2france.ru/index.shtml?/his...1/80putnik До перехода в католическую веру (1593) он оставался тем, кем был до этого: протестантским вождем и «главой партии». Столица открылась ему только в 1594 г. Управлять усмиренной страной он смог, победив последнего сторонника Лиги из высшей аристократии герцога де Меркера и после окончания войны с Испанией в 1589 г. Пока же столица отказалась впустить своего короля. Париж был полностью в руках Лиги, ее радикальнейших священников и мелкобуржуазной свиты. За короля, кроме протестантов, были только те буржуазные и чиновничье-дворянские слои, которым опротивел радикализм парижского духовенства, ортодоксальность Сорбонны и явная готовность к насилию парижского населения.

Четыре года Генрих IV пытался овладеть положением с помощью военной силы. Важнейшая цель — взятие Парижа, который с 1590 г. защищал испанский гарнизон, не была достигнута. И даже там, где Генрих IV одерживал победы над войсками преданного Лиге дворянства, например, при Арке в 1589 г. и Иври в 1590 г. — обе битвы были выиграны не в последнюю очередь благодаря личному сколь мужественному, столь и дерзкому участию короля — даже там политический успех не пришел. Здесь проявилась примечательная черта личности этого короля, которой до сих пор уделялось мало внимания в исследованиях. Ее убедительно подчеркнул Бабелон: Генрих IV был блестящим дипломатом, королем с верным чутьем политически необходимого и возможного, он был выдающимся тактиком, умевшим изменить ход сражения неординарным решением; он был превосходным кавалеристом и полководцем, но он не был стратегом, умеющим превратить военный успех в политический. Между 1590 и 1592 г. мы видим короля, который производит впечатление легко внушаемого, медленно думающего, нерешительного человека, а не нового Цезаря, идущего напрямик к важнейшей политической цели и использующего все возможности в этом направлении.

Итак, не удивительно, что король в эти годы все сильнее проигрывал из-за своего религиозного мировоззрения. Его католические сторонники требовали от него сделать «смертельный прыжок», вернуться в лоно старой церкви, чтобы создать предпосылки для признания его королевской власти. Уже давно готовый к этому шагу, беарнец медлил, считаясь со своими единоверцами, все время выдвигал свой основной аргумент, будто бы хочет, чтобы свободный Собор просветил его касательно его заблуждений. Лишь немногие здравомыслящие протестанты знали, что «прыжка» не избежать. Его способнейший политический советчик, Филипп дю Плесси-Морней, понимал необходимость этого, но до самого конца думал с помощью Собора и переговоров достичь большего. Для Морнея национальный Собор все еще таил шанс общего примирения, национально-церковного единения по вопросу содержания веры и тем самым основания новой галликанской церкви по английскому типу.

Генрих IV после 1589 г. очень долго прислушивался к своим преданным боевым соратникам. Однако когда в 1593 г. возникла опасность, что верные королю католики отойдут от него и объединятся с умеренными сторонниками Лиги, чтобы образовать третью партию и выдвинуть королем другого, католического представителя дома Бурбонов, когда испанский король начал все более открыто выступать за испанское решение этого вопроса, 25.07 в Сен-Дени Генрих IV отрекся от новой религии.

Смена религии сама по себе не открыла перед Генрихом IV ворота столицы; знаменитые слова «Париж стоит мессы», которые ему позже приписали протестанты, не отражали ситуации. Ясно было только то, что он лишил важнейшего аргумента своих противников, готовых пойти на соглашение. Теперь шаг за шагом он решал дальнейшие важные задачи дипломатическим путем. В начале 1594 г. в Шартре его миропомазали королем — традиционное место для этой церемонии Реймс был в руках Лиги. В марте он вошел в Париж и в результате переговоров добился вывода испанского гарнизона. В 1595 г. после долгих усилий его дипломаты получили у папы отпущение грехов. Тем самым они уничтожили последнее препятствие для доброжелательных католиков открыто и безоговорочно признать Генриха IV. То, что папство опасалось чересчур большого влияния Испании в Западной Европе, было основной политической причиной этого внушительного успеха французской дипломатии.

Оставалось решить три большие задачи для окончательного усмирения страны: победить дворянство Лиги, которое в многочисленных губернаторствах заняло командные позиции; завершить войну с Испанией и издать новый указ о религиозной терпимости. Генрих IV с большим энтузиазмом приступил к решению этих трех задач и в первый раз показал, в чем состояло его политическое мастерство. В делах с Лигой он сделал ставку исключительно на переговоры и деньги. Безоглядно опустошая и без того скудную государственную казну и используя все мыслимые источники займов, он между 1595 и 1598 гг. купил преданность всех противников и по одному привлек их на свою сторону, среди них также и Гиза Майенна. И с Испанией король пытался быстро прийти к миру к неудовольствию своих английских и нидерландских союзников. Когда в 1597 г. испанцы взяли Амьен и стали угрожать Парижу, король принял посреднические услуги папы Клемента VIII. 2.05.1598 г. в Вервене был подписан мир. Филипп II из этого мира не мог получить никакой политической или территориальной выгоды. Когда через несколько месяцев он умер, эпоха испанского господства в Европе подошла к концу.

Вне всяких сомнений, издание Нантского эдикта (13.04.1598 г.) было самой крупной акцией Генриха IV по установлению мира в стране. Ни несгибаемые протестанты, ни ортодоксальные католики после смены религии короля не превратились в его сторонников. Короля упрекали в религиозном лицемерии и продолжали более или менее открыто вести публицистические бои против него, отголоски которых раздавались во Франции более тридцати лет. Протестанты, лишившись вождя, делали все, чтобы сохранить свою политическую, военную и синодальную организационную структуру. Таким образом, Генрих IV вскоре после смены религии — теперь с позиции короля — научился оценивать опасность, которую представлял для единства королевства протестантизм с его тенденцией развиваться в «государство в государстве». Тем не менее король решился на честную, не только тактически понятую политику в отношении своих бывших единоверцев. Он был глубоко убежден в том, что только мирное сосуществование обеих конфессий может обеспечить Франции мир, о котором мечтало так много людей. Его жизненный опыт помог ему понять, что не только у протестантов была тенденция к сословному обособлению. Между 1589 и 1598 г. во Франции было много «государств в государстве», и самым упрямым был, конечно, Париж с испанским гарнизоном в своих стенах и идеями Лиги в сердце. И даже с ним в 1594 г. король обошелся с монаршим милосердием. Так почему же тогда не новый эдикт для гугенотов? При таких условиях он с открытым забралом встретил ожидаемое сопротивление и быстро издал эдикт. Этот текст, подписанный в Нанте по поводу примирения с Меркером, в своей основе существенно не выходил за рамки того, что раньше полагалось протестантам: свобода совести по всей стране; свобода культа во всех местах, где проходили богослужения между 1596 и 1597 г., а также, смотря по обстоятельствам, в служебных местах и в замках дворянства; никаких богослужений в Париже и в радиусе пяти миль; зато неограниченная правоспособность, беспрепятственный допуск ко всем должностям и создание следственной палаты со смешанным религиозным представительством в некоторых парламентах. В остальном король особым указом предоставил гугенотам на восемь лет более ста безопасных мест и объяснил таким способом, который резко критиковался католической стороной, как серьезно он относился к безопасности своих бывших единоверцев и боевых соратников. Правда, как позже отметила протестантская сторона, это была временная уступка. Однако она явно выходила за рамки всех прежних уступок в этой области, и в следующие десятилетия оказалась весьма ценной для французского протестантизма. Тем более, что король по истечении срока допустил переговоры о продлении этой уступки.

Настоящим новшеством религиозной политики Генриха IV был даже не этот эдикт, а его отношение к тому, что он издал: в первый раз за время религиозных войн французский король сдержал свое обещание заботиться в последующие годы о претворении эдикта. Снова и снова Генрих IV искал прямых объяснений с членами Парижского и других парламентов, которые упорно сопротивлялись ратификации эдикта. Чтобы доказать им неоправданность их сопротивления и узость взглядов, он ссылался на собственное прошлое и из своего богатого жизненного опыта именно в религиозных вопросах сделал вывод, что нужно пользоваться лучшей политической концепцией, чем узколобые догматики обеих партий: «20 лет я руковожу партией Религии (т.е. гугенотов), это дает мне сведения обо всех. Я знаю, кто там хочет войны, кто — мира. Я знаю тех, кто ведет войну за католическую веру из честолюбия или за испанскую партию, и я знаю таких, кто хочет только воровать. Среди протестантов были люди любого сорта, так же, как и среди католиков...» (16.02.1599 г., речь перед членами Парижского парламента). И если было необходимо, король указывал споим парламентариям путь в будущее, предлагал альтернативу долгой, бесплодной, разрушительной гражданской войне: «Мы не должны делать никакой разницы между католиками и гугенотами, мы все должны быть хорошими французами».

Во время таких споров он последовательно формировал свой образ как независимого от партийных ссор и частных интересов, стоящего выше сиюминутных конфликтов монарха, которому жизненный опыт позволял почти все знать лучше, чем его подданные. Это не было еще аргументацией Людовика XIV, который один знал больше, чем все его подданные только потому, что он был король. Но и у Генриха IV после 1598 г. отчетливо проявилась черта авторитарного высокомерия в отношении политиков всех мастей. Видные представители партий прошлых десятилетий, как католики, так и гугеноты, и среди них дю Плесси-Морней, постоянно вынуждены были покорно сносить высокомерие короля, которое при случае выражалось в шутке: «Я благодарю вас, — выговаривал король делегации Парижского парламента, резко возражавшей против возвращения иезуитов, — за заботу, которую вы проявляете к моей персоне и моему государству. Все ваши замечания хранятся в моей памяти, мои же в вашей — нет. Вы указали мне на трудности, которые кажутся вам большими и достойными внимания, и вы не подумали о том, что все, что вы мне сказали, я обдумал и взвесил восемь или девять лет назад; лучшие решения на будущее восходят к размышлениям о прошлых событиях, и здесь я обладаю большими познаниями, чем кто-либо другой». Это говорил уже абсолютный монарх 17 века, и Генрих IV не только привел достаточно аргументов, но и показал, что он не шутит.

Генриха IV в новых исследованиях по праву называют основателем абсолютной монархии во Франции. Это не значит, что система и техника управления при нем выглядела так же, как при Людовике XIV. И это не значит также, что он во многом не обращался к предшественникам, таким как Людовик XI, Франциск I или Генрих III. Именно сравнение с ними показывает, в чем заключалась его самобытность. Он не изобрел новых средств и путей для усиления монархической власти, прошлое дало ему достаточно примеров и инициатив, особенно правление Генриха III. Однако он их переработал и в форме интенсивного «личного правления» заботился, чтобы надзор и контроль осуществлялись королем.

Сутью этого личного правления была эффективная организация процесса подачи советов. Генрих IV в принципе не изменил королевского Совета. Однако он отобрал у этого большого традиционного совещательного органа компетенции по всем вопросам «большой политики», как внутренней, так и внешней, и передал их небольшому кругу доверенных лиц. Это также не было изобретением короля, но по свидетельствам современников, он использовал этот инструмент столь нетрадиционно и эффективно, что это бросалось в глаза и казалось новшеством. Для назначений в этот маленький орган, разделенный к тому же на ведомства, Генрих в основном использовал персонал Валуа, и это тоже было примечательной чертой политических действий этого здравомыслящего политика. Бесспорно, он нашел в них лучших и опытнейших людей, владевших техникой власти: Шеверни, Белльевр, канцлер Генриха IV, Вилльруа, один из четырех государственных секретарей и «лучший человек» короля, кроме Сюлли; наряду с ними Силлери, Жан-нен, де Ту, Арлей и другие, происходившие из судейского сословия. Генрих IV не особенно жаловал этих людей и любил иронизировать по поводу их канцелярских манер; однако он хорошо знал, что обойтись без них он не мог, и не давал поводов сомневаться, что их верность будет вознаграждена. К тому же они представляли лишь половину его политической мудрости в выборе персонала; вторую же половину представлял один-единственный человек — Максимильен де Бетюн, герцог де Сюлли, который носил этот высокий титул только с 1607 г., но еще во время Варфоломеевской ночи как гугенотский воин-дворянин примкнул к Генриху Наваррскому и с тех пор верно служил королю.

Карьера Сюлли была единственной в своем роде по сравнению со всеми остальными в 16 веке. Сюлли носил множество звучных и доходных титулов, среди них с 1598 г. звание «суперинтенданта финансов», которое он превратил в доминирующую функцию во всей королевской финансовой администрации; но за всю жизнь он не освоил роли первого министра, как это сделал Ришелье при Людовике XIII. Он был и остался преданным и близким соратником короля, и никогда не возникало опасности, что Сюлли поступит иначе, чем того хотел король. Поскольку мы можем предположить, что реорганизация финансовой администрации, а с ней и всей государственной администрации в направлении создания централизованной бюрократической системы, которая прошла при Сюлли, соответствовала желанию короля и была проявлением и результатом его личного правления.

С помощью финансового совета, подразделения королевского Совета, Сюлли удалось за несколько лет получить представление о финансовых ресурсах королевства. Он сделал это совершенно независимо от местных и провинциальных чиновников, к замене которых незамедлительно приступил, в чем, однако, так же мало преуспел, как и все другие режимы 17 и 18 веков. Одновременно, где только мог, он потеснил провинциальные сословные собрания, поскольку они имели право участия в финансовой администрации провинций. Парижская и провинциальные счетные палаты, ответственные за контроль и спорные дела финансовой администрации, Сюлли тоже подверг сомнению; четыре раза он создавал так называемые судебные палаты, чрезвычайные трибуналы, где должности занимали верные чиновники, которые, по крайней мере, на ограниченный срок лишали счетные палаты существенных полномочий. Генрих IV и Сюлли посылали в провинции чиновников короны на определенный срок и тем самым отменяли полномочия соответствующих инстанций. Такие «комиссии» были предшественниками интендантов, и в отдельных провинциях, прежде всего в Лионе, где не было парламента и провинциальных штатов, мы видим во времена Генриха IV (и его предшественника) такого интенданта, хотя он тогда еще так не назывался. Ни Сюлли, ни его господин не испытывали большого почтения к правам остальных высших судебных палат и пытались их ограничить или нейтрализовать. О чем бы ни шла речь, складывается следующая картина: за открытым, дружелюбным, веселым лицом первого Бурбона скрывается другое, суровое лицо сознающего свою власть абсолютного монарха.

Именно в своей последней фазе религиозные войны нанесли стране тяжелый экономический ущерб. Из расчетных книг крупных землевладельцев и церковных десятинных актов мы знаем, как сильно в эти годы снизилось производство зерна, сердцевины французской экономики. Повсюду увеличивались площади необработанных земель. Производство полотна и шелка сократилось наполовину. Мародерствующие войска, местные и иностранные, принесли голод и эпидемии — к концу века еще раз во Франции угрожающе распространилась чума. Шла не только религиозная война между большими партиями, но и малая война между крестьянскими общинами и странствующими солдатами и разбойничьими бандами. На Юге, в Лимузене и Перигоре, в 1594 и 1595 гг. произошли крупные крестьянские восстания. Крестьяне боролись против тройного налогового бремени, которое наложили на них землевладельцы, церковь и король.

То, как Генрих IV отреагировал на эту ситуацию, было типичным для времени его правления и его манеры поведения. С помощью своего изобретательного суперинтенданта Сюлли он между 1599 и 1602 г. поднял и без того высокие прямые налоги на землю, тогда как талью, преимущественно «крестьянский налог», существенно сократил. Это принесло ощутимое облегчение, но обнаружилась оборотная сторона медали — значительно возросли непрямые налоги, особенно налог на соль (габель). Конечно, многим французским крестьянам стало легче уже потому, что миновало время войны и внутренних беспорядков. Однако у крестьян появились новые враги: с одной стороны, оправившаяся церковь привела в порядок свое десятинное управление, с другой — старое и новое поместное дворянство, которое алчно зарилось на собственность задолжавших или разоренных крестьян. Именно в эти годы восстановления в почти всех провинциях доля собственности самостоятельного крестьянства упала ниже 50%. Золотой век Франциска I фактически миновал.

Весьма важными были достижения Генриха IV в области развития ремесел и торговой политики. Он поощрял инициативы в этой сфере и проявил себя первым «меркантилистом» Франции, которому многим были обязаны Ришелье и Кольбер. Промышленность по производству массовой и роскошной одежды сильно окрепла, производство шелка было поддержано стимулированием выращивания тутовых деревьев и разведения шелковичных червей. Консультируемый компетентными хозяйственниками (Оливье де Серр, Бартелеми де Лаффема и др.), король нацелился на политику активного торгового баланса и поощрял французских купцов к продвижению в североамериканские колонии.

Хотя бы коротко, следует сказать о Генрихе IV — покровителе искусств. Генрих IV вошел в историю французского королевства как один из великих зодчих. В Лувре, по его личной инициативе, была построена «большая галерея», в Фонтенбло — «овальный двор». В обоих случаях король был скорее продолжателем. Однако в Париже он действовал совершенно самостоятельно, там он был градостроителем: Королевская площадь в Маре, известная с первых дней Революции как площадь Вогез, является его творением, как и площадь Дофине на западной оконечности острова Сите.

Из них следует, что он представлял общественное распределение ролей в своем государстве в соответствии с обычаем, причем его высказывания о воинском долге дворянства и продуктивном труде крестьян, ремесленников и всех, кто занимался промыслами, а также о духовенстве очень содержательны. Генрих IV был практиком, он был далек от теоретических спекуляций и от интенсивного чтения современной политико-теоретической литературы. Он был человеком беседы, непосредственного контакта, стремился сопоставлять интересные точки зрения, внимательно выслушивать собеседника и осмысливать сказанное.

Нет никаких признаков того, что он ставил под вопрос традиционную роль и функции дворянства. Он не желал решающего влияния герцогов и пэров на государственные дела, которые были исключительной прерогативой короля и его приближенных. В общем, он видел в дворянстве, принадлежность к которому чувствовал всю жизнь, ведущую, неотъемлемую, с военной точки зрения, силу своего государства. Поскольку это дворянство нужно было защищать от себя самого, Генрих IV принимал соответствующие меры, например, издал эдикт, запрещавший дуэли, и без большого успеха настаивал на его исполнении. В этом смысле Ришелье был его учеником.

Правда, между королем и дворянством были расхождения, причины которых крылись в уже давно ощутимом кризисе французского (да и всего европейского) дворянства на исходе 16 и в первой половине 17 века. Король был глубоко убежден в общественном значении дворянства, но он не хотел его видеть на важных постах в Совете, а в городах и провинциях Франции приставлял к дворянским губернаторам контролирующих и надзирающих лиц. Это вызывало недовольство дворян и поддерживало их готовность к бунтам, от которых не было избавлено правление Генриха IV.

И еще одно тяжело ударило по старинному дворянству: продажа и наследование должностей. Генрих IV и Сюлли поощряли и то и другое. Между 1602 н 1604 гг. они активизировали интенсивно практикуемый со времен Франциска I метод и по фискальным причинам в 1604 г. (эдикт Пуле) благодаря ежегодному сложению полномочий чиновников (годичное право) сделали возможной наследственную передачу, то есть продажу должностей. К тому же они сдавали в аренду всю систему одному финансисту (Пуле).

Старинное дворянство критиковало продажу должностей. Оно видело опасность в том, что многие «новые люди» из низов постепенно продвинутся в дворянство, и будут размыты древние сословные границы. Даже видные члены королевского Совета во главе с Белльером вели борьбу с системой и поддерживали традиционные государственно-правовые ценности французской монархии. Каждая должность, говорили они, исходит от короля как верховного законодателя страны, она может предоставляться на основе чести и квалификации, а не за деньги путем торговли.

Сопротивление обеих групп не имело успеха. Решение Генриха и Сюлли значительно способствовало распространению торговли должностями в абсолютистской Франции и, в сущности, внедрило наследование должностей. Это был неизбежный и необратимый процесс в монархии, которая уже давно решила идти путем бюрократизации, то есть увеличивать число чиновников не представителями высших сословий, работающими на общественных началах, а путем привлечения совершенно нового персонала. А как иначе это государство должно было оплачивать своих чиновников, то есть кормить их, если не широкой приватизацией их доходов?

Торговля и продажа должностей в следующие десятилетия дали значительную прибыль короне, и она была вынуждена по фискальным причинам создавать новые должности и продавать их. Из набранных таким способом чиновников (служащих) выросла прочная социальная опора монархии; правда, эти служащие из-за того, что должность являлась их собственностью, обладали большой степенью самостоятельности, однако были принципиально настроены на лояльное отношение к короне, как к гаранту их должности (и ее материальной ценности).

Так французское ренессансное общество при Генрихе IV постепенно меняло свое лицо. Дворянство, прежде всего высшая аристократия, доминирующая сила в век религиозных войн, окончательно уступило но значению государственной администрации. «Новые люди» начали овладевать положением и занимать ключевые позиции в центре, регионах, городах и общинах. Эти люди по своему происхождению были буржуа. Вырисовывались контуры нового сословия, судейского дворянства, которое надолго стало социальным базисом монархии Бурбонов.

Едва ли в жизни другого короля женщины играли такую роль, как в жизни Генриха IV, и тем не менее он кажется более одиноким, чем многие его предшественники и преемники. В краткой биографии можно лишь затронуть эту тему, но не удовлетворить любопытство всех тех, кого интересует большее, чем амурные сплетни. Не так-то просто сквозь дебри полуправд и преувеличений добраться до биографической и политико-биографической сути.

Относительно ясно положение вещей с первой женой, королевой Маргаритой Валуа (королева Марго). Этот союз был делом рук Екатерины Медичи. Генрих, как, впрочем, и его мать, похоже, не оказали серьезного сопротивления этому плану. Правда, брак стал фиктивным, хотя формально продолжался до 1599 г. Уже во времена «плена» Наварры в Лувре стало ясно, что соединились два характера с ярко выраженным стремлением к независимости и самостоятельности, особенно у утонченной, интересовавшейся изящными искусствами Марго. К тому же быстро обнаружилось, что брак будет бесплодным. Причиной этого, как бесспорно подтвердилось, был не Генрих, а принцесса Валуа. То, что в браке лишь изредка возникали ссоры, например, из-за связи Генриха с фрейлиной Екатерины, объяснялось «либеральным» настроем обоих супругов, долгими разлуками на месяцы и годы, короткими фазами весьма сносной совместной жизни и тем, что Маргарита Валуа в тяжелые времена вполне лояльно относилась к своему мужу. Нельзя также не учитывать, что принцесса Валуа была для Наварры связующим звеном со двором, центром власти.

Первой достойной упоминания любовницей Наварры была Диана д’Андуен (Коризанда), которая принесла большую пользу современным биографам, прежде всего как партнер по переписке с метавшимся по всей стране Генрихом, особенно между 1582 и 1584 гг. периодом бурной связи между протестантским партийным вождем и овдовевшей католической графиней. Генрих легко с ней расстался, поскольку обстоятельства слишком часто заставляли его отлучаться, что способствовало неверности с обеих сторон. Кроме того, король всегда был готов поддаться страсти, но так же легко охладевал, так что возникает вопрос, мог ли этот король вообще по-настоящему любить.

Совсем иначе сложились отношения с Габриэль д’Эстре, «прекрасной Габриэль», с которой между 1592 и 1599 гг. Генриха IV соединяла самая продолжительная и интенсивная связь в его жизни. Эта женщина освоила роль настоящей фаворитки и годами занимала положение почти королевы. Именно поэтому она навлекла на себя ненависть королевы Маргариты. Маргарита пустила в ход злостные сплетни и интриги. В 1595 г. Габриэль получила от короля титул маркизы и с тех пор обрела официальное положение. Она родила Генриху троих детей, которые позже были узаконены, и не в последнюю очередь но этой причине король так долго был к ней привязан, так как его чадолюбие и связанное с ним уважение к женщине, родившей ему детей, неоднократно подтверждалось. Ее старший сын Цезарь Вандомский стал основателем побочной линии Бурбонов. Габриэль — судьба каждой королевской фаворитки — вызывала ожесточенные споры при дворе. Она увеличивала число своих врагов упорным стремлением стать законной королевой. Не исключено, что Генрих IV, влюбленный в эту женщину, как ни в одну другую, уступил бы ее настояниям, если бы она в 1599 г. не умерла от внезапной болезни, о причинах которой долго высказывали различные предположения. В решающие годы усмирения Франции она интенсивно помогала Генриху IV, выполняя трудную посредническую миссию. Мы видим ее особенно деятельной при подготовке Нантского эдикта. Поэтому не случайно, что она, не принадлежа к «религии», имела лучших друзей среди протестантов и среди них поэта-воина Агриппу д’Обинье.

Внезапная смерть Габриэль сняла груз с официальной Франции не только потому, что все знали, что король находится в очень тяжелой личной ситуации; гораздо более важным было то, что наконец стал возможным новый брак Генриха IV, который должен был помочь освобождению Франции от долгов. К важнейшим кредиторам страны все еще принадлежала Флоренция. Флорентийская заинтересованность в браке с французским королем существовала уже давно, имелась и подходящая принцесса — Мария Медичи, к тому же Маргарита согласилась на развод. После длительных переговоров папа разрешил его, использовав предлог, не применявшийся со времени решения Тридентского собора, но активизированный по этому случаю, и брак между Беарнцем и Валуа с самого начала был признан недействительным: крестным отцом Генриха в 1553 г. был ни больше, ни меньше, как правивший тогда король Генрих II, отец Марго. В соответствии с этим Генриха и его жену связывало «духовное родство», которое считалось препятствием для брака. Так освободился путь для Марии Медичи, внучки Козимо I и племянницы правящего великого герцога Фердинанда I. Она стала ноной королевой Франции и принесла в приданое 600 000 экю. Франции удалось освободиться от долгов и улучшить состояние бюджета.

Благодаря этому браку Франция могла активно влиять на внутриполитическую ситуацию в Северной Италии. Генрих IV понимал огромную внешнеполитическую и финансовую выгоду этого союза и относился к супруге корректно и внимательно. Мария стала не только королевой Франции, но и матерью его законных детей. Уже в 1601 г. появился на свет первый сын Людовик, наследник трона. Правда, благополучные семейные отношения Генриха не связывали. Его интерес к противоположному полу в последние годы еще больше возрос и принял прямо-таки донжуанские размеры, что в отнюдь не чопорном королевстве вызвало беспокойство и позволило флорентийскому посланнику назвать французский двор «борделем». В лице Генриетты д’Антраг, которую Генрих IV вскоре сделал маркизой де Верней, появилась новая фаворитка. Ее связь с королем была ловко подстроена ее семьей, относившейся к числу «любимчиков» Генриха III. В каком-то смысле история с д’Антраг биографически была более знаменательной, чем все предыдущие. Сама Генриетта и весь ее семейный клан рассматривали связь с королем как инструмент возвышения семьи. Еще до заключения брака Генриха с Марией они сумели заполучить весьма ценный для этой цели документ: письменное обещание короля жениться, которое он, правда, совершенно не воспринимал всерьез, но — кстати, не в первый раз — поклялся «перед Богом» и без колебаний лично подписал. С этим важным документом в руках семья в последующие годы делала политику. Маркиза и ее клан стали неотъемлемой частью того мира, который постоянно омрачал правление Генриха IV между 1602 и 1606 гг.: мира предательства, восстаний и бунтов.

Не только при Людовике XIII французскую монархию сотрясали народные восстания и дворянские заговоры, время правления Генриха IV было тоже неспокойным. Французское дворянство с одной стороны, и тяжко обремененное сельское население, с другой, были сыты по горло постоянно менявшимися условиями жизни. Правда, многочисленные восстания 1590 — 1595 гг. в Нормандии, во многих южных районах, в Бургундии, Лимузене не могут вменяться в вину Генриху IV. В это время он фактически не был королем и только после успешного усмирения страны смог освободить ее от бродячих банд солдат и голода. Кроме нескольких городских восстаний из-за налогов на Юге (Лимож, Пуатье) в начале нового века королевство Генриха IV было избавлено от народных восстаний. Тем больше роптало дворянство, особенно те «вельможи», которые долго служили при Валуа и даже при Генрихе Наваррском, но оказались ненужными в новой системе управления. Так обстояло дело с герцогом де Бироном. Удостоенный Генрихом высоких придворных должностей (адмирал, маршал) и титулов за заслуги во многих сражениях 1589 — 1594 гг., нерешительный по характеру, неустойчивый в вере, увлекавшийся оккультизмом боевой соратник был соблазнен новыми идеями, которые он в конце концов попытался осуществить в заговоре с герцогом Савойским. Неизвестно, что и действительности было ему обещано герцогом. Все же идея свержения Генриха IV и разделение Франции на автономные провинции, по-видимому, принадлежала Бирону, Возможно, с нею были знакомы и другие знатные французские аристократы (граф Овсрнский, герцог Буйонский). Генрих IV, хорошо осведомленный о деталях благодаря предательству, избавился от этой опасности в результате войны против Савойи (1601 — 1602). Бирон был арестован и передан на суд Парижскому парламенту; 31.07.1602 г. он был обезглавлен. Первый и единственный раз в своей жизни король был не готов к помилованию, хотя вся высшая аристократия вступилась за высокопоставленного и очень «популярного» маршала Франции. Представляется возможным, что прежде всего здесь сыграло роль личное разочарование короля: в определенной степени Бирон был для Генриха IV тем же, кем был Эссекс для Елизаветы I.

Оба других заговора не достигли масштабов измены Бирона, по крайней мере, по мнению короля. В 1604 г. семья Антрагов с брачным обещанием короля в руках попыталась подстрекнуть против Генриха высшую аристократию; цель этого была очевидной: после устранения короля сделать наследником сына Генриха и Генриетты. Королевская тайная полиция снова хорошо поработала, и король отреагировал быстро и решительно. Опять посыпались смертные приговоры. Однако на этот раз дело кончилось помилованиями и освобождением графа д’Антрага и его дочери, которая даже вернулась в постель короля; герцог Овернский, внебрачный сын Карла IX и, с материнской стороны, сводный брат Генриетты, был приговорен к пожизненному заключению в Бастилии. В обществе ядовито посмеивались по поводу силы влияния маркизы. В ближайшем окружении короля были недовольные, даже Виллеруа, ого преданный вассал, роптал:

«Вот как Его Величество не может отучиться делать добро тем, кто ему приносит зло...»

Наконец, гораздо лучше Генрих IV покончил с делом герцога Буйонского. С 1602 г. этот многолетний боевой соратник Генриха Наваррского (он происходил из дома де Ла Тур д’Овернь, был прежде виконтом де Тюренном и с 1611 г. отцом «великого» Тюренна) трудился над заговором гугенотов и немецких протестантов, действуя, очевидно, из ностальгии по прежней свободе эпохи религиозной войны. Базой были его владения на Юге Франции, где в 1606 г. Генрих угрожал ему внушительной военной силой. Бегство в принадлежавшее ему с 1591 г. суверенное княжество Седан придавало его поступку внешнеполитическое значение. Генрих IV, довольный тем, что Буйон не смог мобилизовать французских гугенотов, что он справедливо считал успехом своей «позитивной протестантской политики», преследовал герцога с большим войском до Седана. Суверенитет княжества остался неприкосновенным, однако Буйон и без того уже потерявший иллюзии, раскаявшись, вернулся в подчинение своего сюзерена. Но король, только в случае с семьей Антрагов отдавший предпочтение амурным соображениям в ущерб политическим, еще раз доказал заинтересованной стороне и загранице, что Франция теперь управляется монархом, который среди добродетелей правителя выбрал строгость и милосердие и при этом смог утвердить положение господина в отношении своих «слуг», не пролив слишком много крови.

Зарубежный авторитет пришелся Генриху IV кстати, так как за мирные годы правления у него появилось и внешнеполитическое честолюбие. Что касается Савойи, то здесь слово «внешняя политика» едва ли подходит. Непрерывные попытки герцога Савойского преумножить свой успех в борьбе за власть между Испанией ц Францией не намного отличалась от того, что пытались сделать Бирон и другие внутри Франции. И не случайно Бирон нашел в Карле-Эммануэле, герцоге Савойском, неизменно внимательного слушателя и покровителя. Война против Карла-Эммануэля, которую после интенсивной дипломатической подготовки вел в 1601 г. Генрих IV, была продиктована в первую очередь стратегическими соображениями: Испанию нужно было любыми средствами лишить возможности послать свои войска в Нидерланды через Альпийские перевалы. То, что Генриху IV при этом удалось окончательно отобрать у герцога большую территорию северо-западнее Женевы (Бресс, Бюжей, Вальромей и Жекс), между Роной и Соной, было ценным приобретением, которое король подобающим образом отпраздновал во Франции.

В 1603 г. представилась перспективная возможность для действий. В герцогстве Юлих-Клевском на востоке Священной Римской империи оставался открытым вопрос о порядке наследования, и австрийские Габсбурги, поддерживаемые Испанией, а также немецкие протестантские принцы (Бранденбург, Пфальц-Нейбург) наряду с другими европейскими принцами заявили свои претензии на наследование. Генрих IV, испытывавший, как и его предшественники, принципиальную враждебность к общегабсбургским экспансионистским планам на границах Франции, после долгих колебаний решил поддержать протестантские интересы. При этом, вероятно, он не имел в виду никакого «великого плана» в смысле широкого установления мирного порядка в Европе (как позже утверждал в своих мемуарах его министр Сюлли). Для него речь шла об ограничениях Габсбургов, по крайней мере, о поддержании status quo между Габсбургами и Фракцией. Легко догадаться, что он видел угрозу этой цели в утверждении Габсбурга на восточной границе королевства. К тому же активно поддерживаемые Францией до перемирия 1609 г. Северные Нидерланды при любых обстоятельствах хотели избежать усиления Габсбурга на своем юго-восточном фланге. То, что Генрих IV, ведущие советники которого (прежде всего Вилльруа) уже давно настаивали на активных действиях, решился па войну только после возникновения чисто личных обстоятельств, ставилось и упрек королю многими его советчиками (и биографами): страстно любимая Шарлотта де Монморанси, по настоянию мужа, принца из рода Конде, в 1609 г. убежала именно в Брюссель и дала королю повод для военных действий против имевшего резиденцию в Брюсселе с 1601 г. формально суверенного, но фактически зависевшего от Испании австрийского эрцгерцога Альбрехта и его жены-испанки Изабеллы.

Генрих IV был раздражен поведением Конде и его жены, к тому же бегство делало посмешищем не только любовника, но и короля; Конде был принцем крови и не мог покинуть Францию бея дозволения короля! Это событие способствовало тому, что у явно постаревшего Генриха исчезли последние сомнения, целесообразно ли пренебречь восстановлением и миром во Франции ради военной авантюры, войны, цели которой были понятны далеко не каждому французу.

В военном отношении Генрих IV был подготовлен наилучшим образом. Спланированная и контролируемая неутомимым Сюлли, в военном деле Франции произошла перемена, которую обычно приписывают только эпохе Людовика XIV: страна располагала теперь маленькой, по прекрасно вооруженной армией, у которой были существенные признаки регулярного войска. Король до последних дней жизни чувствовал, что эта война из-за внешнеполитических заблуждении — христианнейший король заступается за немецких еретиков! — была весьма непопулярной. Ведь Генрих IV никоим образом не находился в ситуации Франциска I или Генриха II, которые могли бы быть и сговоре с самим дьяволом, не опасаясь внутриполитических конфликтов. Нервы католической Франции были обнажены после религиозных войн и гражданской войны времен Лиги, и она была не готова давать какие-либо поблажки монарху только потому, что он в течение долгих лет демонстративно старался казаться католическим королем. Письма Генриха IV (и его ближайших доверенных лиц) последних месяцев его правления отражают неуверенность и нервозность. И это продолжалось, когда было принято решение о борьбе за Юлих и Клеве, и Мария Медичи торжественно коронована регентшей на время отсутствия Генриха, решившего лично руководить своей армией (13.05.1610). Может быть, это было счастьем для короля и его посмертной славы, что дело не дошло до выполнения его планов?

14.05.1610 г. на пути из Лувра в Арсенал к заболевшему Сюлли на улице де Ла Ферронри Генрих IV был смертельно ранен Равальяком, нанесшим ему два удара кинжалом. История этой смерти, спекуляции о мотивах убийцы и возможных сообщниках снова и снова изучались с криминалистической дотошностью, однако прояснилось не больше, чем о многочисленных других покушениях на Генриха: Равальяк был одиночкой и действовал по религиозным мотивам. Он заколол короля, потому что тот ему казался врагом Бога и Христа, потому что собирался идти в поход против ведущих держав европейского католицизма и против папы. Правда, Ролан Мунье в своей превосходной работе об убийстве Генриха IV показал, что многие французы в качестве духовных сообщников направляли кинжал Равальяка. Они были не в состоянии принять поддержку протестантской Европы против Габсбургов. Только после неурядиц регентства Марии Медичи и после успехов политики великого кардинала в этом отношении наступил консенсус, создавший как бы внутриполитический фундамент, на котором Ришелье, Мазарини и Людовик XIV воздвигли гегемонию Франции в Европе.

Только при ретроспективном взгляде на правление Генриха IV можно увидеть то, чего не замечали в 1610 г. Мария Медичи со своими итальянскими фаворитами неудачной политикой сделала все, чтобы вскоре ярким светом засияли труды доброго короля Анри. Ришелье для поддержки своего трудного политического расчета не раз ссылался на первого Бурбона, и Людовик XIV во многих отношениях следовал традиции предка, не в последнюю очередь при отмене в 1685 г. Нантского эдикта, которую он подчеркнуто обосновывал, ссылаясь на своего «уважаемого деда». Был ли это цинизм, как считали просветители 18 века, а после них многие протестантские историки, или последовательное осуществление политики, которая если и не была заложена в Нантском эдикте, но и не исключалась. Вопрос направлен не столько к Людовику XIV, сколько к самому Генриху IV. После 1598 г. он, разумеется, не собирался подвергать своих бывших единоверцев какому-нибудь повторному материальному или психологическому преследованию. Однако он не давал поводов для сомнений в серьезности своей приверженности к католицизму: он вернул во Францию своих смертельных врагов иезуитов; он ратовал за возвращение ведущих гугенотов к старой вере и поощрял переход гугенотских пасторов, создав пенсионные кассы для материального облегчения такого шага. После завоевания королевства Беарнец, бывший гугенотский военачальник, являлся только французским королем; он служил государственному институту и идее, от которых был еще далек в 1589 г., но которые теперь завладели им, как ни одним из его предшественников. Его заслугой было то, что он указал этому институту (и идее) новый, прогрессивный путь на последующие 200 лет.

Источник: http://www.peoples.ru

bigfoto.ru/forum/index.php?showtopic=116 1. Дублируем слой (Ctrl+J)
2. Копию слоя переводим в оттенки серого (Ctrl+Shift+U)
3. Затем применяем фильтр HeighPass (5-10)
4. Меняем стиль наложения на Soft Light

psychology-online.net/artic...c-660.html Пенитенциарная система Америки доказала свою неэффективность. Несмотря на все косметические улучшения, произведенные в последние годы, уровень рецидивизма не удалось снизить ниже 75%. Если учесть, что среднее количество заключенных в Америке – 1,6 миллионов – станет понятно, какая это серьезная проблема. Однако мало кто задумывается о сути этой проблемы. Люди верят в миф о том, что тот высокий уровень агрессивности, неуважения к какой бы то ни было власти и презрения к обществу со всеми его "нормами", которые усваиваются заключенными, происходят по вине самих заключенных, а те жестокость, черствость, грубость, которые становятся «профессиональными заболеваниями» сотрудников – происходят, опять же, по вине самих сотрудников. И вообще – тюрьма - это такое уродское место потому что там собраны одни уроды. В результате, когда происходит бунт заключенных или всплывают факты жестокого садизма сотрудников – то просто меняют, переводят людей, а тюрьма «сама по себе», со всей своей атмосферой, системой взаимоотношений, взглядов, стереотипов, привычек, мнений – остается в неизменном виде.

Чтобы лучше понять влияние тюремных условий «как таковых» в 1971 году факультетом психологии Стенфордского университета – крупнейшего гуманитарного университета США, - был проведен эксперимент, в ходе которого двадцать специально отобранных самых «средних» и «нормальных» добровольцев 25-30 лет были помещены в искусственно созданные тюремные условия. Под «тюрьму» был переоборудован один из небольших коридоров Университета. Задачей являлось не создание точной копии тюрьмы, но создание условий, достаточно достоверно передающих атмосферу этого учреждения.

Описание эксперимента

На помещенное в местной газете объявление, приглашающее мужчин средних лет принять участие в двухнедельном тюремном эксперименте за $15 в день (вознаграждение выплачивается в конце), откликнулись 75 добровольцев. После серии психологических тестов, анализа автобиографий и собеседования с профессором Зимбардо и его ассистентом – руководителями эксперимента, были отобраны 20 человек. Это были люди, у которых не было выявлено ни малейших отклонений от «нормы» (никакой повышенной тревожности, агрессивности, мнительности), как правило – представители среднего класса, наиболее взрослые и здоровые как физически, так и психически. У них не было никаких связей с полицией и им специально ничего предварительно не рассказывали ни о жизни заключенных, ни о методах работы надсмотрщиков, чтобы устранить всякую «предрасположенность». По этой же причине среди отобранных не было знакомых друг-другу людей. Всё должно было быть просто и «естественно». Также просто – путем подкидывания монетки - были распределены роли – кому быть заключенным, а кому – надсмотрщиком.

Чтобы помочь надсмотрщикам войти в роль, их попросили помочь с дооборудованием коридора. Из него была вынесена вся мебель, в кабинетах деревянные двери были заменены на стальные решетки, маленький туалет без света приспособлен под «одиночку», две комнаты были также отведены охране и «начальнику тюрьмы» - профессору Зимбардо. В камерах не было окон, не было иной мебели, кроме матрасов, простыней, подушек для трех заключенных. Иметь личные вещи запрещалось. Охранники были уверены, что внимание психологов будет сосредоточено на заключенных, однако на самом деле записывающие видео и аудио устройства были вмонтированы не только в стены камер, но и в комнате охраны. Охране была выдана униформа цвета хаки, темные очки – исключающие возможности зрительного контакта с заключенными и резиновая дубинка. Все эти атрибуты имели психологический характер – подчеркнуть властность и дистанциировать охранников от заключенных. Применение физической силы правилами эксперимента запрещалось. Охранники были разделены на 3 смены по 8 часов (1 – в запасе), в остальное время они вели свою обычную жизнь.

Заключенных попросили в субботу быть дома. В эту субботу они были арестованы настоящим нарядом полиции, им надели наручники, совершенно серьезно объяснили, что они обвиняются в вооруженном ограблении и, под удивленные взгляды соседей, запихнули в машину и отвезли в участок. Там на них завели дело, сняли отпечатки пальцев и поместили в камеру. При этом никто не говорил, что их арест связан с участием в каком-то эксперименте. Всё было вполне натурально. После этого их с завязанными глазами транспортировали в «Стенфордскую тюрьму». Как уже говорилось, этот коридор факультета психологии не являлся точной копией тюрьмы, однако он являлся вполне действенной моделью, воссоздающей тюремную атмосферу. Участники эксперимента должны были себя чувствовать именно заключенными, а не просто участниками эксперимента. Среди наиболее важных моментов были выделены и воссозданы следующие:

Деиндивидуализация, обезличивание. Тот, кто ещё вчера был уникальной личностью, выделявшейся своими характерными особенностями, как внешне, так и внутренне, попадая в тюрьму теряет свою индивидуальность, становится просто "заключенный номер такой-то".

Ту же самую процедуру проходят и новобранцы в армии. Как было установлено в ряде экспериментов, конечной целью использования военной формы является именно изменение психологии. "Рядовой такой-то" намного агрессивней, чем "Иванов Петр Евгеньевич", и ему психологически намного легче проявлять жестокость по отношению к столь же обезличенному "солдату" вражеской армии. Цель формы – именно снятие психологических барьеров в отношении жестокости. Быть жестоким с человеком, которого ты воспринимаешь как человека – очень тяжело, быть жестоким с "номером таким-то" намного психологически проще. В этой связи форма как заключенных, так и охранников играет важную роль. Ту же цель преследовали нашитые на груди и на спине номера заключенных. Охранники обращались к заключенным только по их номерам.

Демаскулинизация. Мужчине присуще черты мужественности, твердости, стойкости, смелости и агрессивности, решимости и решительности. Естественно, эти черты характера представляют ряд весьма существенных неудобств для надсмотрщиков, которым нужны именно "мягкие, податливые, уступчивые, робкие, нерешительные, легко управляемые", короче – покорные и послушные заключенные. Всё, что так или иначе связано с мужественностью, с силой, властью – находится исключительно во власти надсмотрщиков (имеющих как атрибут – дубинку). Демаскулинизация заключенных в данном случае выразилась в том, что их заставили носить женский чулок на голове, лишили возможности носить белье и одели в коротенькие халатики, отчего они сразу стали чувствовать себя "не в своей тарелке", и вся их осанка и движения стали напоминать женские, движения утратили решительность и стремительность. Это также дало возможность охране обращаться к заключенным "милашка", "малышка" и т.п.

Подавление, угнетение. На правой щиколотке заключенных была цепь с замком, которая никогда не снималась. Слабая боль и постоянное неудобство от этой цепи должны были быть постоянным напоминанием заключенному, что он находится во враждебной ему атмосфере тюрьмы. Даже когда заключенный спал, одно неловкое движение – и цепь на правой щиколотке больно ударялась о левую, что не позволяло заключенному забыть, где он даже во сне.

Унижение. Каждый заключенный систематически обыскивался, и их заставляли раздеваться, чтобы быть опрысканными антибактериальным спреем, якобы потому что мы были уверены в их вшивости и микробности. (При этом мыться было нельзя и скоро в тюрьме появился устойчивый, неприятный запах пота.)

В 2:30 заключенные были разбужены резким звонком на свою первую "поверку". Первоначальной целью поверок являлось ознакомление заключенных со своими номерами. Первая поверка прошла за 10 минут, заключенные не восприняли её серьезно, шутили. Охранники тоже ещё не вошли в роль и не знали, как им проявлять свою власть. Однако по сути эти поверки предоставляли возможность охране проявить, поупражняться в контроле над заключенными. Со временем их продолжительность стала возрастать и к концу эксперимента достигла 3 часов. За малейший знак неуважительного отношения к охране, непослушание или просто так заключенных заставляли отжиматься. Охрана обращалась к заключенным либо по номеру, либо "эй, ты", либо используя какую-либо унизительную кличку и, главным образом, для того, чтобы показать свою власть.

День 2

Поскольку первый день прошел спокойно, охрана и администрация были совершенно не готовы к тому, что на следующее утро заключенные взбунтовались. Они сорвали с головы чулки, спороли номера с одежды и завалили матрасами двери камер и стали открыто высказывать свое мнение по поводу охранников. Охрана была в бешенстве, но и в растерянности, поскольку никто не знал, что делать. Прибывшая утренняя смена выразила свое разочарование и высказала подозрение, что ночная смена проявила непозволительную "мягкотелость". Восстание было решено подавить собственными силами. Для этого также была вызвана и третья смена. Для подавления восстания были использованы огнетушители, предоставленные службой пожарной безопасности, обеспокоенной тем, что из помещения "тюрьмы" был всего один выход. Струей леденящей окиси карбона охранники оттеснили заключенных от двери, сорвали с них одежду, выбросили из камер матрасы и посадили руководителя восстания – "№ 8612" в одиночную камеру. Таким образом восстание было подавлено. Стало ясно, что девять охранников могут справиться с девятью заключенными, однако возможности постоянно сдержать такой штат охраны – не было. (Более того, 1 и 3 смены, участвовавшие в подавлении восстания делали это безвозмездно, поскольку никаких "сверхурочных" условиями эксперимента не предполагалось.) Поэтому были использованы более тонкие методы контроля ситуации. Охранники сделали одну из камер – "привилегированной". Трое заключенных, принимавших наименее активное участие в восстании были помещены в эту камеру. Им вернули одежду, матрасы и позволили умыться и почистить зубы. Остальным – нет. Их также особенно хорошо накормили, в то время как остальные "временно лишились этого права", т.е. их не кормили вообще. Через пол дня такой жизни, охранники взяли "хороших" заключенных и поместили их обратно в "плохие" камеры, а вместо них наугад выбрали трое "плохих" и поместили их в "хорошую" камеру. Если причину первого поступка заключенные могли понять, то предположить, что во втором случае охранники сделали это "просто так" они не смогли и решили, что "второму набору" выпали привилегии потому что они являются "информаторами" и таким образом между заключенными возникло взаимное недоверие и подозрительность. Коллектив был расколот.

По словам нашего "эксперта" подобная тактика используется и в реальных тюрьмах, чтобы расколоть союзы заключенных. Например, расизм используется, чтобы возбудить ненависть и натравить друг на друга белых, черных и латино-американцев друг на друга. В реальной тюрьме наибольшую угрозу для заключенного представляет именно сосед по нарам. Другим следствием восстания явилась наоборот возросшая солидарность между охранниками – "товарищество". Также изменился и их взгляд на заключенных, это больше не были "ребята из эксперимента", это были реально-ненавистные враги, причиняющие неудобства и неприятности (столь невыносимые для охраны), которых во что бы то ни стало надо "сломать", за что охрана и принялась со всем ожесточением. Удовлетворение абсолютно любых, даже таких простых и естественных с точки зрения обывателя, потребностей как туалет – стало полностью зависеть от прихоти охраны т.к. и на это необходимо было спросить разрешения, чтобы тебе завязали глаза, наручниками сцепили руки и отвели в туалет. При этом охрана не всегда выполняла просьбы и заключенным приходилось использовать полиэтиленовые пакеты, которые оставались в камере, что вело к дальнейшей деградации условий. Возможность читать и смотреть телевизор – изначально предполагавшаяся – была забыта. На право пользования очками или на то, чтобы закурить сигарету также необходимо было получить разрешение надсмотрщика. № 8612 был заядлым курильщиком и таким образом охрана контролировала его с помощью сигарет. Также охрана сконцентрировала на нем свое особое внимание, не упуская случая, чтобы обозвать или как-либо ещё его унизить.

Менее чем через 36 часов у него начались патологические реакции – эмоциональный срывы, истерика, нарушение мышления, неконтролируемые вспышки ярости, крики и слезы. К сожалению, сам "начальник тюрьмы" – д-р Зимбардо, в обычное время известный как человек "очень отзывчивый и внимательный к нуждам окружающих" (характеристика его коллег и жены) в данном случае "вошел в роль" и на рыдания № 8612 ответил, что "такой сопляк как ты и дня не протянет в настоящей тюрьме", а также предложил ему сделку – он скажет охране, чтобы те перестали уделять ему "особое внимание", а в обмен он будет сообщать ему "некоторые интересные сведения" о других заключенных и их разговорах. Бывший руководитель восстания был так плох, что вместо отказа, сказал, что он подумает над этим предложением. Когда он вернулся к остальным заключенным (была поверка), он истерично прошептал "Это не эксперимент, это настоящая тюрьма для психологических экспериментов над людьми и нам отсюда не выбраться". Этот шепот волной ужаса и отчаянья прошел по ряду заключенных, после чего четверо из них прекратили всякое сопротивление издевательствам охраны и стали 100% послушными зомби, лишенными всякой тени собственной инициативности и самостоятельности. Ночью состояние № 8612 резко ухудшилось. Главным по тюрьме был в это время ассистент профессора – Крейг Ханей. Он попросил охрану привести его к себе в кабинет (таковы уже были правила, установленные охраной), надеясь, что в кабинете тот сможет немного успокоиться и прийти в себя. Заключенный сказал, что он не в силах больше выносить непрерывные издевательства надсмотрщиков. Видя огромное внутреннее напряжение, прорывающееся то в слезах, то в истерике, Крейг понял, что дело серьезно. "Была глубокая ночь и я не мог позвонить доктору Зимбардо, своему начальнику. Понял, что решение придется принимать мне. Сейчас, спустя годы, оглядываясь назад принятое мной решение кажется простым и естественным, потому что оно было единственно правильным, то в ту ночь оно таковым не казалось. Я учился на 4 курсе и для меня много значило участие в этом эксперименте, подготовка к которому заняла у нас столько времени и результаты которого были в ту ночь ещё совсем неизвестны. Выпуская заключенного я тем самым рисковал всем экспериментом, который мог сорваться. И всё таки я решил отпустить этого парня, потому что человечность во мне перевесила "научность". На следующий день мне пришлось много чего выслушать от начальства, которое не видело, как плох стал парень ночью и потому сомневалось в правильности моего решения и в моем здравомыслии и "преданности науке" вообще. Однако необходимо было найти какое-то объяснение этому случаю и тут мы попали в свои же собственные сети и уцепились именно за ту идею, которую и пытались опровергнуть. А именно мы решили, что произошла ошибка в процедуре отбора и в наш эксперимент просочился какой-то "ненормальный", т.е. мы – пытавшиеся опровергнуть стратегию "во всем винить пострадавшего" и доказать, что ситуация может оказывать сильное деформирующее воздействие на личность и психику человека – при первом же серьезном проявлении этого воздействия попытались сами всё списать и во всем обвинить самого пострадавшего, его якобы "дефектную" личность. Это было проще всего, ведь таким образом снималась ответственность за происшедшее со всех остальных. Однако тот факт, что в течении последующих четырех дней патология проявилась ещё у шести заключенных заставил нас призадуматься и пересмотреть свои взгляды.

День 3

В понедельник был день "свиданий" с родными и друзьями. Мы опасались, что близкие могут увидеть состояние заключенных и тюрьмы и забрать своих сыновей домой. С целью этого не допустить мы решили оказать воздействие и на ситуацию и на самих родителей. Заключенным было велено помыться, побриться, причесаться, вычистить и привести в порядок камеры, мы проветрили помещение, пустили по местному радио спокойную приятную музыку и даже уговорили одну милую, привлекательную студентку сыграть роль секретарши, приветствуя и регистрируя наших посетителей на входе. Целью этих действий было убедить посетителей, что всё совсем не плохо. Когда пришло два десятка посетителей, полных чувства умора и оптимизма, готовых увидеть что-то новое и интересное, мы методично взяли их поведение под ситуативный контроль, заставили зарегистрироваться, заставили прождать полчаса, затем объявили, что одного заключенного могут посетить не более двух человек, что время визита ограничено 10 минутами, и что свидание произойдет только в присутствии и под наблюдением охранника. Кроме того, прежде чем встретиться с сыном, родители должны были обсудить его "дело" с начальником тюрьмы. Конечно, поначалу родители стали возмущаться этими неразумными правилами, но, что удивительно, - в конце концов они все им подчинились и таким образом приняли участие в нашей инсценировке. Когда родители увидели, в каком измотанном и затравленном состоянии находятся их сыновья, многие из них, даже отцы – разрыдались. Когда одна мать сказала, что никогда не видела своего сына таким изможденным, я в ответ быстро перекинул вину с ситуации на самого её сына. "Сам виноват – нечего не спать по ночам!", затем я обратился к отцу – "Вы что, сомневаетесь в своем сыне?" "Нет, нет, конечно не сомневаюсь, он – крепкий парень. Пойдем дорогая, мы и так уже потеряли много времени. До встречи в следующий понедельник!" Таким образом родители остались в рамках самой ситуации и никто не осмелился поставить под сомнение саму ситуацию, но продолжал действовать в её рамках, прося у "начальника тюрьмы" не более как "послабления условий для их сына".

После визитов родных, во время проверки один из охранников услышал, как заключенные перешептываются о том, что выпущенный ранее № 8612 вот-вот должен собрать своих друзей и вернуться, чтобы разнести эту тюрьму и всех освободить. По идее, мы – как наблюдатели, должны были бы наблюдать. Однако совмещение роли профессора и "начальника тюрьмы" сыграло свою роковую роль, втянув меня самого полностью в ситуацию. Таким образом я перестал действовать как профессор и стал вести и мыслить, как заправский начальник тюрьмы. Я долго упрашивал полицию перевести на время наших заключенных к себе. Полиция отказалась, сказав, что в этот случай страховой компанией не предусмотрен и если что – вся вина ляжет на них. Я взбесился. Затем, посовещавшись, мы решили завязать заключенным глаза, сковать их одной цепью и перевести в кладовую на пятый этаж, а тюрьму тем временем демонтировать, чтобы когда № 8612 вернется с друзьями – я мог бы ему сказать, что эксперимент окончен и все разошлись по домам. Мы так и поступили. После множества хлопот и нервов всё было сделано и я остался в опустевшей "тюрьме" один, нервно ожидая группу ребят с дубинками, готовых разнести всё в клочья, и подумывая о том, а не попросить ли полицию задержать этого парня под каким-либо предлогом на 15 суток. В это время ко мне заглянул один из коллег по факультету, который прослышал, что у нас тут какой-то эксперимент. Я обрисовал ему ситуацию и он задал мне простой и главный вопрос: "А что, собственно говоря, вы пытаетесь изучить? Какова зависимая переменная в этом эксперименте?" К моему собственному потом удивлению, я ответил на этот грамотный вопрос вспышкой гнева. У меня тут вот-вот вломится банда головорезов, чтобы разнести "мою" тюрьму, а какой-то профессоришко тут разглагольтвует о зависимых переменных! К вечеру стало ясно, что слух о нападении на тюрьму был не более, чем слух. Представьте себе наше состояние. Мы потратили кучу сил и нервов – и всё впустую! Кто-то должен был за это ответить! И этим "кто-то" стали, разумеется, заключенные, которых заставили голыми руками чистить унитаз, отжиматься, ходить гусиным шагом, словом, подвергли всем наказаниям, какие охранники только и смогли выдумать. Продолжительность поверок достигла нескольких часов.

День 4

В понедельник я также вызвал десятого заключенного, чтобы он занял место отпущенного ранее № 8612. Попав в тюрьму и столкнувшись с местными "порядками" № 819 отказался подчиняться и объявил голодовку. Он надеялся, что его сопротивление издевательствам охраны послужи толчком к восстановлению солидарности между заключенными, их объединения против охраны или, по крайней мере, таким образом он совсем обессилит и его вынуждены будут отпустить. Он ошибался. Уже на 4 день было слишком поздно и бесполезно вывести заключенных из их зомбированной покорности. Таким образом, вместо того, чтобы стать героем, возглавляющим сопротивление жестокости надсмотрщиков, он стал одиноким "источником неприятностей", презираемый заключенными и терзаемый начальниками за то, что не ел "свою поганую жратву". В любом случае, очень быстро № 819 оказался "внутри ситуации", т.е. – не более, чем просто "проблемный заключенный".

Во вторник я пригласил католического священника, бывшего тюремным капелланом, зайти и оценить, насколько наша тюрьма соответствует действительности. Наблюдая его разговоры с заключенными, меня поразило, что половина из них, представлялась не своими христианскими именами, а называло себя своему тюремному номеру. Капеллан спросил у заключенных, что они делают, чтобы выбраться отсюда. В ответ на их недоуменный взгляд он ответил, что, чтобы выбраться из тюрьмы необходимо подать прошение о помиловании. Он также предложил связаться с родителями, чтобы те наняли юриста и половина заключенных попросили его об этом. Визит священника совсем размыл грани реальности и после него многие окончательно забыли про какой-либо эксперимент и стали мыслить исключительно в тюремных понятиях.

Вечером у № 819 случилась истерика. Видя, что дело серьезно, я снял с его головы чулок, отстегнул от ноги цепь и велел пойти отдохнуть в мою комнату, сказав, что принесу туда еды. Пока я всё это делал, один из охранников выстроил заключенных в линию и заставил их петь громким голосом: "№ 819 – (плохой заключенный), он во всем виноват. № 819 очень плохо поступает. Из-за него всё не так!" Они пели это хором раз за разом, и с каждым разом всё слаженней и четче. Когда я понял, что о слышит их пение я поспешил в кабинет. Та я застал его – рыдающего. Я предложил ему выйти на улицу. Он сказал, что не может выйти, потому что другие заклеймили его "плохим" и не смотря на свою усталость от голодовки, он стал просить вернуть его обратно в камеру, чтобы доказать остальным, что он вовсе не "плохой" и ничего "плохого не делал". Тут я понял, что его тоже пора выпускать и сказал: "Слушай, ты не плохой заключенный, ты не заключенный вообще. Ты – Клей Гебхард, а я - не начальник тюрьмы, я доктор Зимбардо, психолог и это – Стенфордский университет, а не тюрьма! Так что вставай и иди себе домой!" Он перестал рыдать и смотрел на меня взглядом ребенка, очнувшегося от кошмарного сна. Помолчав какое-то время он, наконец, казал, "хорошо".

День 5

В этот день, следуя совету капеллана, мы решили инсценировать "пересмотр дел", т.е. рассмотреть вопрос о помиловании. Для этого мы собрали "присяжных" – с десяток студентов психологического факультета. Во главе суда был наш тюремный эксперт, недавно вышедший на свободу после 17 лет заключения Карло Прескотт. Его собственное прошение о помиловании 16 раз было отклонено. Во время этого процесса в глаза бросилось следующее. На предложение отказаться от всех денег в обмен на досрочное освобождение почти все заключенные ответили согласием. Далее, в ответ на наш приказ вернуться в камеру и ждать решения суда, каждый заключенный послушно встал и последовал в свою камеру. Хотя по логике вещей, если им больше не нужны были деньги – то зачем им было продолжать участвовать в эксперименте? Они могли просто встать и уйти. По всему было видно, что эти люди уже неспособны ни к какому сопротивлению, и что для них восприятие "экспериментальной" тюрьмы было совершенно реальным. Также резкое изменение произошло и в самом эксперте – за считанные минуты он превратился в того самого черствого авторитарного судью, которого сам же больше всего ненавидел и который отклонил 16 его прошений. Все прошения о помиловании были отклонены. После объявления этой новости, у половины из оставшихся восьми заключенных началась патология, у одного заключенного начались судороги по всему телу.

Изменения произошли и с охранниками. Они уже полностью "адаптировались" к своей работе. Можно было выделить три типа охранников – те, кто издевался над заключенными ради удовольствия, те, кто делал это "по долгу службы" и тех "слабаков", кто этого не делал, но в то же время и не препятствовал это делать другим охранникам. Один из охранников стал откровенным садистом, за что получил кличку жестокого убийцы из кино про дикий запад – Джо Уейна. Его смена работала в ночь и отличалась особой развязностью, потому что охранники были уверены, что ночью все "профессора" спят и за ними никто не следит.

Пятый день был последним исключительно благодаря тому, что вечером этого дня посмотреть, на эти "чудеса" пришла невеста доктора Зимбардо, недавно ставшая преподавателем выпускница Стенфорда Кристина Мэслаш. "Я была очень поглощена переездом и подготовкой к чтению моего первого курса лекций и поэтому смогла прийти посмотреть на эксперимент только под вечер пятого дня. Посмотрев через специальное (одностороннее) окошко в коридор я никого не увидела, поэтому обошла тюрьму с другой стороны и зашла в комнату охраны. Там сидел всего один охранник, который пораньше пришел на работу и ждал начала своей смены. Мы с ним поговорили какое-то время и он показался мне очень милым и интеллигентным человеком. Потом в комнату вошли охранники, окончившие свою смену и я, чтобы им не мешать, ушла к Филу и другим психологам, находившимся на другом конце тюрьмы, откуда они наблюдали за всем происходящим внутри. Когда я вошла, меня подозвали к окошку, сказав, что я увижу кое-что весьма и весьма интересное, потому что сейчас как раз "смена Джо Уейна". Я взглянула в окошко и увидела, что известный "Джо Уейн" – это был тот самый "милый и интеллигентный" человек, с которым я только что разговаривала. Только теперь это был совсем другой человек. Он не только двигался иначе, он стал говорить с южным акцентом (пародируя одного из виденных им киногероев – как выяснилось позже). Он орал и немыслимо ругался на заключенных, выстроившихся в коридоре для переклички. Трансформация была потрясающей – стоило ему одень форму хаки, взять в руки дубинку и войти в тюремный коридор – и вот это уже совсем другой человек – само олицетворение грубости и жестокости, само воплощение "исключительно формального" "ничего личного" "знающего жизнь" тюремного исполнителя. В 11 вечера заключенных сцепили цепью, надели на головы бумажные пакеты, чтобы они ничего не могли видеть, и с криками и руганью колонной повели в туалет. Охрана была уверена, что на пути в туалет, который находился вне "тюрьмы" за ними уж точно никто не наблюдает и поэтому они позволяли себе всё. Это было отвратительно и просто невыносимо наблюдать. В то же время у Фила и других экспериментаторов это, похоже не вызывало ничего, коме профессионального любопытства: "Ты только посмотри, что они вытворяют! Ну надо же! Как интересно! Иди, иди – посмотри на это!". Я, наоборот, отошла, шатаясь, вглубь комнаты, только и сказав, что "я уже это видела". В ответ на это Фил и другие разразились бурей возмущения о том, что я не хочу смотреть на столь интересные проявления человеческой психики. Они решили, что это я от отсутствия интереса. Их насмешки и комментарии заставили меня усомниться в себе самой, заподозрить себя в действительной глупости и равнодушии к профессии – в добавок к тому, что мне просто было тошно смотреть на то, как охранники унижали и издевались над своими "жертвами".

Некоторое время спустя, по дороге из университета Фил спросил меня, что я думаю обо всём этом. Он ожидал, что я произнесу какую-то восторженную высоконаучную тираду, однако вместо этого я разревелась (хотя обычно я очень сдержанный человек) и сказала: "То, что вы делаете с этими ребятами – это ужасно и бесчеловечно!" Дальше у нас был ожесточенный спор. Я была очень напугана, потому что знала Фила уже не первый год и мы даже собирались пожениться. Я знала его, как доброго и отзывчивого человека, всегда внимательного и заботливого, мы никогда с ним серьезно не ругались. Не помню сколько это всё продолжалось, но это было очень тяжело. В конце концов он согласился со мной, признал, что сам за эти дни сильно изменился, что все они внутренне вжились в "тюремные условия" и усвоили себе "тюремные порядки", которые таким образом оторвали их от их привычных человеческих ценностей. Поскольку дело было глубоко за полночь, он пообещал, что остановит эксперимент завтра утром, пригласив всех охранников и всех ранее освобожденных заключенных для совместного обсуждения итогов эксперимента.

Вспоминая, спустя годы, об этом дне, я часто спрашивала себя – почему моя реакция была не такая, как у всех. Я думаю причин тому было две: во первых я была совершенно посторонним человеком. Для меня просто не было никакой "роли", и у меня не было никакой личной заинтересованности в результатах этого эксперимента. Спрашивая себя – а смогла ли я поступить так же, если бы я была не молодым профессором, а студенткой, и мое будущее зависело бы от рекомендации д-ра Зимбардо? Смогла ли бы я так поступить, если бы это был "мой" эксперимент? Мне хотелось бы думать, что – смогла бы, но, честно сказать – я не знаю. И второе – я не присутствовала там постоянно, я не имела, не чувствовала, как день за днем ситуация накаляется, я не привыкала к ней. Поэтому для них всё было вроде как по старому, все было "как всегда", всё было нормально, я же сразу увидела и поняла – дурдом. Кроме того, чтобы я стала делать, если бы Фил меня не послушал? В известных экспериментах на "послушание" проф. Милгрима, 90% из тысячи простых американцев послушно совершили убийство, не зная, что это не настоящее убийство, хотя при этом многие кричали и плакали, что не хотят никого убивать – и все же продолжали нажимать на кнопку, посылая видимой им жертве (искусному актеру) всё более и более сильный разряд тока. Только 10% отказались подчиняться, но при этом ни один не пошел против эксперимента как такового, не один не возмутился "что это вы тут делаете!?" Таким образом, не имея своей "роли" и поэтому не затянутая вовнутрь ситуации, я смогла трезво взглянуть и поставить под вопрос саму ситуацию. Потом этот мой поступок называли геройским, но тогда я вовсе не чувствовала себя героем, я чувствовала себя изгоем, сомневалась в собственном здравомыслии и недоумевала, почему моя точка зрения такая "ненормальная", не как у всех остальных. И смогла бы я пойти в ректорат или в комитет по защите прав человека, чтобы начать действия против Фила, с которым мы собирались пожениться? Я не знаю, но я очень рада, что мне не пришлось отвечать на этот вопрос. Ведь системе, насаждающей зло, очень легко "сговориться" с добропорядочными диссидентами или даже с героическими повстанцами просто – дав им грамоты и медали за их "подвиги" и чтоб они держали своё мнение при себе. Для себя я поняла, как легко человек может начать бесчеловечно обращаться с теми, кто находится в зависимости от его помощи или доброй воли, начав оправдывать свою бесчеловечность тем, что эти люди – не люди, "звери", "никчемные", "неполноценные", "уроды", "конченные" и проч. Этот эксперимент побудил меня заняться исследованием того, как первоначально отзывчивые медсестры, чья самоотверженность беззастенчиво эксплуатируется, "сгорают" на работе и начинают ненавидеть тех самых людей, ради которых они пришли в медицину. К счастью это явление не повсеместное, но оно имеет место быть. А с Филом мы недавно справили 20ю годовщину нашей свадьбы."

На следующий день эксперимент был остановлен. Весть об окончании эксперимента заключенные восприняли с неописуемой радостью и воодушевлением, в течении считанных минут их апатию как рукой сняло. В то же время охранники были явно недовольны, что всё закончилось так скоро.

Выводы

Честно сказать поначалу мы совсем не думали, что всё так получится. Мы, наоборот, думали, что ребята будут шутить и прикалываться и нормально общаться друг с другом и что наша тюрьма совсем не сможет стать похожей на настоящую. К тому же ведь мы не давали никаких ролей и не объясняли кому как себя вести. Однако, получив власть, охранники начали всё активней её использовать, заняв уверенную, активную позицию. Многие из них признались, что работа, позволяющая им полностью контролировать и управлять ситуацией и другими людьми, доставляла им немалое удовольствие. Это же можно было видеть из видеозаписей, показывавших как охранники часто просто так прогуливались вдоль камер с самодовольным видом, покачивая на руке дубинку, а также из того, что за всё время эксперимента не было ни одного опоздания на работу, ни одного "больничного" или "отгула", ни разу никто не отказался от сверхурочной работы. "Оглядываясь назад, я ужасаюсь самому себе – как мало я имел какого-либо сочувствия к этим ребятам." Хотя не все охранники заняли агрессивную позицию в отношении к заключенным, но, как уже говорилось, не было отмечено ни одного случая, когда кто-нибудь из охранников пошел бы против "своих", пытаясь остановить садизм наиболее активных коллег. Заключенные также подчинялись и "хорошим" охранникам из страха, что если те их оставят совсем, то "плохие" им сделают ещё хуже. Наиболее частой формой обращения в тюрьме была команда, причем команда всегда безличная и как правило сопровождающаяся унизительной шуткой или кличкой. Так из общего числа обращений к конкретному человеку 95% всех обращений (в т.ч. и между заключенными) начиналось с какой-либо негативной, унизительной клички, номера, и только в 5% случаев были употреблены имена или упомянута какая-то положительная черта, особенность человека (всё это были не случаи общения заключенных между собой, а случаи обращения заключенных к тюремщику с какой-либо просьбой). Грубая манера обращения у охранников прогрессировала по ходу эксперимента. Так, если во время первой "поверки" было сказано всего несколько оскорбительных слов, и то в шутливой форме, во время последних слов оскорбления произносились примерно каждые двадцать секунд. В ответ на это повышение интенсивности ругани, снижалась интенсивность действий заключенный. Напомним, что физическую силу применять запрещалось, поэму словесные оскорбления были основной формой агрессии.

Единственное заключение, которое можно было сделать из анализа психологического состояния заключенных до эксперимента и в конце, это то, что зависимые, пассивные личности переносили заключение несколько легче, чем личности самостоятельные, инициативные, независимые, творческие. Других зависимостей между характером и успешностью "адаптации" к тюрьме установлено не было. Лишившись всякой власти и контроля ситуации, поведение заключенных стало крайне пассивным. Единственным видом проявления инициативы было сопротивление выполнению команд надсмотрщиков, причем это сопротивление по ходу эксперимента становилось всё слабее и к концу эксперимента (т.е. всего лишь на 5 день!) у половины заключенных исчезло совсем. Этому способствовала и деиндивидуализация заключенных. "Я понял, что теряю самого себя, чувство собственной личности. Тот парень, которого звали Клэй и который согласился участвовать в эксперименте был от меня всё дальше и дальше, пока не исчез совсем, а я – я – № 819 – остался." Один единственный раз был отмечен факт взаимопомощи – когда один заключенный помог другому. Удивительно и то, что 90% всех разговоров между заключенными в камерах велись о тюрьме. Хотя это были совершенно разные и интересные люди, за весь срок пребывания в тюрьме они ничего друг о друге не узнали. И в то время, когда бы они могли обсудить свои планы на будущее или поговорить о прошлом, словом, в то единственное время, когда они могли бы убежать и оторваться от реальности – они не выходили из под власти ситуации, говоря лишь о еде, охране, поверках, поведении других заключенных и т.п. То есть не было никакой прерывности в их самовосприятии себя как заключенных. Более того, заключенные стали усваивать негативные взгляды охраны на самих себя и стали сами относиться к себе столь же негативно. К концу эксперимента заключенные перестали даже внутренне сопротивляться давлению охраны и были полностью уверены, что охрана так с ними обращается потому, что они этого заслуживают. Точно также они следовали "рекомендациям" охраны и в выстраивании своих отношений с другими заключенными. Ярким примером тому является их пение про то, что "№ 819 – плохой заключенный". Кроме того, хотя внешне заключенные выглядели вялыми и апатичными, особенно по сравнению с активными охранниками, тестирование показало, что внутренне они в 2 раза более возбуждены, что внутри у них никакого покоя нет. Также в 2-3 раза чаще у них были перепады настроения, чем у сравнительно "стабильной" охраны. То есть эмоциональные реакции заключенных были в несколько раз сильнее, но внешне никак не выражались (кроме судорог и других соматических реакций). По словам заключенных, самым тяжелым была непредсказуемость поведения охраны, её самодурство. В ответ на слабое сопротивление одного заключенного могли наказать его, а могли наказать и не его, а его сокамерников, или же вообще соседнюю камеру. Поскольку результат любого действия был совершенно не предсказуем, большинство заключенных вообще прекратили предпринимать какие-либо действия. За улыбку пошлой шутке охраны, например, можно было быть наказанным, точно также, как и за её отсутствие. Для охраны не было причины искать разумное оправдание своим требованиям, как в нормальной жизни. В этом мире двух крайностей – крайней властности и силы и крайней же беспомощности и бессилия, каждый учился любить "власть" саму по себе и ненавидеть и презирать себя самого и всякого, кто ею не обладает. Реальные заключенные быстро осваивают методы "компенсации" и "приобретения власти" за счет унижения более слабых сокамерников или образовывая группировки против друг-друга. Также и охранники продолжали усиливать свою власть ради самой власти даже и после того, как заключенные прекратили всякое сопротивление.

Характерно, что после окончания эксперимента заключенные выразили убеждение, что мы выбрали охранников не путем подкидывания монетки, а как наиболее здоровых и сильных, хотя на самом деле разницы в телосложении не было никакой. Вся "сила" охраны, успешно контролировавшей втроем безропотное поведение девяти заключенных была чисто субъективной. Спустя буквально несколько часов после окончания эксперимента их эмоциональный уровень пришел в норму и в дельнейшем, поддерживая связь, ни один не сообщил о каких либо негативных последствиях эксперимента. Двое из "заключенных" после эксперимента пересмотрели свои карьерные планы и стали – один – адвокатом по делам заключенных, другой – тюремным психологом. Основным выводом исследований явился тот факт, что предсказать заранее, на основании каких либо личностных данных как человек будет себя вести в той или иной экстремально благоприятной или неблагоприятной ситуации нельзя, не поставив этого человека в условия данной ситуации. Кроме того, мы были потрясены эффективностью нашего эксперимента. Страшно подумать, что если наша "Стенфордская тюрьма" смогла за 5 дней оказать столь сильное угнетающее (или деформирующее) воздействие на своих "обитателей", то что же в обычных тюрьмах, где условия намного более жесткие, где есть и реальный риск и угроза физической расправы, где за минимальное нарушение режима можно получить штрафной изолятор и, как следствие – невозможность досрочного освобождения и т.д. Вот письмо, которое я получил от одного заключенного вскоре после публикации статьи об эксперименте: "Я был недавно переведен на другой режим после 37 месяцев одиночного заключения. У меня был "молчаливый" режим и даже если я пытался шепотом заговорить с парнем из соседней камеры, меня били, травили газом и бросали в узкую щелеобразную камеру, голого, спать на бетонном полу, не позволяя даже сходить в туалет.. Я знаю, что воровство должно быть наказуемо и я не оправдываю воровство, хоть я и сам был вором. Теперь я не думаю, что буду когда нибудь красть, если выйду на свободу. Нет, не потому что я "перевоспитался", просто вещи и воровство меня больше не интересуют. Я думаю только об убийстве. Об убийстве тех, кто меня избивал и обращался со мной хуже, чем с собакой. Я надеюсь и молюсь, что ради спасения моей души и ради моей будущей жизни я смогу преодолеть ожесточенность и ненависть в моем сердце, но это будет очень, очень тяжело.

grimmauldplace.ru/index.php?dan=243 Теперь, когда осела пыль на полях сражений вокруг книги «Гарри Поттер и Дары Смерти», Стивен Кинг размышляет о том, почему современные рецензенты не могут оценить её по достоинству, и будут ли мальчишки и девчонки (а также их родители) по-прежнему читать книжки.



Автор: Стивен Кинг



Итак, страсти утихли, проиграна и выиграна битва* (за Хогвартс, конечно же), а Распределяющая Шляпа раскрыла все свои тайны. Те, кто ставил на смерть Гарри Поттера, могут попрощаться со своими деньгами, поскольку Мальчик-Который-Выжил снова сделал это. И если вы до сих пор считаете, что только что прочли спойлер, то вам стоит серьёзно задуматься, прежде чем называть себя фанатом Поттера. Возмутительные рецензии, появившиеся ещё до премьеры книги (Мэри Кэрол МакКоли из The Baltimore Sun, Мишико Какутани из The New York Times) почти забыты... хотя многие до сих пор чувствуют горечь разочарования.



Я тоже попал в число разочарованных, впрочем, в моём случае дело вовсе не в нелепейшем понятии «спойлер», и не в морально-этическом аспекте публикации рецензий раньше книги. В конце концов, пред-печатный заговор молчания был придуман издательствами Блумсбери и Схоластик, и насколько мне известно, не является статьёй английской Великой Хартии Вольностей или Конституции США. Да и до страстных протестов самой Роулинг («Я озадачена известиями о том, что некоторые американские печатные издания приняли решение о публикации... рецензий, совершенно не считаясь с пожеланиями без преувеличения миллионов читателей, большинство из которых – дети...») мне не было особого дела. Её книги вышли за рамки детской литературы ещё на середине серии. Уже «Кубок Огня» Роулинг адресовала как детской, так и взрослой аудитории – прекрасно сознавая, что делает.



«Дары Смерти» особенно ясно показали, насколько взрослыми стали книги о ГП. Такой вывод невольно напрашивается после прочтения эпизода, в котором миссис Уизли видит, как ведьма Беллатрикс Лестрейндж пытается убить Джинни заклятием смерти. «РУКИ ПРОЧЬ ОТ МОЕЙ ДОЧЕРИ, СУКА!» - кричит она. Пожалуй, это самая шокирующая «сука» во всей современной литературе. Учитывая, что бранных слов в книгах о Поттере нет как таковых, эта фраза обладает поистине убийственным эффектом. Она прекрасно укладывается в рамки ситуации – идеально укладывается, я бы сказал – но в то же время является характерной реакцией взрослого человека на опасность, грозящую его ребёнку.



Проблема рецензий, вышедших с опережением, – а также тех, которые последовали в первые дни после выхода книги – для трудов Роулинг не нова: такое случалось с каждой последующей книгой начиная с 4й (Кубок Огня), то есть с тех пор, как серия прогремела на весь мир. Благодаря железному занавесу тайны, окружавшему книги, начиная с 2000 года, все рецензии выходили в спешке, что называется по горячим следам. Сами рецензенты частенько были личностями известными – г-жа Какутани не в счёт – но уже самая популярность книг сводила на нет любые благие начинания лучших литературных критиков. Торопясь поскорее тиснуть статьи в печать и заслужить таким образом право называться последователями культа Горячих Новостей, рецензенты Поттера увы, не произвели на свет ни одной оригинальной идеи. В большинстве своём авторы этих опусов рассматривали Гарри – не говоря уже о его друзьях и их похождениях – всего с двух точек зрения: социологической («Гарри Поттер: Благо или Болезнь детского возраста?») или экономической («Гарри Поттер и Палата Скидочного Ценообразования»). Они привычно оценивают сюжет и язык повествования, и почти не упоминают о чём-либо сверх того... да и в самом деле, где им успеть? Когда вам дают всего четыре дня на то, чтобы прочесть 750-страничный роман, да ещё написать на него рецензию длиной в 1100 слов, сколько времени вы сможете уделить непосредственно книге? Сколько - смаковать прочитанное? Джо Роулинг предложила читателю настоящий пир из семи великолепных блюд, тщательно продуманных, с любовью приготовленных и изящно поданных. И дети и взрослые (я в их числе), полюбившие её книги, наслаждались каждым блюдом, начиная с закуски (Философский Камень) и заканчивая десертом (великолепный эпилог «Даров Смерти»). Рецензенты, напротив, глотали не жуя, чтобы изрыгнуть полупереваренный материал на страницы весьма солидных газет и журналов.



Вот почему очень немногие ведущие печатные издания, от Salon до The New York Times, сочли нужным задуматься, что же на самом деле написала г-жа Роулинг, каковы истоки её творчества, или какое значение её произведения будут иметь для будущего. Всевозможные Интернет ресурсы (включая ЖЖ) тоже не блещут оригинальностью. Их в большей степени волновал вопрос – кто выживет и кто погибнет, а основным предметом для обсуждения стали всевозможные слухи и сплетни. Во всех прочих аспектах они проявляли необыкновенную тупость и узость мышления.

Итак, что же произошло? Откуда взялось Министерство Магии?



Идея носилась в воздухе. Академики от педагогики и лучшие критики в один голос кричали, что у книг нет будущего, а дети интересуются только Xbox-ами, iPod-ами, Аврил Лавин и слащавыми подростковыми комедиями от студии Дисней. Дети же тем временем потихоньку почитывали романы Роберта Лоуренса Стайна. В колледже его звали «Весёлый Боб» Стайн, впрочем, позже этот парень заслужил и другое прозвище – кхм... – «Стивен Кинг детской литературы». Он написал свой первый подростковый ужастик (Свидание вслепую) в 1986, задолго до массовой истерии по Поттеру... и вскоре в каждом списке бестселлеров, вышедших в США, непременно фигурировали три-четыре романа его авторства.



Те книги почти не удостоились внимания критиков – насколько мне известно, Мишико Какутани никогда не писала рецензий на «Убийство королевы школьного бала» – зато дети оценили их по достоинству. Р.Л. Стайн долгое время пользовался у детей бешеным успехом, чему способствовал также зарождавшийся в те годы Интернет. В итоге Стайн стал, пожалуй, самым популярным автором бестселлеров для детей в 20 веке. Права на его книги принадлежали всё тому же Схоластик, и я ничуть не сомневаюсь, что это послужило одной из основных причин, по которым этот издатель рискнул ещё раз поставить на молодую и никому не известную английскую писательницу. Сейчас о Стайне мало кто помнит.... но с другой стороны, об Иоанне Крестителе тоже известно куда меньше, чем об Иисусе.



Роулинг оказалась гораздо успешнее как в финансовом отношении, так и в отношении внимания критиков. Объясняется это тем, что история Поттера «росла» от книги к книге. В том и заключается секрет её популярности (вполне, впрочем очевидный; для наглядности – купите билет на фильм "Орден Феникса" и полюбуйтесь на бывшего малютку Рона Уизли, ныне пожарной каланчой возвышающегося над Гарри и Гермионой). В романах Р.Л. Стайна дети остаются детьми, а подростки, с удовольствием читавшие об их приключениях, давно выросли из тех книг, словно из своих старых "найков". Дети Джо Роулинг повзрослели... вместе со своими читателями.



Последнее не имело бы никакого значения, будь она посредственным писателем, но это не так. Она была и остаётся исключительно одарённым литератором. Интернет-блоги и ведущие печатные издания одинаково признают, что задачи, которые ставила перед собой Роулинг, усложнялись соразмерно бешено растущей популярности её книг, но почему-то совершенно обходят вниманием тот факт, что точно так же рос и совершенствовался её талант. Талант вообще не терпит статичности, он либо развивается, либо погибает, а в отношении Роулинг я бы вывел следующую формулу: она была лучше Стайна (неплохого, но звёзд с неба не хватавшего писателя) уже в начале своей карьеры, однако к тому времени, как была написана последняя строка «Даров Смерти» («Всё было в порядке»), она стала одним из лучших авторов Туманного Альбиона – возможно, ниже уровнем, чем Иан МакЭван или Руфь Рэндэлл (пока, во всяком случае), но уж никак не хуже Берил Бейнбридж или Мартина Эмиса.



И, разумеется, волшебство. Дети обожают волшебные сказки, просто жить без них не могут. Так повелось ещё со времён братьев Гримм, Ганса Христиана Андерсена и доброй старой Алисы, вечно гоняющейся за «негодным крольчишкой». Во все времена дети искали своё Министерство Магии – и почти всегда находили его.



Как-то раз я шёл по улице моего родного городка Бангора и увидел мальчугана лет трёх, с перемазанными грязью щеками и носом, с исцарапанными коленками и весьма серьёзно настроенного, судя по выражению лица. Он сидел на полоске травы, отделяющей тротуар от проезжей части, держа в руке прутик и тыкая им в землю. «Убирайся!» - кричал он. – «А ну, проваливай, кому сказал! Ты не можешь выйти, пока я не скажу Особое Слово! Не можешь, пока я не велю!»



Люди шли мимо, не обращая на мальчика никакого внимания. Я остановился и наблюдал за ним, пока мог – отчасти потому, что я и сам провёл немало времени, уговаривая тварей, населявший моё воображение, убраться куда подальше, пока сам не позову. Я был буквально очарован игрой воображения ребёнка (и всё-то мы списываем на игры воображения, хе?). Подумалось же мне вот о чём. Первое: будь этот мальчуган взрослым, его давным-давно забрали бы полицейские – либо в вытрезвитель, либо в местный жёлтый дом для психологического освидетельствования. И второе: в большинстве обществ почему-то спокойно относятся к подобным параноидально-шизофреническим реакциям детей. Мы считаем нормальным то, что дети ведут себя как форменные психи лет так до восьми, и списываем это на их буйное, не признающее границ воображение.



Эта история произошла в 1982 году, я тогда как раз задумал большую книгу о детях и чудовищах («Оно»), и тот случай сильно повлиял на сюжет моего будущего романа. Даже теперь, много лет спустя, я вспоминаю того мальчишку – маленького Министра Магии с засохшим сучком вместо волшебной палочки – с теплом и надеждой, что он не счёл себя слишком старым для Гарри Поттера, когда начали выходить первые книги. Утверждать однако не возьмусь. Как ни грустно, но по убеждению Дж.Р.Р. Толкина, которое Роулинг не разделяет, случается – и довольно часто – что волшебство со временем уходит из этого мира.



Подобно своему предшественнику с его Улицей Страха (впрочем, куда более изящно), госпожа Роулинг очаровала своими книгами именно детей. Те, в свою очередь, с радостью побросали все свои электронные игрушки и раскупили совершенно немыслимое количество экземпляров романа, доказав таким образом, что они до сих пор не разучились ценить хорошие книжки... при условии, что в них присутствует магия, конечно. Я никогда не сомневался, что чтение само по себе в чём-то сродни волшебству, и дорого бы дал за то, чтобы узнать, сколько детей и подростков сразу после премьеры книги записало на автоответчики следующее сообщение: «ПЕРЕЗВОНИТЕ ЗАВТРА, Я ЧИТАЮ».



Скорее всего, то же самое происходило и во времена «Мурашек» Р.Л. Стайна, но в отличие от Стайна, Роулинг сумела заинтересовать своими книгами также и взрослых, значительно расширив тем самым читательскую аудиторию. Едва ли это можно считать уникальным явлением, хотя в большей степени такое присуще именно английским авторам (впрочем, у нас тоже был «Геккельберри Финн» – сиквел к «Тому Сойеру»). «Приключения Алисы в Стране Чудес» поначалу были ничем иным, как сказкой, рассказанной Чарльзом Доджсоном (он же – Льюис Кэрролл) 10-летней Алисе Лидделл. Сейчас это произведение изучают в составе курса литературы студенты высших учебных заведений. «Уотершипские холмы» - «Одиссея» в пересказе Ричарда Адамса (с кроликами вместо людей) – тоже была придумана, чтобы занять маленьких дочек писателя Джульету и Розамунду во время долгого путешествия. Будучи изданной, эта «сказка для взрослых» стала международным бестселлером.



Может, всё дело в английской прозе. Сложно противиться этим спокойным вдумчивым голосам, особенно если они рассказывают вам о своих фантазиях. Роулинг изначально была частью этой открытой литературной традиции («Питер Пен», пьеса, написанная Дж.М. Барри, ещё одно доказательство этому). Во всей истории чётко прослеживается основная мысль – любовь способна превратить запутавшихся и перепуганных детей в добропорядочных и ответственных граждан – и всё же главный акцент делается именно на повествование. Её стиль можно назвать скорее прозрачным, нежели блестящим, но это не страшно. Описывая сильные чувства, она, отдавая им должное, всё же сохраняет контроль над ситуацией. Ярчайший тому пример мы видим в самом начале «Даров Смерти», когда Гарри вспоминает своё детство в доме Дурслей. «Воспоминания о былых временах пробудили в нём странное чувство опустошённости», - пишет Роулинг. «Как если бы он вдруг вспомнил давно потерянного младшего брата». Искренне, печально, но без излишней сентиментальности. Даже в этом крошечном отрывке виден литературный стиль писательницы, позволивший ей шутя преодолеть пропасть, разделяющую поколения, и не потерять при этом лёгкости слога, одного из главных достоинств саги.



Её персонажи вышли живыми и яркими, темп повествования практически безупречен, хотя кое-где она позволяет себе пропуски во времени, но в целом история развивается как единое динамичное целое на протяжении всех четырёх с лишним тысяч страниц.



К тому же ей в полной мере присущ знаменитый сдержанный английский юмор, проявляющийся, скажем, в истории с Роном, искавшим нелегальную программу радионовостей и вместо этого поймавшим песенку под названием «Котёл, полный моей кипящей любви». Видимо, в исполнении этакой волшебной Донны Саммер. А чего стоит едкая сатира на английские таблоиды – о которых она, без сомнения, знает не понаслышке – олицетворением которых является Рита Скитер (пожалуй, лучшего имени для выдуманного персонажа мир не слышал со времён Джонатана Свифта)! Когда Эльфиас Додж, настоящий английский джентльмен-волшебник, назвал Риту «скользкой рыбой, которая пролезет везде», я был готов аплодировать ему стоя. Получи, шестая колонка! У книг Роулинг множество достоинств – отличный стиль, искренность чувств, добрый и одновременно беспристрастный взгляд на человеческую природу... и жёсткая реалистичность: «РУКИ ПРОЧЬ ОТ МОЕЙ ДОЧЕРИ, СУКА!» Я давно не удивляюсь тому, что Гарри читают не только дети.

Безупречны ли эти книги? Конечно, нет. Некоторые части излишне затянуты. В тех же «Дарах Смерти» герои слишком долго бродят в какой-то глухомани, ночуя в палатке. Невольно возникает ощущение, что госпоже Роулинг просто нужно было сохранить хронометраж, дотянув с финальной битвой до конца учебного года, чтобы не нарушить традиций предыдущих шести частей.



А иногда она страдает синдромом Робинзона Крузо. В «Робинзоне», что бы ни понадобилось угодившему в невольное изгнание герою, ему достаточно предпринять вылазку на свой корабль – который, кстати, очень удобно не затонул, а налетел на рифы неподалёку от острова – и взять всё что нужно из хранящихся в его трюмах запасов (с этим связан один из самых забавных литературных ляпов в английской литературе – в одном из эпизодов Робинзон плывёт на корабль голым, а потом распихивает найденные вещи по карманам). Точно так же Гарри и его друзья, оказавшись зажатыми в угол, «вспоминают» очередное заклинание, то вызывая огонь, то заливая его водой, то превращая ступеньки в гладкий спуск – и с его помощью прокладывают себе путь к спасению. В большинстве случаев я принимал правила игры – как потому, что во мне достаточно от ребёнка, чтобы относиться к таким вещам с юмором, а не со скепсисом (ну, в конце-то концов, книги о Поттере относятся к категории «Радость Волшебства», а не к категории «Всё для дома своими руками»), так и потому, что я понимаю, что магия живёт по своим законам, и попросту не имеет границ. И всё же, когда битва за Хогвартс была в самом разгаре, и вокруг кишмя кишели великанов, не в меру жизнерадостные портреты и летающие маги, мне почти хотелось, чтобы кто-нибудь вытащил из-под полы старый добрый УЗИ и перестрелял бы всех в лучших традициях Рэмбо.



Если расценивать все эти свежеиспечённые заклинания, появляющиеся точно в нужный момент (подобно уже упоминавшемуся жизненно необходимому хламу из трюмов корабля Крузо), как признак творческого застоя, то это был единственный подобный признак, который мне удалось отыскать, что само по себе невероятно. Большую же часть времени Роулинг явно вовсю развлекалась, превзойдя в последней книге саму себя, – а когда хороший писатель веселится от души, читателю тоже скучать не придётся. За это ручаюсь (поверь, Читатель, она вложила в книгу душу).



И последнее. Твердолобые академики считают, что волшебства Поттера будет недостаточно, чтобы превратить не читающее поколение (особенно мужскую его половину) в книжных червей... но они не первые, кто недооценивает способности Гарри. Видимо, пример Лорда Волдеморта их ничему не научил. Естественно, учёные шишки вообще не заметили бы явления ГП, если бы не такая упрямая штука, как статистика – на сей раз выступившая в форме списков бестселлеров. Литературный герой, способный потягаться в славе с Битлз? «Невозможно!» - кричали учёные шишки. - «Классический роман мертвей, чем Джейкоб Марли**! Спросите любого специалиста! Другими словами, спросите нас!»



Но дети никогда не переставали читать. Напротив, скорее перестанут читать взрослые, которых пичкают четырьмя сотнями скучных и напыщенных «литературных романов» ежегодно. Покуда шишки пророчили (и тут же оплакивали) пост-литературное общество, детишки перемежали своего Поттера с историями о Лемони Сниккете, приключениями юного гения преступного мира Артемиса Фаула, провокационной трилогией Пулмана «Тёмные начала», похождениями Алекса Райдера, прекрасными детективными историями об Ингрид Левин-Хилл пера Питера Абрахамса и прочими историями о путешествиях и приключениях. Ах да, мы же чуть не забыли о непотопляемом (или стоит сказать - дурно пахнущем?) Капитане Кальсоне. Ну, и конечно же отдадим должное Р.Л. Стайну, весёлому Иоанну Предтече Джоан Роулинг.



Я начал с цитаты из Шекспира, закончу же цитатой из the Who: The kids are alright (с детьми всё в порядке). А как долго они пребудут в этом счастливом состоянии, напрямую зависит от таких писателей как Джо Роулинг, которые умеют рассказывать интересные истории (что немаловажно), способны при этом не опуститься до бульварщины (что ещё важнее) и не удариться в морализаторство или пустопорожние рассуждения о высоких материях (вопрос жизни и смерти для литератора). Ведь если оставить поле боя на милость кучки учёных магглов, свято верящих в то, что классический роман мёртв, они чего доброго вообще прикончат жанр.



Под жанром я имею в виду хорошую фантастику. В узких кругах известную под кодовым названием «Министерство Магии». Здесь Дж.К. Роулинг установила планку очень высоко – и да благословит её за это Господь.





* Цитата из шекспировской трагедии "Макбет"

**Герой «Рождественской песни» (Christmas Carol) Чарльза Диккенса