовинистического, националистического толка. Однако последующие статьи и художественная практика, прерванная на время войны и затем возобновленная, свидетельствовали о преодолении Т. Манном заблуждений и опасных иллюзий, о постепенном обретении им "новой гуманности". На белорусский язык В. Сёмуха перевел более поздние произведения Т. Манна - новеллу "Марио и волшебник" и роман "Доктор Фаустус". [198]

О комедии Бернарда Шоу "Пигмалион"

Вадим Руднев

"Пигмалион" - комедия Бернарда Шоу (1913), один из первых текстов европейского неомифологизма, хотя еще несколько наивно и поверхностно понятого. Известно, что Шоу схватывал на лету идеи, носившиеся в воздухе. И миф о Пигмалионе - не главное, что для нас важно в этой пьесе. О главном мы скажем ниже. Начнем с мифа.

В древнегреческой мифологии Пигмалион - легендарный царь Кипра, который был известен тем, что чурался женщин и жил одиноко. В своем уединении Пигмалион сделал из слоновой кости статую прекрасной женщины и влюбился в нее. Он обратился с мольбой к Афродите, чтобы богиня вдохнула в статую жизнь. Тронутая такой любовью, Афродита оживила статую, которая стала женой Пигмалиона по имени Галатея и родила ему дочь.

А теперь напомним сюжет комедии Шоу. Профессор фонетики Хиггинс стоял с записной книжкой на одной из улиц Лондона и каждому человеку, который к нему обращался (человек с записной книжкой - подозрительная личность!), чрезвычайно точно говорил, из какого района Англии он родом или даже в каком районе Лондона живет.

Случайно на этом же месте оказался полковник Пикеринг, ученый-индолог, разыскивавший Хиггинса. Хиггинс приглашает Пикеринга к себе, чтобы показать свою фонетическую аппаратуру.

При разговоре присутствует цветочница Элиза Дулиттл, по поводу вульгарной речи которой Генри Хиггинс делает несколько едких замечаний. Вначале цветочница оскорблена, но потом она соображает, что, если чудак-ученый научит ее говорить "по-образованному", она сможет изменить свой социальный статус и стать владелицей цветочного магазина. Она приезжает к Хиггинсу и требует, чтобы он давал ей уроки. Сперва профессор с возмущением отказывает - у него ведь обучаются провинциальные миллионеры. Но поведение девушки столь эксцентрично и забавно, что Хиггинс заключает с Пикерингом пари: он берется за полгода обучить Элизу литературному языку так, что она сможет выйти замуж за знатного джентльмена.

Вначале эксперимент удается лишь отчасти. Элиза оказывается способной. Ей делают "генеральную репетицию" на приеме у матери Хиггинса. Но Элизу забыли научить самому главному - речевой прагматике, то есть навыкам светского разговора. Заговаривая о погоде, Элиза сбивается на манеру диктора, читающего метеосводку, а потом и вовсе начинает на привычном жаргоне рассказывать истории из свой жизни "в народе", что, впрочем, сходит за "новый стиль", который кажется очаровательным молодому Фредди, так же как и сама Элиза.

Однако девушка оказывается способной не только в плане овладения литературной речью, она преображается как личность, влюбляется в Хиггинса и пеняет ему на то, что он обращается с ней как со своей игрушкой. Хиггинс с удивлением обнаруживает, что перед ним прекрасная женщина. Финал - открытый, хотя Шоу в "Послесловии" и уверяет, что Элиза вышла замуж за Фредди. Параллельно отец Элизы из мусорщика становится богачом и переходит в средний класс - а все оттого, что Хиггинс находит у него ораторские способности.

Теперь о главном. Сознательно или бессознательно, чуткий Бернард Шоу показал в начале ХХ в., что человек - это то, что он говорит, человек - это его язык, его речевая деятельность. Такое смещение с социальных проблем на эстетические в широком смысле было характерно для начала ХХ в. в целом, но в пьесе Шоу слышатся явно неслучайные переклички с зарождающейся новой идеологией - аналитической философией: рядом с Лондоном преподают основатели этой новой философии Бертран Рассел и Джордж Эдвард Мур. Первоначальный вариант аналитической философии - логический позитивизм все проблемы сводил к проблемам языка. В частности, одной из его сверхзадач было построение идеального научного языка.

А теперь послушаем, как Генри Хиггинс излагает на лондонской улице свое социолингвистическое кредо:

"Фонетика - только. Нетрудно сразу отличить по выговору ирландца или йоркширца. Но я могу с точностью до шести миль определить место рождения любого англичанина. Если это в Лондоне, то даже с точностью до двух миль. Иногда даже можно указать улицу. (И)

Наш век - это век выскочек. Люди начинают в Кентиштауне, живя на восемьдесят фунтов в год, и кончают на Парк-лэйн с сотней тысяч годового дохода. Они хотели бы забыть про Кентиштаун, но он напоминает о себе, стоит им только раскрыть рот. И вот я обучаю их".

Хиггинс об Элизе: "Вы слышали ужасное произношение этой уличной девчонки? Из-за этого произношения она до конца дней своих обречена оставаться на дне общества. Так вот, сэр, дайте мне три месяца сроку, и я сделаю так, что эта девушка с успехом сойдет за герцогиню на любом посольском приеме".

Хиггинс об отце Элизы:

"Д у л и т т л (меланхолическим речитативом). Дайте мне слово сказать, хозяин, и я вам все объясню. Я могу вам все объяснить. Я хочу вам все объяснить. Я должен вам все объяснить.

Х и г г и н с. Пикеринг, у этого человека природные способности оратора. Обратите внимание на конституцию: "Я могу вам все объяснить. Я хочу вам все объяснить. Я должен вам все объяснить". Сентиментальная риторика. Вот она, примесь уэльской крови. (...)

Х и г г и н с (встает и подходит к Пикерингу). Пикеринг! Если бы мы поработали над этим человеком три месяца, он мог бы выбирать между министерским креслом и кафедрой проповедника в Уэльсе".

И наконец, Хиггинс своей матери об Элизе: "Если бы вы знали, как это интересно, - взять человека и, научив его говорить иначе, чем он говорил до сих пор, сделать из него совершенно другое, новое существо".

Этот оптимизм, с которым Шоу впервые во всеуслышание объявил, что человек - это его язык (при этом он предварил еще и так называемую гипотезу лингвистической относительности Эдуарда Сепира и Бенджамена Ли Уорфа, в соответствии с которой реальность опосредована языком, на котором о ней говорят, а не наоборот, как думали ранее), - этот оптимизм созвучен тому оптимизму, с которым европейская философия начала ХХ в. вступала в свою новую - лингвистическую - фазу.

Этот оптимизм вскоре кончился, ибо оказалось, что людям, даже говорящим на одном языке, становится все труднее и труднее договориться при помощи слов, и мировая война, разразившаяся через год после премьеры "П.", была явным тому свидетельством.

Логический позитивизм в 1930-е гг. исчерпал себя, идеальный язык оказался никому не нужен. Лингвистическая философия повернулась лицом к живому языку (на этой стадии скорее Хиггинсу следовало обучаться "правильному" живому языку у цветочницы, как Людвиг Витгенштейн впитал в себя речь деревенских ребятишек (см. биография) и неслучайно после этого развернул свою философию на 90 градусов, призывая изучать живую речь (во всяком случае, такова концепция одного из исследователей биографии Витгенштейна Уильяма Бартли).

В 1930-е гг. философы поняли, что метафизика, выброшенная логическими позитивистами на помойку как ненужный хлам, нужна, и появилась новая метафизика, обращенная к человеку, - экзистенциализм.

Страх сырых подвалов, диких зверей, разлитых чернил, себя, себя. Безумие вгрызлось в лопатки, шейные позвонки, не хочет отпускать.Зачем? Ведь знает что вернётся. В сигаретном дыме, в запахе больницы, в голоде на вторые сутки.

Сухая метель била по лицу
И носом шла кровь
Не прощу подлецу
Свою любовь.Любовь...

Потемнели дороги от воды,
От октября, болезней и обид.
За руку меня не держал ты,
Когда смеялась я нервно навзрыд.

Разбила сердце грубая игра-
Пианино расстроили неумелые руки
Смеялась и плакала до пяти утра,
Что любил ты меня от скуки.

От твоих ласк тело немеет
От близости с тобой я с ума сойду.
Ещё полчаса и стемнеет.
Ещё час и я уйду.

У времени вымолить встречу,
У тебя – немного любви.
Меня разлука больше не лечит,
Тоской избитую, всю в крови.

Бьётся сердце как бьётся посуда, а уши рядом не слышат. Не осталось места для меня. Слишком тесно, слишком холодно и пахнет больницей всюду. И ты избей меня. Избей до смерти, чтобы кровью истечь, а вместе с ней и твоей болью, и своим отчаянием, и нашим одиночеством.
И каждый вечер - удар в живот. Не дышу, не плачу. Просто больно.

Я ждала тебя до своего последнего утра -
Забыться сном не давала бессонница
То тихая и нежная как родная сестра,
То ненавистная как твоя милая любовница.

И не смотри, когда я начну истекать кровью
Не жалей, когда меня будет бить озноб.
Не приходи класть цветы к моему изголовью
И целовать в холодный лоб.

Мне бы только целовать твои плечи,
А у меня ещё один грустный вечер:
Сигареты, слёзы, апельсины,
Больное сердце и чай с малиной.

Меряю бессмысленно комнату шагами.
Руки выворачиваю, ломаю...
Если спросишь - пожму плечами,
Я не могу. Я не знаю...


Но
Когда взгляд твой насмешлив и груб
Когда отчуждение режет больнее ножа,
"Л****" выбросилось бы с губ,
Будто самоубийца с верхнего этажа...

Ломит тело настойчиво, нудно,нестерпимо; дробит позвонки, ключицы, а потом целует трепетно в висок и плач немой сжимает горло.
Думала это холодное утро там за нашими окнами, за сотни километров и миллионы шагов; глубокое дыхание в лесу после дождя; детский страх темноты;пальцы сдавленные до боли; пойманный взгляд и отпущенное бегом сердце; две чашки с чаем и одна душа на двоих.

Нет...

Смешно до слёз от каждодневного пробуждения.



Губы обетрились, треснули до крови.
И слова добрые неподъёмные.



В изоляте разлагаться гуманнее. Не хочу спать, не хочу просыпаться.

На ощупь крылья отмершие, сухие, бабочки прошлого лета. А вкуса и вовсе нет. Злая-презлая насмешка.

Обезвоженные листья уже легли там, где лягу я, и руки мои ещё молодые как в последний раз сжимают твои пальцы. Невыносимо больно мне смотреть на твою красоту, острую, тонкую, светлоглазую. Я молчу, я стряхиваю пепел ещё тёплый на свои голые ноги, я не знаю что мне делать. Есть ли радость на потом в мокрых поцелуях и сведённом горле жадным дыханием. Вяжет рот глотком сухого вина ваша любовь.

Каждое утро как каждый вечер, сырой, тихий, безнадёжный. И мой милый друг ,моё одиночество, что выдирает стоны с губ.
В сердце будто голод на вторые сутки, противная щекотка, и всё вокруг бессмысленное и лживое. Пусто. Сто раз пусто. Только июль, а кажется уже октябрь. Отцвело всё что могло отцвести и упало под ноги, уродливое и серое.

We can cruise down Rober Street all night long
But I think I’ll just rape you and kill you instead(с)


Я ничего не могу с этим поделать...
Вода пришла мутной волной и подобралась уже к ступеням моего дома.
И вдыхаешь теперь не горечь жжёной травы, не горечь мокрой пыли, что будила от сна, что вырывала из забвения...
Пришло лето и принесло собой страшную травлю сердца, невыносимую агонию ожидания.
Невозможная роскошь страдать и искать во всей этой потной суете одиночества.

Немая от тоски, что чернеет день ото дня.
Мельчает моя грусть в твоих равнодушных глазах.
Я бы закричала и чтобы из ушей кровь потекла, но не могу.Не умею.
Губы, что после твоих поцелуев болезненно яркие, кусаю. Знаешь, как сухие ветки в бессилии ломаются если сильными руками.

Случайно всё было.
Будто нырнула в воду и забыла , что дыхание надо задерживать. Будто в радостном порыве рукой смахнула чашку на пол. И захлебнулась, и разбилась, и проснулась. Не нежностью вытащили из сновидений, а грубо пощёчиной. Вместо завтрака рвало кровью и хотелось горло разорвать ногтями - лишь бы вздохнуть. Лишь бы не забыть, что было. И что случайно.

Глаза проглядела на тебя. Сознание теряю от каждого взмаха ресниц.А утром - зрение.
Всё словно зыбкая сонливость. Вяжет нежно по рукам и ногам, кутает заботливо в белые простыни.
А расставание выливается в ноябрьскую простуду, и запах сирени ссадиной в горле ложится.
Без тебя не лето,а страшное удушье.

У меня в груди разлагается недоношенное счастье.
Сжать губы плотнее и мычать от боли, и биться лбом в стекло до крови. От отчаяния, что приносят мне твои прекрасные глаза.

Если моя болезнь лишена красоты, если в твоей любви нет прощения, если в его зрачках никогда не было зелени - что если это всё иллюзия? И душа моя калека в язвах боли и обид. Страшными нарывами гноится и кровоточит сочувствие под кожей.
Нет,нет ничего, что только "вверх". Жадные до сладострастия руки тянут меня за край юбки за собой вниз и ноги по-пьяному плетутся куда прикажут.
Влекут нежные поцелуи дальше, а дальше только смерть.
Что если мои чувства, все, до единого, цвета и вкуса плесени. А тоска только подчёркивает мою душевную убогость, сентиментальность и нежность ещё больше обезображивают моё лицо, которое целовали и которым ещё реже любовались.
Что если страсть только сперма и простыни.

Одиночество.
Будь то судороги близости или судороги холода. Одно и то же.

Даже если отчужденье зубы сточит и утро льдом обложит наши спины.
Даже если слишком светлое теперь небо прижмёт к земле и принесёт с собой мучительное похмелье. После ласк как черничное варенье. После забвения как дневной сон.
В чашке чая на один глоток, и дождевой водой кровь зашумит в водосточный трубах.
Даже если время принесёт с собой страшное одиночество и уверенной рукой разорвёт моё возможное счастье, я буду помнить о нас.
Даже если больной страстью душу искалечит, и пустошью станет моя жизнь.
Тише, тише думай о самоотречение. Они будут смеяться грубо и пошло, закидывая назад головы и захлёбываясь своей тупой злостью.

Будет если сбудется.
.Когда поцелуешь взасос и сразу узнаешь о ком были мои сны.

Да пусть кончается всё что угодно, но только не мы, не наше время.

В колонках играет - Breaking Benjamin – Follow
Наверное, любовь такой же талант от Бога, как и талант рисовать красиво , играть на скрипке или быть Генрихом Гейне.

Просто выпали зубы у грусти, спички все поломанные и взгляд у тебя слишком уж похотливый.А руки сильные.
И где ж эти синие дожди, что бьют в лицо со всей силы...

От вчерашнего дня осталась не допитой вода в стакане, крошки хлеба на обеденном столе и ворох слов, выброшенных в блокнот.
Разлили по чашкам чая топлёное молоко, а за твоей спиной в ладонях сжимала кофейные зёрна. Сквозняк выбил последнее стекло и листья пожелетли у нас на подоконнике. Поцелуй меня что ли в губы сильно, ты же знаешь как пелена глаза стелет и слабость к ногам по - кошачьи ласкается.

Лечит наши дыхания туманное утро, а мы и не спали.
Как дождливые рассветы летом, как малокровие, как сперма.

Злобное молчание застыло внутри и будто лопнули барабанные перепонки - тревожно тихо стучит сердце. Я вдыхала сладкий дым и смотрела в пурпурное небо, а захлопнулась входная дверь со страшным шумом металла и небо почернело, и никотин был и остался горькой отравой.
Для тебя ерунда, для тебя зубная щётка,для тебя проездной билет, а мне каждодневная мигрень в груди.

Полюбовно разошлась с остывшем берегом,с примятой травой, что ещё помнит мои уставшие ноги, бессмысленно отшагавшие двадцать лет, измерившие все грязные лужи от канавы до канавы. Будто носом кровь и руки как плети, сломались кости от холода поисков любви.
Немой плач звериными когтями вцепился в горло и жжёным сахаром склеил губы, а вода ещё придёт, поднимется и не ждать нервно уже следующей весны.

В твоей андрогинности, бледности и изломе наглости тонкого рта так много моей больной бессоницы на лопатках и мысках; откровений на избитых ветром губах, тлеющих алой кровью и солью.

Бледнее весеннее небо в мутных лужах. Раздаются в ширь круги тёмной воды от моей слюны. Ни в твоей ласке, ни в твоей любви, ни в твоей нежности я не могу найти удовлетворения. В чувстве стыда и гадливости тоже. В изоляторе, с прокуренными руками и уставшими глазами, я жду утра. Чтобы тени сползли с потолка и чёрные злые зрачки не таращились в мои напряжённые лопатки. Мне дышать уже трудно и ладони вспотели, а светать ещё рано.

По холодным камням некрасивой мостовой гуляла босиком; неправильно ободранными ногами испешеходила вдоль и поперёк эти улицы с болью в сердце, со скукой , с пустотой и грустью.

Вода застоялась,бутоны скорчились от духоты и покрылись трупными пятнами, а пальцы засохшей коркой крови побагровели и фотографии на память так и остались негативом. Сухая пыль деревенских дорог набиралась в открытую обувь и солнце садится, слепя глаза и обнимая наши потемневшие плечи тёплыми тенями, а я всё взволнованно дышу и мучаюсь сладкой слабостью внизу живота от мысли, что наши пальцы всё-таки соприкаснутся.
И каждую раннюю осень я вдыхаю дым разведённых костров и запах влажной земли, горький никотин и страшную тоску.

А за дверьми стенает ветер и бьётся в тонкие стёкла. Целуешь взасос и падает сердце куда-то вниз.Руками, губами люблю, нежно, сильно и если ещё чуть больше, то до боли, до крови и крика. Слишком рано для солнца,и воды ещё много в воздухе и хоть и лето, но кутает в простыню и твои шёпоты и стоны как чёрный кофе в эту ленивую сонливость.
Жаль мечты. Не жаль настоящего, пустого и тёмного.

В уголках твоего прекрасного рта пузырилась кровь, а мне так хотелось на море. Лечь бы на спину и курить вверх и мечтать и не перетягивать грудь тревогой. Перевяжи наши запястья сиреневой лентой от моего платья, накрой своими пальцами мой пульс на шее, завари чай - попьём без сахара.


Нет сил.

Пропахли жжёной листвой и ночным воздухом дороги, на которых мы прошлым летом лунатили напару. Исписаны тетради нервной рукой и только про твои глаза, только о них...Кружится голова от этой бездны; одновременно и чёрной и как букет лесной земляники. На языке быстрей тает леденец от одной безумной мысли, что я опять буду тебя целовать, а ты сбивать моё дыхание...Сладко.

Жирные крысы жрут старые деревянные перекрытия и дышат, мерзко, по-человечьи, пыхтят в трухлявую древесину. За покосившейся дверью ждут чудес голубоглазые дети с костлявыми руками, жёлтыми, в струпьях, и тянутся к моему пупку, спотыкаясь друг об друга. Разлагается мясо в связке перебитых костей и мне так темно и некуда идти без распятия на шее. А кожа там потемнела фиолетовыми засосами .
Милое отчаяние, очаруй силой и красотой. Грустное у тебя утро.
С изморосью под иссиня-серым небом ,но с возможностью любоваться твоими зеленоватыми, вечно смеющимися глазами и с возможностью дышать…

Наши диалоги:
В магазине
-Давай возьмём шапманского.Ты открывать его умеешь?
-Я на Новый Год его открывала
-Так умеешь или нет?!

От слабости температурной губы собираю в шёпот о страшной болезни, что прошла в моём сердце и отрубила крылья.
По моим опостылевшим стенам ползают черви и их там много, что я слышу шорохи отвсюду...
отпусти, избавь от всей этой мерзости, что внутри и снаружи.
По невыносимо холодному полу иду к тебе босыми ногами. Бледной синевой красит боль лицо и страшные тени лапают почти бесчувственное тело и тянут руки в помощь, по змеиному скользкие, влажные, тёплые, что дурнота подкатывает к горлу.

В колонках играет - In Flames - Everlost(Part II)
По коленные чашечки, раздробленные раскаянием, стояли в речной воде и ты гладил пальцами мои посиневшие губы, мои обескровленные щёки.
Иссиня-чёрное небо давило горизонт, а голые плечи ныли от тоски по твоим рукам и сердце простыло и знаешь, я не в себе, я тобою больна...

Отхаркаться болью и спрятать лицо в твоих руках. Грубо умирает последнее наше лето. В судорогах не любви, а агонии.
Ночью уйти к воде босиком и не чувствовать порезанной кожи безобразной травой. Окровавленными пальцами ласкать мокрый песок и ветер и не бояться разлитых чернил на пройденном пути.
Мы тихо будем разговаривать. Мы тихо будет мучить друг друга близостью наших голодных губ.

На фарфоровом блюдце умирает мой котёнок.

Мы мазали кровью запечатанные подвалы и лестница упёрто вела нас вниз. Ты зашивал мне рот и ничего не обещал. Ни октября, ни телефонных проводов , ни поцелуев в шею. Мы спрятали мой труп за ржавыми трубами и пошли пить чай.


Просто навещай.

Мне бы слышать твоё дыхание, а по ушам бьёт грохот прибывающих и убывающих поездов метрополитена. Мне бы твои руки держать у всех на виду, а не мять проездные билетики тайком в кармане пальто.
Тратила время на влюблённость в письмах. На немецкую картавую прозу о свойствах страсти и тоски.
Неужели я страдала тогда слабоумием и ты и я посмели... Мерила твою искренность твоим же сердцем. Бьёт отчаянно сломанными руками в закрытые двери и, тонет в небе ,в твоих глазах таких необыкновенных, запекается кровью на губах, то что я высказать не умею.

Верхние этажи не заселятся и маленький мальчик ещё лет двадцать будет плевать с последнего этажа через лестничные пролёты на доски,тёплые, пыльные, подёрнутые мхом.

Тебя она так мучала. Что ты хотел проблеваться ею. Душой своей - прекрасным садом.
Жаль, что ты не вытирал крови с моих измученных бёдер. Не вытирал так трогательно слёзы с моего перекошенного лица и не целовал мой искривлённый болью рот.

Моё больное.

Дрожью перебитые руки и мысли раздавлены как насекомые. Оставь в покое мои иллюзии.Оставь в покое мои липкие ладошки.
До края. До того чудесного края. И на асфальте я увижу лужи крови и деток, мажущих свои светлые одежды ею.
Как сгнивший зуб...пальцами разодрать кожу.

В колонках играет - The Glue - Get down
Когда прятала под одеждой бледные плечи, наизнанку выворачивало кровью.
Треснутыми движениями прикуривали жёлтые фильтры. Неужели мы могли целовать друг друга в губы.
Давай ляжем на снег и ты ещё раз подержишь мои руки в своих.

Каждую ночь они кричали в свои подушки, а по утрам плакали и варили кофе.
На чужих постелях теряли что-то. Прятали тоску в ложбинку между ключицами и жалели о нелюбви.

Кажется, мы убили чьё-то счастье.

Я сидела в своём душном подвале и давилась остывшем чаем.
Я сидела в своих иллюзиях как в треснувшем стакане с персиковой газировкой.
А я радовалась, плескалась и неожиданно села жопой на холодное стекло.


Я кривила душой, а она пила пиво и давилась сигаретами.

Мне бы только знать где ты и с кем...(с)

Зачем мне эта эйфория. Эти бессмысленые страсти. Жестокие и слепые.
Нет снега, нет ничего, чтобы жить и чувствовать, что жив.
Выбивая суставы, коленные чашечки и ровный шаг.
С подоконника слезла краска и мне очень жаль что всё так вышло.

Мне так грустно смотреть в это запотешее стекло.
Пахнет бензином и холодом .
Сердце голодает и давай я замёрзну.

Меня всё равно к тебе тянет.
Прости. Я буду курить в это окно и падать неизвестно куда.
Я хочу сжать эти ладони, чтоб побелели мои.

*Фрейд улыбается.Он наверняка догадался о чём я *

Разве жаль уставших глаз. Нет. Жаль нежеланных рук и испорченности.
А после дождя гуляли. После выжимали одежду и обещали что-то друг другу.
Навещай хотя бы.

Тоскую по тому, что ушло. Необратимо как смерть. По холодному розовому закату, что выше горизонта.
Тоскую. По крикам стрижей, по тёплому ветру в листьях берёз у нас над головой.По рыжему котёнку за печкой.
По тому - о чём мечталось. А так убого сбылось.

Моё нёбо-поле после битвы. Пол вечера сижу и жру крекеры из отрубей с малиновым магазинным вареньем. Пялюсь в телек, где показывают чумную Кристину Риччи в "Нации прозака".
Перед монитором валяется гора сопливых салфеток и периодически меня ломает от приступов туберкулёзного кашля.Потом я курю на лестнице моего стрёмного подъезда, где всего 9 квартир. И то там живут одни ебанутые. Все бабки и единтсвенный дедка вымерли уже; одна , правда, тронулась и ща где-то в дурке.Но дело вот в чём, надо мной живёт старая дева с кучей собак пизданутых и пара мужиков-лётчиклв, который оч часто фестивалят, бухают и водят всяких баб, которые , перепив, пытаются покончить с собой выпрыгнув со второго этажа.

Это я всё к тому. что курить в спокойствии и лёгкой мелахолии мне никогда не дают.
Судя по ощущеням ещё чуть-чуть и я выплюну лёгкие.

Стучала бесцельно ложкой по эмали
Кривлялся сахар как-то глупо на дне
Жгло постыдно губы от твоей печали
Невовремя встали часы на стене


Не спали и нечаянно остались. А может и чуть-чуть влюбились.

Побелевшие пальцы сжаты до перелома.В сердце голод , а горло перетянуто жгутами в несколько колец.
Неужели ты так и не понял насколько я к тебе привязана.
Господи, это моя вечная плаха.
Совесть, молчи.

Я своми руками трогаю твои губы, волосы; целую в предплечье и и подбородок, а ты смеёшься и спрашиваешь почему не в губы.
Мне больно под левой грудью.

Знаете, как будто забываешь слова на сцене.
Как будто все выстраданное протягиваешь людям, а теплее не становиться. Пшик.

- Кем ты себя видишь в будущем?
- Я и будущего для себя уже не вижу...


Любовь как наказание.
Болью бьётся сердце.

А в целом - переживания, не стоящие внимания.

Меня давно так не вводило в глубокий и жёсткий ступор задание домашнее.Напишите-ка рассказ не рассказ, но что бы со слова однажды начиналось ваше повествование. Ступор уже несколько недель. Мне почему-то дико хочется написать что вроде - однажды ночью девушка возвращалась домой по неосвещённым улочками, а тут бац, её нежданно-негаданно повалили на асфальт, задрали платье и оттрахали в задницу. А потом, ввиде бонуса, разбили лицо об шершавую твёрдую поверхность. А смачный плевок на распростёртое тело являл бы собой заключение.

А вообще я хотела написать другое.Про осень. Очень хочется влюбиться . Пинать опавшие листья в парке; сидеть на переходах , вкушая расворимый кофе; глазеть на друг друга и заговорщицки сжимать желанные ладони в своих; клинически-радостно лыбиться в объектив , ворошить залежи любимых стихов и предательски мечтать о белых простынях и отсутсвии родителей в квартире.

Если бы у меня было окно, я бы выбросилась.

Как горячий алюминий на ложке.Как жжёный сахар в мерзкую карамель. Язык жжёт. Пальцы И то, что не имеет нервных окончаний.

Рядом со мной топят младенцев в своих же продуктах жизнедеятельности. Прыгают с пятнадцатого этажа и оставляют развод на асфальте.

Плюют в лица высокомерием. Прячат что-то.Кормят себя.

Меня переломали, как сухую ветку об колени.

Утренние кошмары.Оголодавшие до отравы лёгкие. Озверевшие до дроби пальцы.
Как будто носовой платок. Сопливый и скомканный.Добро пожаловать в мою жизнь.
И эта темнота шарит по стенам.Как звери под гнилыми досками. Как грубые ладони под девичьему телу.

Апатия - это мерзко.

В колонках играет - 7Раса - Оставь нам боль
Настроение сейчас - Es tut mir leid

Бессовестно много курю.Боль в грудной клетке, что хоть раздирай ногтями и вытаскивай. Как будто не доживу до следущего лета.Надо успеть напиться, накуриться, наговориться, натрахаться, наслушаться, начитаться и насмотреться. Так чтоб по горло.

Внутри что-то ворочается, холодное. И хочется царапать стены и биться об них же головой своей пустой. Наверное, это называется отчаяние.

Циничное равно-мало-душие и болезненное соучастие.
На сырых ладонях корчится тоска. Как гвозди,как спицы.Как будто на висках разойдётся кожа по шву.И сердце не выдержит,задохнётся бежать и захлебнётся.

Ich vershpreche dir, Wir haben wieder Jede menge Zeit.
Я надеюсь.

В колонках играет - Сплин - Романс
Навзрыд. Горячий лоб и сухие губы. На руках треснула кожа, а внутри что-то атрофировалось и там же умерло, не дав побега. Именно атрофия; именно холод забирается под куртку и куда-то дальше, глубже. Сильнее и больнее с каждым шагом. Ты когда-нибудь слышал слово эскапия?
Глотком кислорода расширяю себе сознание.
Когда я разливаю кровь по блюдцам, ты кутаешься в простынь и нервно куришь.Мой крест-моё безверие. Отчаянно хочу любить и верить.
Атрофия.
Боюсь людей. Тошнота от равнодушно-доброжелательх глаз и тонких губ.
В изолят. Необходимо.Эйфория ломает мне рёбра и пальцы. А потом неподъёмная усталость связывает запястья, бьёт в солнечное сплетение, швряет в стену стёкла.
Помнишь.
Когда умираешь, часы на руке громыхают как сумасшедшие.

Я начинаю понимать как тихо сходят с ума.

Наглые культурные рожи плюют дымом в стороны и смотрят на часы и дышат в телефоны. Собираю губы, чтобы только сказать тебе.Уеду-уеду-уеду. Дышу этим.

Изморось как в октябре. И холодный нос и ноги и пальцы.Я засыпаю.

Я сьела вкусный горячий суп на ночь и засыпаю.

В колонках играет - Tracktor Bowling - Время
Чёрные мокрые плиты с бело-грязной разделительной полосой и светофоры на чужих перекрёстах. Серые стёкла автобуса и пустые некожаные сиденья. От конечной до конечной.
Я под дождём с намокшей сигаретой жду открытых дверей.
Почему мой единтсвенный мотив к каким-то поступкам,чаще плохим, тоска?
Почему это старьё душу выворачивает наизнанку.

Я же руки ломаю.

Так необычно. Посмотрелась в зеркало в общественном сортире и поняла, что забыла подвести карандашом один глаз.
Сегодня днём в передаче про животным показывали процес размножения пустынных лисичек. Поднялось настроение неимоверно.
Наконец-то читаю то ,что нравиться. В последнее время(года два)только Достоевского читаю дома. Остальное чтиво давало свои позывные только в общественном транспорте и на лекциях на первом курсе. Потому что на втором на них не ходила.

Почему люди так сильно хлопают дверьми в маршрутках.Заебали.
Любопытно. Если бешено бьётся сердце, можно ли другому человеку это услышать. При условии, что тишина мёртвая и ухо не на грудной клетке.


У Достоевского отыскала интересную фразу : "угрюмый разврат". Нравиться.
Что-то вроде нашевской фразы "угрюмой вливание бухла".


Вчера ночью почему-то плакала и не хотела упёрто идти под бочок и на позывные "котёнок". ПМС жёсткий выдался в этом месяце.

В колонках играет - Die Toten Hosen - Nur zu besuch
Будет ли у меня завтра время.Как раньше.

Вряд ли.


Будут ли меня завтра слушать.

Время уйдёт. Вытечет.Останется плёночным негативом.А что-то будет утеряно, украдено...Я только сейчас понимаю...количество пятниц ограничено. И на мою могилу будут приносить цветы раз в год. А на следующий, выцветшие, выбрасывать недалеко от кладбища.

Завтра действительно может не наступить.


У меня открытие блять.

Я мерила шагами вдоль и по диагонали комнату с белыми плитами, а боль - хоть пассатижи и выдирай.


Раньше у нас было время. Теперь у нас есть дела(с).

Один классик, к сожалению не помню слово в слово, а тетрадку по литературе за 11 класс искать в моём бардаке бесполезно, писал, что не в силе, не в таланте, не в уме проявлеятся человек, а в любви.

Моя жизнь умещается во фразу "всё словно завтра". Всё на потом. У Толстого в Анне Карениной была замечательная фраза : "Если бы у меня было ружьё, я бы застрелился".



Теперь уже. Тоской . А был дождь и вода топила угли. И матрас, осыревший, начинал тлеть на краю. И этот запах прибитой пыли дождём,полусгнившех брёвен, чая, леса, жасмина и сигарет. Пальцами помню эту колоду карт, потрёпанную, тоже осыревшую ... Мост, дорогу, тёплые лужи, проклятую щебёнку. И всех их...

Я не хочу взрослеть...поздно уже...

Ничего не делается.


Хочется только курить и поговорить с кем-нибудь.

Я вот даже не знаю с чего начать.

Начну с хорошего. Посмотрела "Возвращение " Звягинцева. Плакала.
Сломала объектив. Значит накоплю на приличный.

На столе в вазе шесть цветов. Одна роза и пять пионов.


Я устала. От себя.

Слишком рано вытащила Достоевского из книжной полки. Пересдача по литературе ждёт меня. За следующим углом блять.



Люди какие-то странные-незнакомые оскорбляют. Не люблю я собак. Я боюсь этих голодных и злых сук. Перестрелять.
Снилась змея. И три раза кусала.

Для ПМС рановато, а я уже задыхаюсь.


Да вообще как-то больно между рёбер и направо не посмотришь. Надуло шею.

Так жаль потратить столько времени на человека для того чтобы понять, то он посторонний. Это было не желание, а тоска.
Чудесный фильм "Вечное сияние чистого разума".

Так страшно смотреть на бетонные плиты многоэтажки. На метры вниз , считая балкон от балкона и лестничный пролёт. Так страшно.Так жаль. На пустой асфальт.Не загруженный подошвами, каблуками и...

Шаг вперёд и 15 этажей вниз.


Сотни раз жаль. Так просто и так страшно.

Может я и выпендриваюсь, но я не хочу больше вести этот дневник. Листаю его и не узнаю себя.

Ту би континиуд
http://www.liveinternet.ru/users/eyeswideshut/profile/