Я не ра­бо­таю, по­это­му я не от­ды­хаю. Я на­слаж­да­юсь сту­дий­ным про­цес­сом, ре­пе­ти­ци­я­ми, и фо­то­гра­фии с ре­пе­ти­ци­он­ной ба­зы без окон без две­рей вряд ли пре­ль­стят ко­го-то. У ме­ня в соц­се­тях есть, прав­да, един­ст­вен­ный аль­бом, ко­то­рый со­дер­жит фо­то с мо­е­го пер­во­го и по­ка по­след­не­го на­сто­я­ще­го от­пу­с­ка – на­зы­ва­ет­ся «По­езд мчит ме­ня в си­бир­ские мо­ро­зы», по­свя­щён Таи­лан­ду. По­ка это луч­шее ме­с­то на зем­ле, где я бы­ла (ра­зу­ме­ет­ся, по­сле мо­е­го род­но­го го­ро­да и па­ры то­чек в лю­би­мой Моск­ве). Ос­т­ров Са­муи – не про­шло НИ ЕДИ­НО­ГО ДНЯ с мо­мен­та, ког­да я вер­ну­лась (ко­нец ян­ва­ря 2011-го), что­бы я не по­ду­ма­ла: как там мой Ма­э­нам? Как там моё Banburee Bungalo? Я не люб­лю пла­вать и за­го­рать, не пью и не ку­рю, но там всё от­ме­ня­ет­ся. Ты си­дишь на сво­ём бал­ко­не в де­ся­ти ме­т­рах от оке­а­на, ча­са­ми смо­т­ришь на вол­ны, по­сто­ян­но на­хо­дясь в из­ме­нён­ном со­сто­я­нии со­зна­ния. Ты про­сы­па­ешь­ся в шесть ут­ра, что­бы пер­вым по­пла­вать в про­хлад­ной во­де, ты ешь на за­в­т­рак го­ру лап­ши с ос­т­рым кар­ри, по­том са­дишь­ся на мо­пед и едешь, на­при­мер, в вы­со­кие го­ры – в Paradise Park – по­ша­с­тать по за­по­вед­ни­ку, по­кор­мить оле­ней и по­пу­га­ев с ру­ки. 

Я знаю, ког­да вновь ока­жусь там, и мыс­лен­но от­чёр­ки­ваю в ка­лен­да­ре ос­тав­ши­е­ся ме­ся­цы. Я кон­сер­ва­тор, на­вер­ное – по­то­му что мне глу­бо­ко без­раз­лич­но, вдруг на Ба­ли ещё кру­че? Вдруг на­до во­об­ще ехать в Хор­ва­тию? Или про­сто – в Нью-Йорк, Лон­дон, Шан­хай – за ины­ми впе­чат­ле­ни­я­ми? Я не хо­чу ни­че­го знать. Я хо­чу вер­нуть­ся на уже на­си­жен­ное ме­с­то, где я две не­де­ли бы­ла очень сча­ст­ли­ва, спать на той же са­мой кро­ва­ти, стать не­до­ступ­ной со всех ус­т­ройств, утк­нуть­ся но­сом в ка­кой-ни­будь са­мо­учи­тель и не слы­шать рус­ский язык.

Аннотация:"Дар" (1938) - последний русский роман Владимира Набокова, который может быть по праву назван вершиной русскоязычного периода его творчества и одним из шедевров русской литературы XX века. Повествуя о творческом становлении молодого писателя-эмигранта Федора Годунова-Чердынцева, эта глубоко автобиографичная книга касается важнейших набоковских тем: судеб русской словесности, загадки истинного дара, идеи личного бессмертия, достижимого посредством воспоминаний, любви и искусства.


Мнение:
Этот роман, в который ты осторожно прокрадываешься, приподнимая обложку и вдруг оказываешься в чем-то солнечном и апрельском - там звучит улица после дождя, из фургончика выгружают мебель, радостной размашистостью и любопытством перемен смотрит в тебя. А вокруг тени тонких ветвей будто ведущих дальше к звякающим колокольчикам на дверях аптек и кондитерских, свежесть набухших почек, сулящая раскрыться какими-то легкими, порхающими мыслями-шагами. Ты осматриваешься, ты чувствуешь звуки, сладость воздуха, вальс света на балконах - так обостренно, что больше не видишь текста. Ты не читаешь. Живешь.

Тебя ослепляет новизна и штрихами - неправильность лиц, разговоры среди "черных запахов листьев", тревога, раздражающая неспешность, эта игра воображения, когда ты смотришь на непривычно ясные картины обыденного и никак не осмыслишь как(!!) это можно было оживить столь внятными словами? Откуда там столько красок и почему ты не могла заметить, что "солнце играет как сорока, выбирая маленькие блестящие вещи", что "тень от телефонной трубки похожа на большого скособоченного муравья", а когда через асфальт несется дождь, на нем прыгают "свечки,свечки, свечки"? И так первые две трети романа, так как в третьей его части Набоков приводит главу из своей книге о Чернышевском. В этой части мне было скучно и не слишком интересно, я пробиралась сквозь чащу текста, но оно того стоило - вдали был прекрасный летний финал.

А детские воспоминания! а стихи! а сны! (Я невольно перенимаю эту старинную эпистолярную манеру восклицательности). Рифмы настолько светлы и легки, искренни, искристо-чисты - ими дышать, распахнув стеклянные двери, их читать наизусть ласточкам в небе... И только набоковский слог (пусть простится моя предвзятость) может передать эту зыбкость, приглушенность блаженного растворения сознания на грани сна и яви, когда перед глазами восходят первые сны, когда слагаются строки под дрожащими ресницами.

Этот роман нельзя прочесть за день, хотя четыреста с лишком страниц не так уж много. Его нельзя читать бездумно - он того не позволит: сам текст как художественное полотно со множеством деталей, образов, планов - географические очерки, воспоминания, литературоведение, размышления, зарисовки русского эмигранта. Так и хочется бережно как высушенных бабочек, тронуть взглядом, чтобы не сломать... Кто-то называет этот роман эстетским и для эстетов. И я во многом согласна с этим утверждением - нигде, как здесь, не чувствуется такого наслаждения (и владения) словом, такой тонкой легкой игры, плавности перетекающих состояний.

Когда у тебя в руках "Дар", ты становишься тоньше, прозрачнее, выпрямляешь спину, приподнимаешь подбородок, чувствуя как автор в тебя "осторожно садясь [..] как в кресло, так чтобы локти служили ему подлокотниками, а душа как бы влегла в чужую душу", тихо меняет твое освещение мира.