Случайны выбор дневника Раскрыть/свернуть полный список возможностей


Найдено 95 сообщений
Cообщения с меткой

басаев - Самое интересное в блогах

Следующие 30  »
ДежаВю57

Террористы Басаева планировали захватить Госдуму и Большой театр

Среда, 23 Декабря 2015 г. 05:04 (ссылка)

В 2002 году у боевиков были куда более обширные планы, чем захват театрального центра на Дубровке



Террористы Басаева планировали захватить Госдуму и Большой театр

Шамиль Басаев. Фото: ТАСС/Садулаев



Стало известно о подготовке в 2002 году группой боевиков Шамиля Басаева серии терактов в Москве. Первоначально террористы собирались захватить здание Госдумы вместе с депутатами, а также Большой театр во время спектакля. После разведки и анализа ситуации эти объекты были отклонены: здание Госдумы хорошо охранялось, и боевики опасались, что они не потянут такой объект силами только одного отряда, а под Большим театром оказались подземные ходы, осложнявшие задачу. В итоге, выбирая между захватом заложников в Театре эстрады на Берсеневской набережной и театральным центром на Дубровке, боевики Басаева остановились на последнем. Также выяснилось, что два заминированных автомобиля «Жигули» не взорвались в центре Москвы по курьезной причине: прапорщик Минобороны, у которого террористы купили взрывчатку, обманул их и продал им под видом взрывчатки обычную глину. Готовился теракт и против певца Филиппа Киркорова, однако его тогда также спасла случайность. 


Читать далее
Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_colonelcassad

Вырванные из ада

Суббота, 26 Сентября 2015 г. 15:50 (ссылка)



Вырванные из ада

Зимой 2013 года я познакомился с удивительной женщиной. Зоя Казиханова, кумычка по национальности, вынуждена была покинуть родной Дагестан и постоянно находится в Москве, для того чтобы попытаться решить проблемы, которые внезапно свалились на ее голову. Если рассуждать сугубо обывательскими мерками, то можно с уверенностью сказать, что Зоя сама создала себе проблемы, которые в настоящее время не в состоянии самостоятельно решить. Но поступок Казихановой нельзя рассматривать с точки зрения обычного обывателя. То что сделала Зоя выходит далеко за рамки нашего повседневного мировоззрения. На такое способен один из миллиона, если не из десяти…

В самый разгар чеченской войны, конфликта который противопоставил друг другу два народа, проживающих на территории одного государства, который радикалы попытались превратить в конфликт двух религий, у Зои, в центре Хасавюрта украли двухлетнего сына. Точнее сказать не украли, а просто забрали из рук, те, кто кричал на каждом углу что сражаются за свободу Ичкерии. Женщине тут же предложили выкупить ребенка, назвали сумму и сказали, чтобы она подошла на то же место, где произошло похищение, через несколько дней, в определенное время и с назначенной суммой.

6 октября 1996 года в 10 утра Зоя стояла на том месте, где у нее совсем недавно боевики забрали сына. В сумке у женщины лежали 100 000 долларов, которые Казиханова собрала продав все свое имущество и обратившись за помощью к ближайшим родственникам. Похитителей не было. Зоя ждала час, два, три. Она решила не уходить да последнего, не представляя как она будет жить без своего маленького сына. Когда надежда уже стала угасать, к Зое подъехала машина. Среди пассажиров она узнала того, кто забирал из ее рук младенца. Женщину посадили в машину, которая стремительно понеслась в сторону Грозного. В резиденции Салмана Радуева у Зои забрали деньги и вернули ей ребенка. Выходя из помещения, прижимая к груди ЖИВОГО сына, она обратила внимания на низкую клетку, сваренную из стальных прутьев. В ней, согнувшись в три погибели, сидели двое русских солдат, федералов, как тогда говорили, срочков. Совсем еще дети, грязные, оборванные, испуганные, они смотрели на Зою с нескрываемой надеждой и шептали лишь одно слово – помоги! Зоя уехала в Дагестан и первым делом пришла в местное управление ФСБ, затем МВД. В обоих учреждениях ей сказали что помочь ни чем не могут, так как в Грозном "советской власти нет".


Во время Первой Чеченской сотни российских солдат срочной службы попали в чеченский плен

Зоя не могла забыть взглядов этих солдат. Она думала о них постоянно, представляла что сейчас творится в сердцах их матерей. Решение пришло в голову спонтанно. Зоя отправилась к Басаеву, который в то время фактически руководил Ичкерией. Шамиль принял женщину, выслушал, сказал что готов помочь, но пленники принадлежат Радуеву, а тот их так просто не отдаст. В ходе переговоров была достигнута договоренность – Казиханова передает Радуеву 100 000 долларов, а тот в свою очередь отдает ей не двух, а пятерых российских военнослужащих, находящихся у нее в плену. Женщина возвращается в Дагестан и начинает собирать деньги, беря в долг у всех у кого можно и у кого нельзя. Вновь в Грозный она попала только в 1997 году, когда условленная сумма была у нее в руках. Басаев встретил женщину и подтвердил, что все договоренности в силе. Написал женщине расписку о том, что готов передать Зое пятерых военнопленных, на ее условиях. Позвонил кому-то по телефону, как пояснил – человеку из руководства Дагестана, и после разговора заверил Казиханову, что в Махачкале ей вернут все деньги, потраченные на выкуп солдат.

Сжимая в руках расписку, полученную в Грозном, Зоя направилась в Дагестан, где первым делом встретилась с секретарем Совета безопасности республики Дагестан Магомедом Толбоевым. Услышав рассказ Зои, Толбоев тут же подготовил все необходимое для передачи пленных и выехал на границу с Чечней. Российских военнослужащих передали Толбоеву, в присутствии Казихановой, уплатившей за них выкуп, и после этого Зоя их больше никогда не видела. Она даже не спросила их имен и фамилий. В тот момент это казалось не важным.

Проблем начались позднее, когда Зоя узнала, что помогать ей гасить долги, образовавшиеся благодаря ее инициативе по выкупу пленных, никто не собирается. В Махачкале про поступок женщины забыли, а когда вспомнили, то выяснилось что бумага, подписанная Басаевым, пропала. Якобы ее украли из сейфа Магомеда Толбоева при захвате Дома Правительства в 1998 году. Сам Герой России Толбоев на задаваемые ему вопросы по поводу Казихановой, отвечал, что ситуацию помнит, но по поводу денег, потраченных ею на выкуп, ничего не знает. При передаче денег он не присутствовал, в расписке Басаева сумма не фигурировала. Нашлись и те, кто заявил, что женщина никаких денег за русских солдат не платила, а Радуев дал их в нагрузку при выкупе сына. Этакий аукцион неслыханной щедрости от филантропа и мецената Салмана Радуева.


Зоя Казиханова продолжает верить в то, что ей помогут

До сегодняшнего дня вопрос с долгами семьи Казихановых так и не решен. Кредиторы требуют возврата, это их право, а женщина, живущая у знакомых и воспитывающая сына, не знает где взять столь огромную для нее сумму. Все обращения в властные органы остались без удовлетворения. У Зои на руках больше 800 ответов, в которых ей ненавязчиво объясняют что помочь ничем не могут. В личной беседе неоднократно говорили, если бы был чек от Радуева или расписка с указанием суммы от Басаева, то вопрос бы было можно решить. Да, конечно, чек от Радуева, кассовый. А еще договор купли – продажи зарегистрированный в юстиции. Какой же все таки бред иногда несут люди…

Мы не однократно пытались привлечь внимание к ситуации, в которую попала Казиханова. Писали письма, пробовали собрать деньги – безрезультатно. Был определенный просвет, когда проблемой Зои заинтересовались центральные каналы. Но не судьба. Началась Олимпиада, которая благодаря успехам российских спортсменов забила все эфирное время. Затем война на Украине, в разгар которой уже никому не было дело до проблем одной дагестанской женщины.


Магомед Талбоев подтверждает

Сегодня в России наблюдается небывалое единство всех наций, проживающих на территории страны. Государство вкладывает серьезные ресурсы в поддержание не только межнационального, но и межконфессионального мира. Снимаются фильмы, печатаются книги, проводятся высокобюджетные мероприятия. Это все имеет смысл и приносит свои плоды. Но не стоит забывать о женщине, которая является живым примером этого межнационального и межконфессионального единства! Не стоит оставлять наедине со своими проблемами мусульманку, жительницу Дагестана, которая выкупила из чеченского плена пятерых русских солдат!

Сегодня, все кто помогают Зое Казихановой, сталкиваются с одной и той же проблемой. Недоверие. Большинство из тех, к кому обращается Зоя и ее добровольные помощники, скептически относятся к услышанной истории, даже не смотря на подтверждения со стороны очевидцев передачи пленных. Люди просто не верят, что еще остались люди, которые способны на такой, мягко говоря, нелогичный поступок. Именно из-за этого недоверия, проблема Зои до сих пор так и не решена. Вместо признания и бесконечной благодарности, Казиханова за свой героический поступок, получила лишения и бесконечные страдания.


Еще один очевидец

Сегодня, рассказав Вам эту историю, я хочу вновь обратиться к Вам за помощью. Не для себя, для одной хрупкой, но бесконечно сильной женщины. Я не стану просить у Вас денег и не буду просить Вас выйти на митинг. Это ничего не решит. Я хочу через Вас всех, Вас, добрых и отзывчивых людей, обратится к тем пятерым солдатам, которых Зоя вырвала из Ада. Вырвала для того, чтобы дать право на жизнь, при этом превратив в Ад свою собственную жизнь. Откликнитесь. Я уверен что все Вы живы и здоровы, живете мирной, но достойной жизнью. Жизнью, подаренной Вам мусульманкой Зоей Казихановой. Ваше слово, публичное сказанное в ее поддержку, Ваш пересказ и подтверждение истории, рассказанной Зоей, может кардинально все изменить. Отзовитесь. Помогите той, которая не задумываясь помогла Вам 18 лет назад.

Мой телефон для связи +7 918 512 05 04, адрес электронной почты http://russian.community@yandex.ru. Прошу откликнутся всех, кто может пролить свет на произошедшее на территории ставки Салмана Радуева в период с октября 1996 года по апрель 1997 года.

Алексей Зотьев

http://cassad.net/vazhnoe/18497-vyrvannye-iz-ada.html - цинк

PS. Собственно, если кто-то может помочь найти этих людей или другие материалы которые могут помочь этой женщине, которая спасла наших солдат в Чечне, обращайтесь по указанным контактам ну или хотя бы помогите распространить эту информацию, чтобы помочь найти этих солдат.

http://colonelcassad.livejournal.com/2404947.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
Tanyusha100

Буденновск... Хроника... Июнь 1995г...

Четверг, 18 Июня 2015 г. 06:35 (ссылка)
budennovsk20.lenta.ru/?utm_...=selfpromo


Буденновск... Хроника... Июнь 1995г.



14 июня 1995 года боевики Шамиля Басаева напали на ставропольский город Буденновск, началась многолетняя террористическая война против России.  Lenta.ru и Speakercom.ru представляют спецпроект «Буденовск. Хроника». Очевидцы и участники событий рассказывают о тех страшных днях. 



4897960_1995 (700x393, 272Kb)

Метки:   Комментарии (2)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_vlad_dolohov

«И долго вспоминала те руки под пальтом»

Воскресенье, 15 Марта 2015 г. 19:00 (ссылка)

Елена Масюк, член Общественной Наблюдательной Комиссии (ОНК) по осуществлению общественного контроля за обеспечением прав человека в местах принудительного содержания, побывала в следственном изоляторе, где содержится Заур Дадаев, исполнитель убийства Немцова… Оказывается, его плохо содержат. Пытают электрическим током. И что он вообще никого не убивал…Так закольцевалась жизнь Елены Масюк: она снова полюбила бандитов и убийц, снова полна к ним сочувствия.
Журналистку Елену Масюк вызвали на допрос // Новости
Когда-то Елена Масюк была молодой, стройной, симпатичной, но самое главное – преисполненной твердых либеральных взглядов, чему немало способствовали стажировка в университете Дьюка (штат Северная Каролина, США) и работа на CNN. Такой она и пришла на НТВ Гусинского, где тут же прославилась своими "правильными" репортажами из Чечни.
И даже получила за свои репортажи кучу премий.
Создатели НТВ: основатели, ведущие, корреспонденты РИА Новости
Говорят, она не только регулярно брала интервью у Шамиля Басаева, но и была его любовницей. Но не этим она прославилась: большая часть ее репортажей была снята в расположении дудаевцев или с точки зрения "страдающего чеченского народа".
Изнасилование масюк в чечне скачать. " Смотреть порно ролики
Елена Масюк и НТВ регулярно предоставляли свой эфир для выступлений как самого Дудаева, так и его ближайших сподвижников Масхадова, Удугова и многих других. Масюк, переодетая чеченкой, проникала в районы боевых действий и вела репортажи с чеченской стороны фронта. Она создавала в российском сознании образ чеченского героя без страха и упрека с гранатометом в руках. Ее репортажи сделали "честь" НТВ называться в народе "дудаевским телеканалом", смакующим горящие трупы русских солдат, истерзанных, униженных пленных, торжествующих боевиков. На НТВ регулярно запускались в эфир сюжеты о попавших в плен солдатах, снятые на чеченской стороне, а потому исключительно унизительные, угнетающие, деморализующие зрителей.
А потом вдруг случилось неожиданное: Масюк вместе со съемочной группой попала в плен у бандитам. Ей тут же устроили "хоровое пение", потом включили оральный конвейер для всех желающих, снимая эти издевательства на видео… Уже через три дня видеокассета продавалась на всех чеченских базарах и тут же стала хитом продаж, опередив пресловутую "Греческую смоковницу".
Возможно, в самой России это бы осталось тайной, но кассета попала в руки конкурентки и завистницы – тогда еще тоже молодой – Юлии Латыниной. Она на всю страну и в подробностях рассказала об увиденном.
Елену Масюк пришлось срочно выкупать у боевиков – говорят, за нее заплатили два миллиона долларов. За эти чудовищные деньги из плена можно было выкупить сотню российских солдат, но зачем Гусинскому и Березовскому русские солдаты?
Вот как происходило освобождение Масюк после выкупа. "Прибывшая в означенное место опергруппа обнаружила в заброшенной деревне на пустующем скотном дворе подвешенную на широких ремнях известную журналистку. Вокруг неё вился целый рой навозных мух, слепней и других кровососущих насекомых. Под руководством опытного врача, с исключительными предосторожностями, Елену спустили на землю, затем аккуратно перекантовали на тележку и таким образом доставили к автофургону, на котором уже и перевезли в Центральную клиническую больницу".
После освобождения вся любовь к "чеченским моджахедам" у Масюк, естественно, прошла. Она подлечилась, немного отдохнула и попыталась вернуться в профессию. Но то, о чем она хотела делать свои репортажи, было никому не нужно. От нее по-прежнему ждали любви к чеченским повстанцам + ненависти к России… С первым уже не получалось никак, пришлось сосредоточиться на втором. Без всякого успеха, впрочем – уж очень велика конкуренция в этом сегменте "журналистики".
Пришлось Елене Масюк постепенно переходить на "общественную" работу. Сейчас она член Академии Российского телевидения, член Международной Академии телевидения и радио, член Совета при Президенте Российской Федерации по развитию гражданского общества и правам человека. О еще одной ее должности я сказал вначале: с чеченских бандитов всё началось, ими же и заканчивается.
Что же случилось с Еленой Васильевной? Неужели она забыла все унижения, издевательства, побои, грязную яму, в которой ее держали?.. Да нет, помнит, конечно. Но ракурс несколько изменился. И дымка прожитых после этого лет придает тому давнему случаю несколько иной оттенок.
Полагаю, всё дело в бурно протекающем климаксе – снова вспоминаются "руки под пальтом", страстный любовник Шамиль Басаев и длинная вереница чеченских ху@в, которые она отсасывала под камеру. Тогда ей мешали чрезмерное их количество, отвратный запах немытого тела и дурная манера накручивать ее волосы на кулак. Сейчас всё плохое забылось. И даже обратилось в свою противоположность – при этих воспоминаниях сладко замирает сердце, волной возбуждения сносит крышу и становится влажно между ног.
Будь ее воля – она бы вернулась туда… Но некуда возвращаться. И слишком поздно: на Кавказе женщина в пятьдесят лет – уже бабка.
Ну, и в качестве резюме: как была мразью и сукой, так ею и осталась!

http://vlad-dolohov.livejournal.com/1384900.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
simply_the_grey

Без заголовка

Понедельник, 07 Июля 2014 г. 22:28 (ссылка)
liveinternet.ru/users/madeo...330212033/

Цитата сообщения ТАТЬЯНА_51 Прочитать целикомВ свой цитатник или сообщество! Шамиль Басаев был прав «Ваша великорусская мечта — сидя по горло в дерьме, затащить туда всех остальных. Это и есть Русизм.» Шамиль Басаев Удивител...
Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
newportcomua

Заместитель Рохлина А.Морозов предъявил обвинения Путину

Среда, 25 Июня 2014 г. 16:51 (ссылка)
newport.com.ua/vinnitsa_new...nu-686091/

Заместитель Рохлина А.Морозов предъявил обвинения Путину

putin_550_01 (550x397, 95Kb)
Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
слобожаночка

Шамиль Басаев был прав (точка зрения)

Воскресенье, 21 Апреля 2014 г. 01:43 (ссылка)

 



Фото:  портрет путина


Этот пост будет очень злым. По военному злым. Я скажу все, что уже накипело и льется через край. Слишком долго мы, украинцы, молчали. Старались не обидеть наших русских братьев. Но больше молчать не могу. Война развязывает язык получше водки.


«Ваша великорусская мечта — сидя по горло в дерьме,


затащить туда всех остальных. Это и есть Русизм.»


Шамиль Басаев


Читать далее...
Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
ДежаВю57

Девять лет назад День знаний в Беслане стал днем скорби

Воскресенье, 01 Сентября 2013 г. 10:39 (ссылка)


Женщины плачут во время траурного мероприятия в годовщину трагедии в Беслане на территории мемориала памяти жертв теракта 1 сентября 2004 года. © Антон Подгайко/РИА Новости

В 2004 году 1 сентября беда пришла в дома жителей Северной Осетии. Во дворе школы №1 в Беслане проходила торжественная линейка, когда к зданию подъехал накрытый тентом грузовик. Из него высыпали вооруженные люди и начали стрелять поверх голов детей и их родителей, сгоняя людей в школу.


Читать далее
Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
Пеласг

ПРАВДА О КАВКАЗЕ и кавказских народах.И как РУССКИЕ защищают свою жизнь,имущество и ЗЕМЛЮ.

Суббота, 02 Марта 2013 г. 19:48 (ссылка)

Глава 3 Война и месть

В 2001 году война перестала быть чеченской. Нам говорили, что война закончена, что чеченское сопротивление вырезано с корнем, а оно, как раковая опухоль, начало расползаться по телу России. Первым удар террористов приняло Ставрополье. Еще в конце 2000 года в Пятигорске произошло сразу три теракта – на железнодорожном вокзале, у городской администрации, на Верхнем рынке. Взорвалась бомба на Казачьем рынке Невинномысска. Погибло несколько человек, десятки были ранены. За годы безвластия в Чечне Ставрополье привыкло к вылазкам бандитов, отстаивающих какой-то бизнес или другие криминальные интересы. И поэтому в пятигорских терактах многие сначала увидели только криминальный след. И лишь когда судили двух неудавшихся чеченок-камикадзе, стало ясно, что между пятигорскими терактами и местью чеченцев за разрушенные бомбами дома есть прямая связь. В 2001 году произошли новые теракты в Минводах, унесшие жизни десятков людей. И это было только начало. Той весной в Минводах я поняла, какую ненависть испытывают чеченцы ко всем, кто жил рядом с ними и молча оправдывал войну. И тогда я впервые увидела страшную озлобленность тех, кому чеченские террористы мстили. Это было начало роста ксенофобии, которая сегодня привела к погромам в Кондопоге и Ставрополе.
06.03.2001. Могильники

Чеченцы ненавидят военных и готовы приписать им любые зверства. Военные ненавидят чеченцев и готовы мстить им за погибших товарищей. И те, и другие измучены взаимным недоверием.

Говорят, в Ханкале есть большая яма, накрытая брезентом и присыпанная землей, в которой содержат пленных. Во время боевых действий такие ямы действительно использовались как изоляторы. По словам сотрудника чеченского УБОПа, к которому неоднократно обращались чеченцы с жалобами на неправомерные действия военных, яма для пленных в Ханкале есть и сейчас.

– Забирают чеченцев, которых в чем-то подозревают, и держат там до тех пор, пока не проверят, – рассказывает убоповец. – Многие умирают там от побоев, потому что во время допросов их бьют и пытают. Я знаю сотрудника бывшей чеченской милиции, капитана, которого задержали на блокпосту по дороге в Грозный и увезли в Ханкалу. Ему повезло: родственники обратились к гантамировцам, и те договорились о его освобождении. Правда, когда его отпускали, пригрозили, что если что-нибудь расскажет – найдут и убьют.

Ханкалу я знаю очень хорошо: во время боевых действий многим журналистам пришлось жить на территории лагеря. Через весь лагерь ходили на взлетную площадку и часто видели то, что не следовало бы видеть. Как вели со взлетной площадки пленных из Комсомольского, мы тоже видели. И куда вели, видели. Тогда любой боец в Ханкале знал, где находятся ямы для пленных. Сейчас на этом месте палатки, где живут солдаты.

– Да вы что, думаете, что мы средневековыми методами действуем? – удивился начальник пресс-центра в Ханкале Сергей Артемов, когда я рассказала ему о найденных под Танги-Чу могильниках с трупами чеченцев. Он сказал, что военные не настолько опустились, чтобы позволять себе живьем закапывать людей. Пока шла война, действовали законы войны. А теперь другие законы.

– Да, таких могильников много, – подтвердил сотрудник военной прокуратуры в Ханкале. – Но когда шли бои с армией бандитов, трупы сваливали в одну яму, не хоронить же их. С нашими они поступали хуже.

Увидеть ямы для пленных, которые сегодня местные называют фильтрационными лагерями, мне так и не удалось. Проверить эту информацию практически невозможно – не станут же военные сами рассказывать о своей «неуставной» войне с местными. Правда, существование одного такого лагеря подтвердили сами сотрудники МВД: во время визита Владимира Рушайло в Грозный министру показали подземный изолятор временного содержания на территории комендатуры Заводского района. Журналистов, освещавших визит министра, в изолятор не пустили, заявив, что «ничего интересного, кроме избитых „духов“, там нет». Скорее всего, изолятор, показанный министру, был самым приличным. Такие изоляторы действительно есть при каждом РОВД, и возможно, что именно их чеченцы и называют фильтрационными лагерями.

Вообще о существовании фильтрационных лагерей в Чечне говорят много, особенно местные жители.

– Это подземные казематы, состоящие из нескольких помещений, – рассказывал чеченец Ахмед Джамаев, брат которого якобы побывал в таком лагере. – Живым оттуда, как правило, никто не выходит, потому что военные боятся, что об их зверствах узнают правозащитники.

Военные же говорят, что местные все время врут, потому что «боятся за своих родственников-боевиков» и надеются, что под давлением правозащитников военных из Чечни выведут.

– Они хуже боевиков, потому что выглядят хорошими, а на самом деле уничтожают наших мужчин, – говорила мне о военных жительница селения Аллерой Аминат. Ее муж пропал осенью прошлого года, и никаких известий о нем она не получала. В местной комендатуре обещали разобраться, но никаких объяснений женщине так и не дали. Аминат уверена, что ее муж не ушел к боевикам, а содержится в фильтрационном лагере, поэтому она ездила в Чернокозово, где находится единственный официальный следственный изолятор в республике. Вместе с другими женщинами, приехавшими узнать о судьбе своих мужей, она провела у входа в СИЗО две недели и ни с чем уехала домой.

Если раньше здесь говорили о том, что армия спасла республику от беззакония и произвола бандитов, а проколы военных списывались на сложность обстановки или неопытность, то теперь чеченцы, которые уже забыли о приговорах шариатских судов, о демонстрациях казней по телевизору и исчезновениях среди бела дня людей, виновниками всех бед считают именно военных. Потому что война затянулась, потому что, как говорила грозненская учительница Заира Махмудова, «надеялись на нормальную жизнь с работой, счастливыми детьми и спокойным сном, а получили голод, холод и страх». То же самое получили и военные.

Чеченцы верят разговорам о фильтрационных лагерях, и переубедить их невозможно. Они требуют вывести армию и предоставить защиту населения от бандитов чеченской милиции. Военные ненавидят чеченцев и готовы мстить.

– Кому? – спрашиваю я.

– «Чехам», – отвечают они.

– Люди устали, людей надо менять, – говорит начальник военного госпиталя в Моздоке полковник Сухомлинов. Измученных солдат и офицеров, прошедших всю войну, возвращают в Чечню, где гибли их друзья.

– Они подсознательно будут видеть здесь врагов, – утверждает полковник. – Поэтому ни о какой их созидательной деятельности здесь не может быть и речи.
27.03.2001. Взрыв

В Минеральных Водах на улице Советской вчера прощались сразу с двумя ее бывшими жительницами. 72-летняя Лидия Сагайдак погибла в первые секунды взрыва. Она находилась на молочном рынке, в нескольких метрах от машины со взрывчаткой. В маленьком дворе, в котором Лидия Григорьевна прожила всю свою жизнь, собрались все соседи.

Через квартал, в таком же маленьком солнечном дворе, прощались с медсестрой центральной районной больницы Любовью Черняховской.

– Ее весь город знал, – сказала старшая медсестра центральной районной больницы Ольга Новикова, – она была медсестрой высшей категории. В любое время врача могла заменить.

На центральное городское кладбище у подножия горы Змейка пришли несколько сотен человек. Все говорили, что любой из них мог оказаться на месте погибших. Говорили, что никто сегодня не чувствует себя в безопасности. Говорили тихо, будто боясь чего-то. Одна из женщин, прощаясь с погибшей, вдруг закричала:

– Да сколько же мы будем это терпеть! Нужно самим что-то делать с этими подонками! Четвертовать их надо!

– Правильно, – поддержали ее несколько человек, – только так с ними и надо бороться!

Остальные молчали. Старушка, стоявшая рядом со мной, сказала:

– Бог всех накажет.

Тех, кого должен наказать Бог, теперь в Ставрополье ищут все спецслужбы.

– Понаставили посты на каждом шагу, как будто теперь можно что-то изменить, – говорил очевидец теракта Сергей Акулов. – Раньше надо было думать. После взрыва в Пятигорске пять дней поохраняли и забыли. И сейчас то же самое будет. Никто ведь даже не обратил внимания, что машина со взрывчаткой стояла в месте, запрещенном для парковки.

Виктор Казанцев, прибывший в Минводы почти сразу же после взрыва, задал местной администрации и правоохранительным органам вполне обоснованный вопрос:

– Почему у рынка и на остановках разрешаете парковку машин? Сколько раз говорили, а все на одни и те же грабли наступаем!

Жители Минвод переживают сегодня то же, что москвичи после взрывов на Каширском шоссе и улице Гурьянова: теперь здесь боятся всех приезжих. Всюду на дорогах и перекрестках милиционеры проверяют документы кавказцев. При виде припаркованной пустой машины у женщин начинается истерика. Выстраиваются народные версии произошедшего:

– Чеченцы мстят за своих осужденных, за взрывы в Буйнакске и вообще за все, что сделали с Чечней.

– Я давно говорила, надо было стереть эту Чечню к чертовой матери, – говорит пожилая женщина в темном платке, – и уже давно забыли бы о терактах и хоронить близких перестали.

А Светлана Афанасьева, торговавшая в тот день на рынке, вспоминает, что торговцев было меньше, чем всегда.

– Торговали только русские, а все остальные, чеченцы например, на работу не пришли. Потом мы их спрашивали, почему не пришли. Так говорили, что заболел кто-то и все такое.

Античеченские настроения в городе с каждым днем все сильнее, растет и недовольство действиями властей, не предупредивших трагедию. Но у мэрии свой взгляд на произошедшее.

– Такое могло случиться в любом другом городе. К этому нельзя подготовиться, – говорит замглавы администрации города Александр Науменко. – Сотрудника милиции не поставишь на каждой улице. Примерно третья часть ставропольской милиции несет службу на блокпостах на границе с Чечней. В самом же Ставрополье милиции не хватает.

Пока город обсуждает обычное «кто виноват?» и «что делать?», в больницах борются за жизни тех, кто еще жив. Главный врач железнодорожной больницы Сергей Найденов считает: городские власти к теракту оказались не готовы, несмотря на то, что после взрыва на рынке в Пятигорске не прошло и года.
06.04.2001. Русские в Грозном

С каждым днем русских в Грозном становится все меньше. Оставшиеся в основном надеются на помощь чешской гуманитарной организации, которая время от времени выдает по 10 кг муки и 1 кг риса на семью. Но вот уже два месяца и такой помощи люди не получают да уже почти и не ждут. Ждут же в любой момент пули снайпера или просто прихода бандитов, которые вырезают всех – от грудных младенцев до стариков.

На улице Дмитрия Донского, прямо в центре Октябрьского района Грозного, живет Серафима Тимофеевна Гончарова. Лет ей 78, вместе с нею в полуразрушенном доме живет больной сын Валерий. За всю свою жизнь Серафима Тимофеевна ни разу не уезжала из Грозного, не уехала и в 1999 году, когда город бомбили.

Вместе с соседями Гончаровы два месяца провели в подвале многоэтажки, которая во время одной из бомбардировок обрушилась, и вход в подвал завалило плитами и битым кирпичом. От голода и холода на второй месяц в подвале умерли сразу трое стариков. Валерий Гончаров ослеп на один глаз, а еще через месяц, когда их, полуживых, наконец-то извлекли из подвала местные жители, перестал ходить: отказали ноги.

Гончаровы вернулись в старый дом, половина которого уцелела, но не осталось ни продуктов, ни ценных вещей, ни теплой одежды – все унесли мародеры. Когда идет дождь, старуха и инвалид прячутся в углу дома, где сравнительно тепло и сухо. Когда дождя нет, Серафима Тимофеевна надевает единственную в доме тужурку и идет к ближайшему блокпосту просить воды и хлеба. Иногда у нее не хватает сил для того, чтобы дойти до поста, тогда она садится на землю и ждет, пока поблизости не появится кто-нибудь в камуфляже. Обычно военные помогают ей дойти до блокпоста. Кроме того, Гончаровы получают один батон на два дня от Красного Креста.

Раньше получали гуманитарную помощь, но несколько месяцев назад в помощи им отказали, объяснив, что помощь – только для одиноких стариков и детей, а у Гончаровой есть 50-летний сын. Доказать, что сын нетрудоспособен, может только врач, но врачи в Грозном на дом к больным не приходят – не хватает сил на тех, кто в стационаре. Старухе остается надеяться только на военных:

– Когда супчик дадут, когда хлебца маленько, а то и просто воды, и то спасибо.

Когда она плачет, слезы теряются в морщинах, и их почти не заметно.

Омоновцы, к которым приходит Серафима Гончарова, говорят, что все равно помочь всем не могут.

– Сами порой живем на одних консервах. Раньше людей в городе было меньше, многие боялись на улицы выходить, – говорит боец ОМОНа Алексей. – Тем, кто к нам приходил, мы помогали, да и продуктов было больше. А теперь мы в Ханкале получаем продовольствие, так нам сразу условие: половину из полученного назад надо вернуть – ну за труды, в общем, «откат» продслужбе.

Сразу за блокпостом в полуразрушенной пятиэтажке живет пожилая чета Воробьевых. Они единственные в этом доме. Дыры в стенах залатали битым кирпичом, а некоторые просто заткнули мешками с песком, поставили печку-буржуйку и перестали открывать двери посторонним. Потому что за послевоенные месяцы в районе было убито несколько десятков русских. «Непосторонние» только омоновцы, которые изредка справляются, живы ли обитатели дома. Вот уже десять лет Воробьевы мечтают уехать из города, продать квартиру. Но квартира теперь ничего не стоит.

Сергей Воробьев говорит, что они «обречены умереть в этих развалинах» и что за все их страдания бог когда-нибудь накажет тех, кто виноват, но, наверное, это будет не скоро, а хотелось бы знать, что точно накажет.

На улице Богдана Хмельницкого в Ленинском районе Грозного русские семьи можно пересчитать по пальцам. Оксана Пыркина – мать троих детей, младшему нет еще года. Всю семью кормит 9-летний Альберт: собирает на рынке бутылки и просит милостыню. Без батона хлеба домой не возвращается: знает, что мать снова будет плакать, а младшие братья – просить еды.

Николай Лаврентьев вышел ко мне, приняв меня за представителя гуманитарной чешской организации. Он не понимает, почему грозненцам помогают только западные благотворители: а где же российские, разве Грозный уже не Россия?

– Вот потому и не помогают, что Россия, – сам себе тут же отвечает Николай Петрович.

– Забрали бы нас всех отсюда, – говорит Оксана Пыркина. – Мы согласны, чтоб нас хоть в товарном составе, как скот, только б увезли. Все равно куда, честное слово…

Недавно на соседней улице неизвестные убили двух русских женщин, в Ленинском районе вырезали целую семью, снайпер застрелил женщину, жившую в том же доме, что Оксана Пыркина, только потому, что у нее были светлые волосы. Каждый день люди, которые прячут русые волосы под платки, ждут, что следующая пуля – их.

– Говорят, что жизнь налаживается, – сказал Николай Петрович. – Так неправда это. Погибнем мы тут скоро.

30 июля 2001 года в минводах террорист захватил автобус. Я и фотокорреспондент Валерий Мельников вылетели из Москвы первым же рейсом. В Минводы мы попали к вечеру. Мост, на котором стоял автобус с заложниками, был оцеплен. Пока мы искали лазейки, уговаривая военных пропустить нас ближе к месту происшествия, террорист был убит снайперским выстрелом. Когда мы пробрались на мост, заложников уже эвакуировали. Труп террориста Эдиева, накрытый белой простыней с проступившими алыми пятнами, лежал на земле у автобуса. Милиционеры и медики из «скорых», оказавшиеся без дела, курили и над чем-то шутили. Тогда еще никто не знал, что за этим захватом заложников последуют более страшные, которые потрясут Россию.
02.08.2001. Минеральные Воды

Заложники, освобожденные спецгруппой «Альфа» в Минводах, смогли вернуться домой только к вчерашнему вечеру. На допросах и следственных экспериментах они провели почти столько же времени, сколько под прицелом автомата Саид-Султана Эдиева.

Весь вчерашний день бывших заложников продержали в Минводах. Утром покормили за счет администрации, но из номеров попросили. Люди стояли у гостиницы при 35-градусной жаре и просили, чтобы их отправили домой.

– Сначала следственный эксперимент, – сказали им сотрудники администрации, – потом вам отдадут вещи, оставленные в автобусе, и развезут по домам. Но если хотите, мы дадим транспорт, езжайте, только вещи вам потом отдадут.

Люди возмущались, но ехать домой без вещей никто не хотел.

Только после обеда пассажиров отвезли к месту происшествия для следственного эксперимента. До этого их еще раз допросил следователь, объяснив, что «вчерашние протоколы потеряли».

Подробности теракта в этот день выясняла и я. Автобус Невинномысск – Ставрополь отправлялся по своему маршруту в 6.45. Водитель проверял билеты, когда вошел последний пассажир, невысокий темноволосый мужчина, и закрыл за собой дверь.

– Я сидела впереди, у меня первое место было, – рассказывает одна из заложниц, Таисия Ивановна. – Как его увидела, сразу почувствовала недоброе. Он оглядел так всех поверх голов, а у самого в руках сверток какой-то. И прошел немного в салон. Я смотрю на соседа, парня молодого, и шепчу: «У него оружие!» Парень достал телефон, хотел позвонить, а тот вернулся. Достал автомат и говорит: «Всем сидеть, не двигаться! Вы – заложники. Я ничего вам не сделаю, вы мне не нужны. Просто сидите и не мешайте. Едем в Минводы». Громко так сказал. Или просто тихо в салоне было. Тут кто-то заплакал, а он выстрелил вверх и закричал: «Тихо!» Потом прошел в конец салона и еще раз выстрелил. Это он нас так успокаивал.

Водитель автобуса Борис Каракулин попытался отвлечь террориста—увидел, как по вокзалу забегали вооруженные милиционеры с рациями:

– Я думал, еще минут десять, и они его возьмут. Надо его отвлечь. И стал говорить ему про женщин и детей, а он понял, наверное, автомат мне к боку приставил и сказал: «Давай без разговоров, садись за руль и выезжай».

Из города автобус выехал в сопровождении машины милиции, что террориста почему-то успокоило. Он сказал заложникам, что называть его можно Асланом: «У меня нет политических требований, я просто хочу, чтобы отпустили моих друзей. Они ни капли крови не пролили, а им дали по 15 лет. Ваши жизни мне не нужны».

– Мы даже как-то успокоились, поверили, что он нас не тронет, – вспоминает студентка Марина, которая в этот день вместе с другом Виктором ехала в Ставрополь на практику. – Он такой спокойный был, совсем не похож на бандита. С ним даже шутить пытались, и он улыбался.

У водозабора, сразу за Невинномысском, Эдиев приказал шоферу остановиться. Вывел сидевшего в первых рядах Сергея Жукова и отправил за рацией к милиционерам. Его не было очень долго, и террорист занервничал. Отправил еще одного заложника вслед за Сергеем Жуковым. Вернулись оба, с рацией.

– Что-то Аслану не понравилось, он сказал Жукову, что тот сговорился с ментами, и автоматом стал водить из стороны в сторону, – рассказывает Борис Каракулин. – Очень страшное лицо у него было. Жуков ему говорит, они, мол, меня за твоего товарища приняли, отпускать не хотели, я же сам, говорит, в Чечне жил. Ну Аслан и успокоился вроде, только говорит ему: «Сигарет для меня возьми у ментов». Я думаю, зачем идти за сигаретами, брал же до сих пор у ребят в автобусе. А он автомат навел на парня. Один раз выстрелил в Жукова, а еще шесть пуль выпустил в воздух. И кричит в рацию: «Труп свой заберите!» Мы потом уже узнали, что он Жукову ногу прострелил, а тогда думали – убил парня.

Потом террорист выпустил несколько женщин с детьми и старушку. По рации сказал, что больше никого не выпустит, пока не будут выполнены его требования. Эдиев требовал освободить его товарищей и брата из тюрьмы, предоставить им шесть пулеметов, камуфляж, маскхалаты и вертолет. Милиционеры, с которыми переговаривался по рации Эдиев, обещали выполнить его требования в Минводах. До Минвод ехали без остановок.

– Чувствовалось, что он знает свое дело, что не новичок, – говорит старший лейтенант Дмитрий Шандров, возвращавшийся злополучным рейсом в Ставрополь из Новороссийска. – С оружием обращался мастерски, рожок быстро менял, за секунду, да и с рацией, видно, хорошо был знаком. Не дергался, спокойно себя вел. На шее у него висела самодельная бомба, он нам так и сказал – это пластит, если взорвется, никого в автобусе не останется. И сказал, что терять ему ничего, что он смертник. Еще у него была граната Ф-1, ее он потом применил.

В Минводах автобус остановился под мостом, ведущим в аэропорт, но через несколько минут террорист решил, что наблюдать за развитием событий лучше будет с моста, и приказал водителю въехать на него. Мост сразу же оцепили спецгруппы, прибывшие из Ставрополя, а в четырех точках – у аэропорта, в недостроенном доме и в частном секторе – рассадили снайперов. К месту захвата приехали Виктор Казанцев, губернатор Ставропольского края Александр Черногоров и начальник УФСБ края Петр Кондратьев. Они обсуждали, кто пойдет на переговоры с террористом и что делать дальше. Те, кто был в автобусе, о готовящейся операции ничего не знали. Вскоре к автобусу отправили альфовца, молодого мужчину в желтых очках.

– Я представитель администрации президента, давайте поговорим, – сказал он Эдиеву.

– Что-то я тебя ни разу не видел, – ответил террорист, пропуская «представителя президента».

– Ну, меня нечасто по телевизору показывают, – оправдывался представитель. – Фамилия моя Мишин. Я в такой ситуации впервые, очень волнуюсь.

И поправил свои съезжающие на нос желтые очки в тяжелой черной оправе.

– Он так удачно сыграл, что мы и правда поверили, что он боится, кто-то даже засмеялся, – вспоминают Марина и Виктор. – Это потом уже сказали, что в очках этих скрытая камера и он снимал террориста.

На помощь господину Мишину пришли пожилые пассажирки автобуса.

– И то правда, из администрации, видела я его по телевизору, – сказала одна из женщин. – Ты, милок, лучше скажи, когда пенсию нормальную давать нам начнут?

– И про «Курск» правду расскажи! – крикнул кто-то.

Эдиев «представителю» поверил и сказал, чтобы в автобус передали радио, но вести переговоры через Мишина отказался.

– Было очень жарко, нечем дышать, мы стояли всего полчаса, а многим уже стало плохо, – рассказывает 80-летний ветеран войны Василий Яструбенко. – Он видел, что мы долго не продержимся, и сказал Мишину, чтобы принесли воды и мороженое. Отправил его, а потом повыбивал стекла. Ему предложили для переговоров, кажется, Казанцева, но он показал на какого-то человека в штатском и сказал: «Вон того генерала».

Террорист не ошибся: Петр Кондратьев – настоящий генерал. Он вошел в автобус под дулом автомата и стал успокаивать бандита:

– Людей твоих уже вывезли, скоро будут здесь, вертолет готов, камуфляж сейчас принесут.

– И кроссовки еще, 43-го размера, с носками, – сказал Эдиев.

Генерал кивнул головой и предложил бандиту обмен: по трое заложников на одного отпущенного из тюрьмы. Но Эдиев не согласился:

– Троих обменяю на троих, остальных отпущу, когда сядем в вертолет.

Генерал снова кивнул. В автобус принесли радио, форму, продукты, воду и мороженое. Первым делом террорист переоделся в камуфляж, потом настроился на какую-то радиостанцию.

– Передавали последние новости про наш автобус, – вспоминает Таисия Ивановна. – Сначала говорили, что террористов трое, что пострадала девушка-заложница, в общем, врали. Кто-то в автобусе так и сказал: «Вот врут!» А потом передали, что автобус окружен «Альфой» и скоро начнется захват. Что с ним стало! Он сразу изменился, стал проверять свои бомбы, автомат. Потом сказал, что ему выбора не оставляют. Я думала: ну все, конец. Женщины стали просить: «Асланушка, не надо, не убивай нас».

Генерал Кондратьев тут же связался с террористом по рации:

– Не дури, никакой «Альфы» здесь нет, ты что, думаешь, мы людьми не дорожим?

– Где мои люди, где вертолет? – закричал Эдиев.

– Людей уже привезли, осталось немного, потерпи, – сказал генерал.

В это время в автобусе стало плохо молодой женщине. Ее муж Сергей сказал, что женщина беременна, и попросил Эдиева отпустить ее. Тот кивнул головой. Сергей довел жену до выхода и передал генералу Кондратьеву, а сам вернулся назад. – Аслан расслабился, он поверил Кондратьеву, это было заметно, даже автомат оставил в пустом кресле, – говорит Дмитрий Шандров. – Правда, взял Ф-1, выдернул чеку, а гранату положил в стакан. Сказал, что вариант верный, если стакан разобьется – взорвется и граната. И пошел курить с этой гранатой в руке.

Около часа ничего не происходило, и террорист снова занервничал. Долго вызывал генерала Кондратьева, но тот почему-то не отвечал. Тогда он крикнул Сергею, который только что вывел жену из автобуса:

– Эй ты, лысый, иди сюда, пойдешь к краю моста.

Сергей вышел под дулом автомата. Эдиев спустился на последнюю ступеньку и сказал:

– Сейчас я в тебя постреляю, тогда генерал быстро придет. И выстрелил два раза, но в воздух.

– Третий выстрел должен был быть настоящим, – вспоминает жена Сергея Ирина. – Сначала он держал автомат вверх дулом, а потом направил прямо на Сергея. Кто-то в автобусе сказал: «Сейчас он его грохнет». В это время раздались выстрелы, и я отключилась.

Первая снайперская пуля попала террористу в ногу, вторая угодила в живот. Растерявшегося Сергея кто-то толкнул на землю, и появившиеся словно из-под земли бойцы «Альфы» бросились к автобусу.

– Когда он вывел Сергея, я думал, он попугать решил, – говорит водитель Каракулин. – Потом слышу выстрелы и вижу: он, Аслан, вползает в автобус, рукой за живот держится. Матерится сильно и кричит: «Всем сидеть, взрываю автобус». И что-то делает со своей бомбой на груди. Тут в автобус полетели дымовые шашки, что-то взорвалось, я сквозь дым увидел, что у гаишника Андрея Урасько, что с нами ехал, нога в крови, и выпрыгнул из окна автобуса.

Когда террорист Эдиев, получивший две снайперские пули, вполз в автобус, через разбитые окна уже лезли спецназовцы. Они еще не знали, что террорист только один, поэтому толкали всех, кто был в автобусе, на пол, и выбивали из их рук любые предметы. В это время уже расстрелянного Эдиева, с разорванным животом (под ним взорвалась граната в стакане, так называемый «афганский колокольчик»), накрыли брезентовой накидкой и вынесли из автобуса. Только потом через окна и дверь стали выносить людей. «Скорая» сразу забрала семерых получивших осколочные ранения. Среди них – милиционер Урасько, он был ранен осколком в берцовую кость, 70-летний мужчина с ранениями плеча и ушибами ребер и Дмитрий Шандров с множественными осколочными ранениями голени и колена. На месте пришлось оказывать помощь пожилым женщинам и 80-летнему Яструбенко, который едва держался на ногах.

Через несколько минут освобожденных заложников отвезли в гостиницу «Кавказ», где их допросили следователи Ставропольской прокуратуры, которые пообещали, что утром все пассажиры злополучного рейса будут доставлены домой.

На мосту остались милиция, судмедэксперты и работники прокуратуры, которые около двух часов работали у тела Эдиева. Простые милиционеры смотрели на убитого издалека, ближе подойти не давали. Сообщили, что из Грозного привезли мать и дядю убитого, но к месту трагедии их не пустили.

– Завтра утром в морге увидят, опознают, – сказал судмедэксперт. – А то в таком виде его трудно узнать будет.

Но первым его узнал командир спецбатальона краевого УВД Виктор Гранкин:

– А ведь это он был тогда, в 1994 году.[2] Доллары из вертолета разбрасывал! Ведь ушел тогда, думали, никогда не встретимся. Так нет же, опять полез. Видно, есть Бог на свете.

– А если бы он взорвал гранату, сколько людей бы пострадало? Разве можно было так рисковать? – спросил кто-то из заложников, наблюдавших за происходящим, у милицейского начальства.

– Спасибо скажите, что живые все, – ответили ему. – В таких случаях без потерь, как правило, не обходится.

– Страшно было, – говорит старик Яструбенко. – Войну прошел, в концлагере был, мины под ногами взрывались, да не думал, что на старости такое увижу. Как палить стали да взрыв, я голову в колени зажал, уж не чаял дожить.

Старик чуть живой, но от госпитализации отказался:

– Старуха дома одна после инсульта, надо быстрее к ней ехать, а то уж узнала, наверное, про автобус.
03.10.2001. На зачистку

С утра в комендатуре Ленинского района Грозного военные готовились к спецоперации. Мы уговаривали командиров взять с собой и нас, журналистов. Командиры согласились не сразу, убедил их наш последний, достаточно наивный аргумент:

– Мы покажем и расскажем, как на самом деле проходит зачистка.

– Ладно, только держитесь возле бойцов, – разрешили нам. Пока командир спецгруппы инструктировал бойцов, майор по имени Саша рассказывал, что этой осенью минирование дорог и территории, по которой обычно передвигаются военные, усилилось в несколько раз. Последний раз Саша был в Грозном весной, тогда, по его словам, были только цветочки:

– Только сейчас мы поняли, что такое минная война.

Наконец дают команду к отправлению. Подразделение саперов на БТР и группа прикрытия на «Урале» уже на местах, ждут только нас. Лица у всех серьезные, кто-то проверяет автомат, кто-то, не стесняясь, целует нательный крест. Говорят, что теперь на каждую зачистку отправляются вот так, не зная, вернешься ли назад. На инструктаже командир поставил задачу, и теперь все знают, что в районе, в котором пройдет зачистка, на улице Жуковского, уже было три подрыва бронетехники. Мы забираемся на БТР, ребята протягивают нам руки, помогая устроиться. За секунду до выезда во двор комендатуры въезжает «уазик».

– Фээсбэшники приехали, – объясняют ребята, – значит, дело серьезное.

Майор ФСБ приказывает нам слезть с БТР, говорит, что на спецоперации журналисты не нужны. Мы в три голоса упрашиваем майора, но он, уже не слушая нас, уходит проверять готовность бойцов. Оператор НТВ успевает передать одному из бойцов цифровую камеру:

– Серега, сними, что успеешь.

О Сереге говорят, что он сапер от Бога. Однажды он пошел на разминирование в комнатных тапочках и обезвредил несколько мин.

Мы желаем ребятам удачной работы, и через минуту все они, саперы, спецназ и фээсбэшники, скрываются за воротами комендатуры.

Через 40 минут коменданту передают по рации, что БТР подорвался на фугасе.

– У нас один «двухсотый», пятеро «трехсотых», – хрипит кто-то в трубку. – В нас стреляют.

Еще через пару минут передают, что стрельба прекратилась.

Вскоре БТР и «Урал» возвращаются в комендатуру. На БТР – злые бойцы и еще не засохшая кровь, в грузовике – труп погибшего сапера. Раненых, а среди них оказался и наш знакомый Сергей, сразу же отправили в аэропорт.

Нам отдают камеру, запачканную кровью. Потрясенные бойцы собираются вокруг убитого. Он весь посечен осколками, и товарищи не узнают его лица.

– Он спиной ко мне сидел, спиной к спине, – всхлипывает без слез рыжий парнишка. – Он все на себя взял, все на себя…

Ребята рассказывают, что, проведя зачистку, обратно возвращались по той же дороге. Еще по дороге на задание кто-то обратил внимание на немолодого чеченца у большого дома из красного кирпича. Он сидел на табурете у ворот и улыбался.

– Когда мы ехали назад, на дороге у этого дома сработал фугас, – рассказывает командир спецгруппы. – Он был начинен гвоздями и болтами. Сразу после взрыва со стороны дома начался обстрел, мы тоже ответили огнем. Но стрельба быстро стихла, а когда мы бросились к дому, там было пусто.

Вместе с комендантом мы выезжаем на место взрыва. Здесь уже тихо, редкие прохожие говорят, что ничего не видели. Только одна женщина рассказывает, что взрыв слышала, что осколки залетели даже к ней во двор, а у нее дома был маленький ребенок. Большой дом из красного кирпича с изображенным на воротах долларом действительно пуст.

– Кто мог заминировать дорогу? – спрашиваем мы у женщины.

– Да они сами и подорвали, – спокойно отвечает она.

– Кто? – не понимаем мы.

– Федералы, – так же спокойно отвечает женщина.

– Подорвали сами себя! – мы с изумлением смотрим на женщину.

Женщина смущается и отводит глаза:

– А что, есть погибшие? Ну, тогда я не знаю.

В марте 2002 года в комендатуре Грозного мне рассказали о том, что из всех силовых подразделений, работающих в Чечне, лучшие результаты у чеченского ОМОНа. Я решила выяснить, как чеченцам удается работать лучше федеральных военнослужащих. В чеченский ОМОН меня доставил знакомый таксист. Омоновец с автоматом на воротах долго рассматривал мое журналистское удостоверение, потом связывался по рации с командиром, потом дотошно осматривал мой рюкзак.

– На себе ничего не несешь? – спросил он, глядя на мою куртку.

– Будете мою одежду проверять? – разозлилась я.

– А ты не ругайся, – примирительно сказал парень. – Я же тебя впервые вижу. Знаешь, что Масуда журналисты убили? А мы к своему командиру посторонних вообще не пускаем.

Парня звали Нурди. Потом я часто видела его в ОМОНе. Как-то даже встретила его после очередной спецоперации, уставшего и почерневшего от пыли.

– Носишь на себе килограммов тридцать, – сказал он, показывая на бронежилет, пояс с гранатами и оружие. – Когда все это снимаешь, кажется, что сейчас улетишь.

Это была самая серьезная жалоба, которую я услышала от чеченского мужчины.

Но в тот день Нурди с каменным лицом подвел меня к воротам и долго подозрительно смотрел вслед, пока его напарник вел меня к зданию. Они боготворили своего командира, и каждый готов был за него не раздумывая умереть. Кабинет командира находился на втором этаже. Меня не заставили ждать – дверь открылась, как только я постучала. На пороге стоял высокий худощавый мужчина в берете. Он, видимо, как раз выходил из кабинета и что-то говорил в свой Kenwood. Улыбнувшись мне и совершенно преобразившись, он исчез за дверью. Это был замкомандира ОМОНа Бувади Дахиев. Из-за стола встал второй – невысокий, симпатичный, с веселыми черными глазами мужчина лет сорока. – А что это за девочка и где она живет, – пропел он слова популярной песенки.

Так я познакомилась с командиром чеченского ОМОНа Мусой Газимагомадовым.

Уже через час беседы он стал совсем другим – серьезным и даже грустным. Его веселость и внешнее легкомыслие были защитой от новых людей, на самом же деле он каждый день осознавал весь трагизм жизни – своей и тех, за кого нес ответственность. Это я поняла не сразу, а спустя время – в тот день, когда 16 его бойцов погибли в подорванном террористами автобусе и он с черным лицом метался у воронки, выискивая следы тех, кто это сделал. Потом он и Бувади входили в 16 домов, где хоронили их бойцов. Хоронили в Урус-Мартане, в Гехи-Чу, в Науре и Комсомольском. Я заходила в дома вместе с Мусой и Бувади. Я никогда не забуду их лица. В те минуты они готовы были отдать все, чтобы оказаться на месте тех 16 убитых, а не в их осиротевших домах, перед глазами их матерей и жен.

Я провела много вечеров с Мусой и Бувади. Я доверяла им на все сто, и они мне тоже. Наверное, мне это льстило. Конечно, они часто надо мной подтрунивали – я не ела мясо и не пила водку, и они все время спрашивали меня, что я делаю на войне. Но мне кажется, за это они меня и уважали. И еще они уважали мою работу. Среди военных в Ханкале я никогда не встречала такого отношения. И я была очень благодарна за это своим чеченским друзьям. Когда мне негде было ночевать, я отправлялась в ОМОН – там для меня всегда находилась отдельная комната с диваном и спальный мешок. Однажды Муса после долгих уговоров даже взял меня на спецоперацию. Конечно, зря, потому что потом я долго мучила его вопросами о том, не жалко ли ему тех, кого он задерживает, и как жестокость может быть оправданной. В такие минуты он меня не понимал и ощетинивался, как еж.

– Значит, надо простить тех, кто ставит бомбы, разрывающие моих парней? – злился он.

Мы так и не пришли к согласию в этом вопросе, и я часто думала о том, что его вынужденная жестокость не приведет его к добру. После смерти своих омоновцев он заявил по телевизору, что объявляет кровную месть и что из каждого рода убийц он убьет лучшего. Меня тогда эти слова шокировали. «Значит, ты можешь убить невиновного только потому что он родственник убийцы?» – спрашивала я. «Что ты хочешь понять? – злился он. – Это война! И это чеченцы, а здесь другие законы! Здесь нельзя так, как вы привыкли там у себя в России!» Но все-таки, зная его, я была уверена, что он не станет убивать невинных людей просто ради мести. Объявить о ней – это был долг чеченского командира, за это его бойцы любили его и готовы были отдать за него жизнь. И он не мог сказать даже мне, что этот долг его тяготит.

В одну из последних наших встреч он взял гитару. В его кабинете, кроме меня и Бувади, находился еще мой коллега Вадим Речкалов и фотокор Костя Постников. Муса пел что-то очень грустное, а потом неожиданно подмигнул и запел свою любимую:

– А что это за девочка и где она живет, а вдруг она не курит, а вдруг она не пьет?

– Наверное, если я умру, то попаду в ад, – вдруг сказал он.

– А каким ты его представляешь? – спросил Вадим.

Муса помолчал и хитро улыбнулся.

– Не знаю каким, но вокруг меня 70 гурий, и все прекрасны.

В этом он был весь – ироничный, трагичный, трогательный, добрый и жестокий одновременно.

Он погиб в автокатастрофе, столкнувшись на трассе с грузовиком. Он ехал один в машине, ночью, из Грозного в Шелковскую. Его бойцы – те, кто еще жив, – так и не поверили в случайность этой смерти.

После смерти Мусы я ездила в ОМОН уже только к Бувади. Он поседел и стал как будто еще выше. Омоновцы хотели сделать командиром его, и какое-то время он исполнял обязанности командира, но он никогда не был человеком Кадырова и не скрывал своей нелюбви к нему, поэтому тот настоял на назначении командиром Руслана Алханова. Последнюю встречу с Бувади я запомнила почему-то очень хорошо. Мы сидели в его кабинете, беспрерывно говорила рация, а он смотрел на аквариум с разноцветными рыбками. Аквариум у него только что появился, и он, как ребенок, зачарованно рассматривал рыбок. Потом, не отводя глаз от воды, задумчиво сказал:

– Не знаю как насчет мяса, но есть рыб точно нельзя.

И этот человек стрелял в людей и жестоко мстил своим врагам.

Через год его убили в Ингушетии. Он был замкомандира, но, по сути, делал командирскую работу, потому что ОМОН всегда был на его стороне. В тот день в Ингушетии произошла перестрелка между омоновцами и группой боевиков, пытавшихся отбить своего задержанного товарища.

Погибло несколько человек, ингушская милиция оцепила место происшествия, и Бувади выехал разруливать ситуацию. Один из его друзей потом мне рассказывал, что приехал Бувади спустя два часа после перестрелки. Переговорив с чеченцами, Бувади отправился к ингушской милиции, и в это время в спину ему кто-то три раза выстрелил. На чеченской стороне в тот момент, кроме омоновцев, были сотрудники других подразделений чеченского МВД, называемые кадыровцами. Что это было – случайность, предательство или намеренное убийство человека, который никогда бы не смирился с культом Рамзана Кадырова, я не знаю.

Но после смерти Бувади я перестала ездить в Грозный. У меня там не осталось друзей.

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
Пеласг

ПРАВДА О КАВКАЗЕ и кавказских нарадах.И как РУССКИЕ защищают свою жизнь,имущество и ЗЕМЛЮ.

Пятница, 01 Марта 2013 г. 23:03 (ссылка)

То ли растяжка была установлена, то ли мина. Один парень был ранен в живот. Вызвали саперов. Зачищая дом, нашли несколько бомб.

С Розой я разговариваю на рынке. Он появился две недели назад. На прилавках хлеб, сыр, колбаса, фрукты и конфеты. Народу – не протолкнуться. Несколько женщин прямо на рынке жарят пирожки и тут же их продают. Чумазый мальчишка клянчит у продавщицы:

– Продай за рубль, у меня больше нет.

Омоновец, набивающий пакет пирожками, делится с пацаном:

– На, только фугасы нам не подкидывай.

Военные сидят под деревом, у мангалов с жарящимся шашлыком. Бутылка водки, сочное мясо, речь, пересыпанная шутками. Автоматы лежат рядом, на земле. Веселые парни в камуфляже.

– Опасность чувствуешь, – говорит омоновец Сергей, – но обычно это происходит вечером, в сумерках. Волки, они ведь по ночам воют.

Уверены федералы и в том, что на рынке им не продадут отравленный товар:

– Если что – в землю зароем! А потом, мы здесь постоянные клиенты. Правда, Ибрагим?

Хозяин закусочной Ибрагим Хайсулаев утвердительно кивает головой.

На своих шашлыках Ибрагим зарабатывает неплохо, до 500 рублей в день. В Грозном это большие деньги.

– Вот соберу денег и уеду к брату на Ставрополье, – мечтает Ибрагим.

В ожидании комендантской машины, которая должна была отвезти меня в Ханкалу, я решила пройтись по улице. Обычная улица. Ничем не хуже других.

Вдруг как из-под земли появляется рослый омоновец. Задыхается от мата:

– Ты что, совсем охренела? Тут растяжек до фига, потом собирай вас по частям. Вчера один тут тоже гулял, теперь реанимируют.

В конце апреля я полетела в Москву, во второй раз. Мой непосредственный начальник Саша Стукалин с ходу сказал:

– Идем к Васе, он тебя ждет. Кого называли Васей, я узнала только в кабинете главного редактора «Коммерсанта» Андрея Васильева. Он сидел, закинув ноги на стол, и я вдруг растерялась.

– Вот, Алленова, – представил меня Стукалин.

Васильев достал откуда-то из-за стола букет каких-то невероятных длинных роз и протянул со словами:

– В этом месяце вы не сходили с первой полосы.

Я вдруг подумала, что сейчас он предложит работать в штате редакции. Сколько бы проблем это решило! Но Васильев не предложил. Попасть в штат «Коммерсанта» всегда было делом нелегким. Он сказал, что надо писать дальше, что у меня способности, и уже должен был сказать «до свидания», и тут что-то со мной случилось. Впервые в жизни я почувствовала, что это такое – когда ты отчаянно не хочешь что-то говорить, но помимо своей воли говоришь – как падаешь в пропасть. И я сказала:

– Если вы не возьмете меня в штат, я больше не буду работать на «Коммерсантъ».

Васильев и Стукалин такого поворота не ожидали. У меня по лицу предательски поползли слезы. Я встала, понимая, что теперь-то действительно все кончилось, и направилась к двери. Но Васильев, как мне кажется, пожалел меня и сказал:

– Ну, подождите, Оля. Давайте обсудим все завтра, я вас в ресторан приглашаю.

В ресторан я опоздала на два с половиной часа. Не намеренно, конечно. Хотела купить что-то из одежды, но, проплутав по незнакомым шумным магазинам и не имея ни малейшего представления о том, что сейчас носят, в результате надела старую мини-юбку и футболку с владикавказского рынка и отправилась в клуб «Кино». Меня ждали Васильев, Стукалин и Ждакаев. Ни упреков, ни недовольства. Андрей, с бильярдным кием в руке, только и сказал, вполне добродушно:

– Теперь я понимаю, что на войне свои представления о времени.

Мы сидели в ресторане «Дориан Грэй», и за моей спиной все время стоял официант. Васильев сказал, что берет меня собкором в штат, и обещал добыть спутниковый телефон. Мы обсуждали, как работать дальше, и я понимала, что мечты сбываются. И еще я видела, что всем плевать на то, что я не читала модных журналов и не умела одеваться. Потому что здесь меня ценили за другое. И все же мне отчаянно хотелось назад, в уже пыльную от солнца Ханкалу, в грязные и душные железнодорожные вагоны, туда, где все было знакомо и понятно.

Со штатной ксивой и спутниковым телефоном стало еще легче работать. В ту весну я познакомилась с братьями Ямадаевыми, съездила в Ведено и Беной, пыталась найти Масхадова, общалась с полулегальными бывшими боевиками и переговорщиками, освобождавшими солдат в Чечне, жила в семье такого переговорщика в Старых Атагах, – селе, где не было ни одного военного, но куда приезжали боевики, у которых выкупали солдат, – и по-прежнему продолжала работать на базе в Ханкале.
03.05.2000. Братья Ямадаевы

В Гудермесском районе Чечни у федералов проблем намного меньше, чем в других частях республики. Недаром именно там находится ставка российского постпредства. Город и район относительно безопасны, потому что их контролируют вооруженные формирования братьев Ямадаевых – именно они являются там реальной силой и властью. В прошлую войну Ямадаевы яростно воевали с федералами, зато теперь стали их главными союзниками.

Шестеро братьев Ямадаевых уже десять лет контролируют Гудермесский район. Их знают все, их беспрепятственно пропускают на всех постах, перед ними открываются любые двери. С Ямадаевыми несколько раз встречался начальник Генштаба Анатолий Квашнин, не говоря уже о прочих генералах.

Они – представители одного из самых крупных и знатных тейпов Беноя и занимаются абсолютно всем: войной, бизнесом, политикой. За Ямадаевыми в Чечне реальная сила, реальная власть, реальные деньги.

Со старшим братом Халидом я беседовала в Гудермесе, где он пользуется непререкаемым авторитетом. Это невысокий энергичный человек. Он говорит, что раньше никогда не давал интервью.

– В прошлую войну вы воевали против федералов. Почему сейчас изменили свою позицию?

– Армия вела себя вызывающе. Ельцин и Грачев не считались с чеченским народом – Дудаев ведь сначала не заикался о независимости, его мечтой был союзный договор. Мы потеряли многих друзей и решили воевать. А потом поняли, чего стоит та свобода, которая была предоставлена нам на три года. Чеченский народ оказался в полурабском положении, без работы и зарплаты. Все, что у нас есть, – российское, турецкое, арабское. Чеченской осталась только земля, да и ту испоганили. И мы поняли: независимость – это утопия. Сейчас я уверен, что нужно жить с Россией. Только вместе мы сильнее. Воевать будем только в том случае, если Россия сама не захочет жить с Чечней. Опыт, оружие и люди у нас есть.

– Почему возникли разногласия с Масхадовым и Басаевым?

– Мы предлагали Масхадову уйти из Чечни в Турцию, потому что он слабый человек. Там у него был бы дворец и охрана. Идеальные условия по сравнению с теми, в которых он сейчас, – бегает, как лесник, по горам.

На это соглашалась и Кусама, его жена. Мы выгнали бы ваххабитов и договорились с центром. Но Масхадов отказался. Басаев же на конфликт напросился сам. В 1998 году в Гудермесе было до 3000 ваххабитов. И было бы больше, если бы их не остановили. Мы выгнали их из города и сожгли их дома. Шамиль пытался со мной договориться, а потом прислал письмо: «Выбирай – мир или война». Мы выбрали войну.

– Почему так не любите ваххабитов?

– А за что их любить? Мы жили по своим законам, а они хотели нам навязать свои. Это же бывшие наркоманы, отбросы. Нашли легкую дорогу в рай и ринулись по ней. Они ведь просто компенсировали ваххабизмом отсутствие собственного достоинства и гордости.

– Какие у вас отношения с полевыми командирами?

– Нормальные. Многие из них уже отказываются воевать. Все ждут, кого Путин назначит в Чечню. От этого зависит, закончится война или нет.

– Кого поддерживаете?

– Малика Сайдуллаева. Это грамотный бизнесмен и честный человек, на нем нет крови.

– Насколько затяжной будет война в горах?

– Если Путин сделает неправильную ставку, война будет долгой.

– Правильная ставка – это Сайдуллаев?

– Не знаю. Может быть, появится кто-то более способный. В любом случае, если народ будет доволен руководителем, Масхадов и Басаев лишатся поддержки населения. Зачем погибать русскому солдату, когда мы сами можем разобраться? Если право вести войну отдадут нам, то я подниму своих людей, и мы сами разберемся с Хаттабом. Но это должны быть регулярные чеченские формирования. От МВД до ФСБ. Подчиняющиеся центру, но работающие здесь, состоящие из местных чеченцев. А пока у меня в Гудермесе «бандформирования», потому что официально нас не признают.

– Вы действительно обеспечиваете безопасность Гудермесского района?

– В общем-то, да. Сколько раз нам предлагали уйти отсюда, деньги предлагали, но мы не уйдем, это наша земля. А пока мы здесь, боевики сюда не полезут.

– Как велики силы боевиков?

– У них достаточно сил. От масштабной операции их удерживает лишь то, что народ не с ними. Но если народ поддержит боевиков, они победят. Я знаю, что если 20 человек Басаева войдут сюда, то от федералов ничего не останется. Они обложились мешками с песком и думают, что это защита. Но если вдруг бой, они за этими мешками и останутся. У Масхадова и Басаева люди есть везде. И если какая-то операция начинается, они, как тараканы, выбегают из всех щелей и работают по полной программе.

– А с федералами у вас какие отношения?

– Сейчас происходят непонятные вещи. Когда войска входили в Чечню, люди радовались, что пришел конец беспределу. Но армия снова бомбит мирные села, причем такие, которые всегда были лояльны к России. И я не понимаю, зачем это делается. На всякий случай, что ли? А солдаты, которые пьют водку и по ночам обстреливают села? Вы видели их знамена? Алые, полосатые, махновские, с медведями, лисами, орлами. Разве это армия? Люди обижены, а Масхадову и Басаеву это выгодно.
* * *

Встреча с братом Халида, легендарным 27-летним Сулимом, происходила в доме Ямадаевых в высокогорном селении Беной. Я добиралась сюда полдня, и когда последний блокпост остался в Ножай-Юрте, стало ясно, что Беной на самом деле федералами не контролируется. В последнее время Сулим живет здесь постоянно. Его привезли сюда старшие братья, поскольку бывшему масхадовскому генералу угрожает опасность.

Известность он получил еще в прошлую войну. Тогда генерал Пуликовский предъявил 48-часовой ультиматум засевшим в Грозном боевикам, и все полевые командиры ушли. Остался лишь Басаев с немногочисленным отрядом. Он был обречен, но тут на помощь подоспел Сулим. После этого он стал лучшим другом Басаева, а Масхадов назначил его бригадным генералом и командующий Гудермесским гарнизоном. Сулим оставался в этой должности и в эту войну, но уже не воевал – без боя сдал Гудермес федералам. За это Басаев устроил на него настоящую охоту. Взорванный и обгоревший джип у дороги – свидетельство последнего покушения. Сулим говорит, что его бережет Аллах.

– Не знаю пока, для чего бережет, – говорит Сулим. – Гранатомет в прошлую войну разорвался у меня в руках, а я уцелел. Но если бы я знал, что война повторится, я бы тогда не воевал. Чего мы добились? Тогда мне казалось, что война освободительная, а сейчас я знаю, что это всего лишь борьба за власть и деньги.

– Почему вы решили сдать Гудермес, ведь Масхадов приказывал вам обороняться?

– Я перестал выполнять его приказы. Когда Басаев с арабами пошел в Дагестан, я предложил Масхадову перекрыть ваххабитам дорогу назад. Тогда бы их били федералы с одной стороны, а мы – с другой, и мы навсегда избавились бы от этой заразы. И войны не было бы. Но Масхадов боялся ваххабитов. В октябре, когда федералы окружили Гудермес, я еще оставался командующим гарнизоном и бригадным генералом. Я помню, ко мне пришли старики и сказали: «Сулим, не дай нам зимы без крыши над головой». И я пообещал. Я выводил боевиков из города, а федералов уговаривал не штурмовать Гудермес брат Джабраил, командир местного ополчения. Но когда мы уходили, нас стали бомбить и обстреливать. Я потерял 40 своих ребят. Это был ад, но мы не дали разрушить Гудермес. После этого ушли боевики и из соседних районов. Они говорили: «Раз Сулим ушел, то это неспроста».

– Насколько я знаю, с федералами у вас отношения стали портиться?

– У меня здесь, в Беное, 300 человек. У нас есть оружие, мы готовы к войне с ваххабитами. Но федералы легализовали только 40 человек из моего ополчения, остальных хотят разоружить. Пусть сначала поймают Басаева и Хаттаба, а потом нас разоружают. Мы здесь – реальная сила. Федералы ведь уйдут, и кто тогда защитит наше родовое село?

– Вы хотите новой войны?

– Нет, не хотим. Война к хорошему не приводит. К тому же я вообще не понимаю, что сейчас происходит. Три дня назад бомбили Беной, хотя здесь нет ни одного ваххабита. А между тем все прекрасно знают, что Арби Бараев находится в Ермоловке, недалеко от Урус-Мартана, в своем доме. Что Масхадов сейчас живет под Аллероем, возле Гудермеса, а Басаев и Хаттаб – под Сержень-Юртом. Почему их не бомбят и не уничтожают? У нас был хороший план: поставить под ружье несколько тысяч чеченцев, объявить ультиматум арабам. И мы бы с ними разобрались. Но федералы на это не пошли.
31.05.2000. Ведено

В день, когда я приехала в Ведено, там кого-то хоронили. Во дворе большого дома, мимо которого мы проезжали, сидело много женщин. Мужчины собрались за воротами, ожесточенно о чем-то споря.

– Не Шамиля хоронят? – в шутку спросил офицер комендантской роты.

– Не дождетесь, – хмуро бросил кто-то из чеченцев.

Русских здесь не любят. Это заметно сразу. Женщина в черном платке плюет вслед нашему БТР, а мальчик лет семи, стоящий на обочине, проводит пальцем поперек шеи. Рядом с ним – тележка, доверху набитая неразорвавшимися минами и гильзами из-под снарядов.

Солдаты из комендантской роты, сопровождающие меня, спрашивают, когда закончится война.

– Надоело, хочется домой, – говорит солдат Андрей Алексеев. – Здесь даже есть нечего: одна сечка да заплесневелый хлеб… После той засады на пермяков мы думали, нас домой отправят, но и мы остались, и пермский ОМОН стоит здесь же.

Из Ведено месяц назад вывели четыре полка, которые освобождали село, и теперь здесь остались комендантская рота, временный отдел внутренних дел да небольшие группы десанта на сопках.

– Местных ополченцев и то больше, чем нас, не говоря уже о боевиках, – говорят комендантские.

Ополченцами здесь называют бойцов отдельного горнострелкового батальона, сформированного по приказу Игоря Сергеева и подчиняющегося непосредственно Минобороны. Лидером батальона считается московский бизнесмен Супьян Тарамов, говорящий, что пришел защищать родное село от боевиков. Батальон получил от Минобороны оружие, «Уралы», а бойцам пообещали не только зарплату, но и «боевые».

Как Тарамову удалось переплюнуть самого Бислана Гантамирова, объяснил комендант Веденского района Иван Васильев:

– Вообще-то это самый сложный район в Чечне. Здесь каждый день минируют дороги, устраивают засады, обстреливают вертолеты. Но когда мы привлекли к сопровождению наших колонн чеченцев, и обстрелов стало меньше, и минирований. В своих-то стрелять никто не хочет. Потому – у них кровная месть.

В горнострелковом батальоне 560 человек. Примерно половина из них в прошлую войну были на стороне Басаева.

– В этот раз отказались воевать, – говорит командир батальона Беслан Загаев. – Устали, да и смысла нет. Но в Ведено по крайней мере 40 семей поддерживают Шамиля.

Загаев уверен, что Басаев жив:

– Я знаю точно, и здесь это знают все.

В Ведено мне удалось встретиться с родственником Басаева. Ибрагим говорит, что они из одного рода – Белгатой. В прошлую кампанию были вместе, теперь по разные стороны. Врагами друг друга не считают.

– Пусть Шамиль воюет, – говорит Ибрагим, – а я своих друзей терять больше не хочу. Но федералы сами провоцируют нас. Вчера моих родственников забрали какие-то военные. Погрузили в вертолет и увезли. Где они, не знаю. Неделю назад во время артобстрела погибли четверо из роты Загаева. А недавно ко мне во двор залетела ракета. Наверное, они хотят, чтобы и мы ушли в горы.

Обстрелы вызывают панику у местных. Но федералы попадают в село случайно. Артиллерия обстреливает с одной сопки другую, где могут быть боевики. Некоторые снаряды не долетают до цели и попадают в расположенное между сопками Ведено.

Здание комендатуры находится в крепости, построенной еще в XIX веке для защиты от нападений имама Шамиля. Правда, первоначальный вид сохранил только каменный забор. Остальное достраивалось уже в середине этого века. Эта крепость для местных тоже символична. Мужчина на площади перед комендатурой говорит:

– Тогда прятались от Шамиля и теперь прячутся от Шамиля, только от другого.

Комендант Васильев уверяет меня, что военные ни от кого не прячутся:

– У нас достаточно сил, чтобы сдерживать боевиков и охранять район.

Видимо, чтобы доказать это, комендант везет меня к дому Басаева, точнее, к месту, где был его дом.

Огромный дворец из итальянского кирпича еще два месяца назад красовался здесь, не тронутый ни ракетами, ни снарядами федералов. Сейчас на его месте груды битого кирпича и бетона.

После освобождения села в доме Басаева разместилась комендатура. А когда сюда привезли первых журналистов, кто-то обстрелял дом из автомата. Раненый солдат из комендантской роты умер прямо в вертолете, который забрал из Ведено репортеров. После этого, то ли в отместку, то ли просто для того, чтобы уничтожить «символ прежней власти», дом Басаева взорвали тротилом.

Зато в Ведено сохранился дом «черного араба» Хаттаба, который, как выяснилось из разговоров с местными жителями, не пользуется здесь особой поддержкой. Его жилье уже занял местный «авторитет» Ваха Разуев, разъезжающий на темно-синем джипе.

Разуев полчаса доказывал, что не боится Хаттаба и, если тот вернется, разберется с ним:

– Эти арабы – не наши. Их никто сюда не звал. Они пришли сами, понастроили здесь дома на лучших участках, спровоцировали войну и, когда здесь стали бомбить федералы, ушли на свои горные базы. За что я должен их поддерживать?

За домом Хаттаба большая равнина. Местные жители когда-то сеяли здесь пшеницу. Теперь здесь пастбище. Двое седых стариков, опираясь на посохи, сетуют на то, что люди останутся без хлеба. Пасти коров на склонах им запрещают федералы, опасающиеся, что за стадом к позициям могут подойти боевики:

– Вот и пасем скот прямо здесь, а сеять негде.

В глазах пастухов какая-то отрешенность, то ли от старости, то ли от сознания обреченности.

– Красивая земля, – говорит один из них, – но такая несчастная.
20.06.2000. Тетя Люба

За полгода, проведенные в Чечне, мне не раз приходилось сталкиваться с людьми, судьба которых, или, точнее, благосостояние, так или иначе зависели от войны.

Военные, продающие водку, или свои камуфляжи, или новую обувь, только что полученную со склада, или оружие. Чеченцы, занимающиеся частным извозом. Один такой всегда у меня на примете: если нужно попасть туда, куда военным доступ ограничен, нахожу своего знакомого «таксиста»: доставит в любую точку Чечни. Правда, и плата будет немалой.

На войне за это уже давно никого не осуждают. «Каждый выживает, как может», – говорят здесь. Каждый ждет, что кончится война и он сможет заняться чем-то другим.

А Любовь Дмитриевна Осмаева боится думать о том, что будет после войны.

Я знаю ее несколько месяцев и не перестаю поражаться, как этой пожилой русской женщине удалось сохранить доброе отношение к жизни. Тетя Люба работает проводницей в железнодорожном составе, который знают все российские журналисты, работающие сейчас в Чечне. Его уже окрестили «поездом в никуда». Поезд – это десять вагонов на территории военного лагеря. Здесь живут офицеры военной автоинспекции, связисты, контрактники, возвращающиеся с гор на пару дней для отдыха. Два вагона отведены для прессы. Монтаж, запись, надиктовка текстов, передача материалов по телефонам в агентства и редакции – все происходит здесь.

И каждый раз, приезжая в Ханкалу, я стараюсь попасть в вагон к тете Любе.

– Давай, давай, хоть чаю выпей, – заставляет она меня.

Я только что вернулась из Ведено, голова раскалывается, и кажется, что надо мной все еще крутятся лопасти МИ-8. Через час – пресс-конференция командующего. Хочется спать, но тетя Люба отпаивает меня чаем с какими-то душистыми травами, рассказывая, что вот и клубника поспела, и черешня скоро пойдет, и лето такое хорошее, прямо как в прошлом году… И усталость как-то незаметно проходит.

Так тетя Люба действует не только на меня. Помню, как-то к ней приходил молодой солдат – снайпер, приехавший из Шатойского района в реабилитационный центр в Ханкалу. Но в центре его почти не видели. Его «реабилитационной мамой» стала тетя Люба.

– Страшно стрелять в человека, сынок? – спрашивала тетя Люба.

– Да не очень, – отвечал парень.

А перед возвращением в часть отвел в сторону и сказал:

– Спасибо, мать. Душа отошла.

А Саше Харченко из ИТАР-ТАСС тетя Люба подарила прозвище. Саша обычно передавал информацию в Москву, громко зачитывая названия населенных пунктов и знаки препинания. Однажды войдя в вагон и не увидев привычного постояльца, тетя Люба спросила:

– Ну, где этот ваш «Точка-абзац»?

После этого Сашу только так и звали.

В поезде все знают историю тети Любы. 15 лет проработала она проводником на железной дороге и маршрут Грозный – Москва знает наизусть. Жила в Грозном с дочкой. Муж-чеченец бросил семью через год после свадьбы. Тетя Люба до сих пор не знает почему:

– Наверное, потому, что я русская. В Грозном уже тогда смешанные браки осуждались.

Первая война пощадила маленькую семью, остался целым дом. Но в августе 1997 года боевики вновь зашли в город, и начались бомбежки.

– По ночам дочь просыпалась и плакала. Жаловалась, что голова болит, – вспоминает тетя Люба. – В доме однажды разбилось оконное стекло от обстрела, и я долго не могла успокоить дочку.

Через три месяца девочка, учившаяся на первом курсе профтехучилища, умерла.

– Очень болит голова, – сказала она перед смертью.

Врачи поставили диагноз: «обширное кровоизлияние в мозг».

Тетя Люба похоронила дочку и снова вышла на работу. А в 1999 году – новая война. Дом разбомбили, железную дорогу закрыли. Два месяца тетя Люба просидела в подвале, а в декабре вышла из города через открытый федералами коридор. В Ростове, в управлении СКЖД, ее временно взяли на работу и предложили обслуживать поезд в Ханкале. А через пять месяцев прислали в Ханкалу штатного сотрудника. Вот тогда тетя Люба и обратилась к генералу Трошеву, подкараулив его на территории лагеря.

– Мне жить негде, а меня отзывают, – торопливо и сбивчиво объясняла она генералу. – Я же на улице осталась.

Трошев обнадежил: «Поможем» – и велел кому-то из офицеров взять тетю Любу на заметку. Но, видимо, что-то там не получилось, и работу тете Любе не дали. И еще почти месяц обивала она пороги всевозможных начальников, один из которых все же поверил, что ей обещал помочь сам Трошев. Так тетя Люба снова оказалась в Ханкале.

Пока идет война, у нее есть крыша над головой и талоны на питание, которыми с ней делятся военные и повара. Она по-прежнему выслушивает исповеди вернувшихся с гор военных, заваривает чай и разносит его по вагону. Она – наша армейская мама.
11.07.2000. Как я искала Масхадова

– Кого военные ищут в Чечне и не могут найти, хотя каждый чеченец знает, где он находится? – задал вопрос-загадку седой чеченец в Гудермесе. И сам же ответил: – Масхадова.

То, что Масхадов со своими людьми находится попеременно в Ножай-Юртовском и Веденском районах, в Чечне ни для кого не секрет. Но высокогорные районы Чечни тем и хороши для боевиков, что позволяют надежно укрыться в ущельях, пещерах и развалинах. Это я и сказала старику-чеченцу. И услышала в ответ:

– Военные тоже знают, где он находится. Но не хотят его убивать. Потому что им нужна война. Знают же, где Хамбиев, но не трогают.

Дом Магомеда Хамбиева, масхадовского министра обороны и командующего Ножай-Юртовским фронтом, в Гудермесе покажет любой житель. Сам Хамбиев здесь по понятным причинам не живет, хотя иногда наезжает по каким-то своим делам. Чеченцы говорят, что Хамбиев постоянно живет в Беное. А в чеченском РУБОПе утверждают, что ничего об этом не знают.

– Но в Гудермесе любой скажет вам, что он в Беное, – пытаюсь разговорить непроницаемого замначальника РУБОПа по имени Салман. – Почему же его не ищете?

– Будет команда, найдем, – наконец отвечает Салман.

Мне все-таки очень хотелось узнать, есть Хамбиев в Беное или нет. А может, там же и Масхадов? И вместе со съемочной группой ТВ-6 я отправилась в Беной.

Едем с Русланом – чеченцем, который живет в Беное и гарантирует нам безопасность:

– Со мной никто не тронет, разве что федеральный снаряд.

Час на «уазике» по серпантину, и вот уже Ножай-Юртовский район. На соседних сопках – село Центорой, хорошо видны белые и темно-красные домики.

– Вон в том доме две недели назад жил Масхадов, – рассказывает Руслан. – Федералы окружили микрорайон, вертолеты пошли, но в этот дом и не стреляли. Говорят, по рации слышали: «Вижу цель». И ответ: «Не трогать!» Потом уже, когда Масхадов покинул дом и село, сюда вошел спецназ, но опять же дом Масхадова не тронули. А соседний дом, где жил один из командиров Басаева, обшмонали, но ничего не нашли.

Я вспомнила историю, рассказанную знакомым майором еще в феврале.

– Мы получили разведданные о том, что группа Масхадова находится в селении Ялхой-Мокх. Окружили село, приготовились к бою. В бинокль я даже видел людей в темной униформе, человек 30. Я смотрю на командира – чего он ждет? А он переговаривается по рации с кем-то. И говорит: «Отставить, захвата не будет». А сам не смотрит на нас. Потом говорит: «Ну, не мой приказ, мужики, сверху». Так мы и ушли ни с чем.

Останавливаемся в каком-то селе. Руслан переходит дорогу к домам, где, присев на корточки, сидят чеченцы. Спрашивает у них по-чеченски о Масхадове.

– Был дня три назад, – по-русски отвечает один из мужчин. – Проезжал тут. В Центорой, наверное…

Беной – одно из красивейших мест горной Чечни. Из мансарды дома Руслана хорошо видна дорога на Дарго и граница с Дагестаном. Солнце, уже скрывшееся за горами, еще освещает небо над перевалом, а ниже, к ущельям и подножиям гор, подбираются туман и темнота.

Со стороны села к дому подходят люди. Это местные ополченцы, прежде охранявшие Сулима Ямадаева, а сегодня – штатные военнослужащие бенойской роты. Теперь они подчиняются Минобороны России, которое выдало им автоматы, снайперские винтовки, БРДМ[1] и автотранспорт.

Два дня назад ополченцы сняли на дороге в Беной 12 фугасов. Свалили фугасы в кучу у мечети, а в мечеть созвали народ. Командир ополчения Самади Дадашев сказал людям:

– Если еще один фугас найдем, будем расстреливать. Свое село разрушить мы не дадим.

А на следующий день мимо поста ополченцев проехал Магомед Хамбиев на белых «жигулях». Ополченцы открыли огонь. Хамбиев выскочил из машины, закричав:

– Вы стреляете в своего министра обороны!

На что ополченцы, смеясь, ответили:

– Наш министр обороны – Сергеев!

Но огонь прекратили.

Вечером Хамбиев отправился к местным старейшинам.

– Что же вы против своих идете? – спросил он у стариков.

– Мы хотим мира, Магомед, – ответили старики. – Скоро осень. Если опять начнут бомбить наши села, мы останемся без домов и умрем голодной смертью.

Эту историю рассказали мне бенойцы. В тот же день мы отправились к добротному темно-коричневому дому Хамбиева, постучались в ворота. Открыл угрюмый малый, по виду охранник.

– Мы к Хамбиеву.

– Нет его.

– Скажите, что журналисты пришли. Может быть, он какое-то заявление хочет сделать.

Охранник исчез, заперев дверь. Примерно через полчаса дверь снова заскрипела и мы услышали прежнее: «Нет его».

Вечером в доме у Руслана снова были гости. Они пришли посмотреть на «людей с большой земли», как шутя назвал нас Самади Дадашев. Они спрашивали, когда закончится война, и будут ли судить Масхадова, и почему назначили Кадырова, разве он такой влиятельный в Москве? Вот здесь, например, никто не хотел, чтобы он пришел к власти, ведь он был с Масхадовым, а теперь с русскими, а с кем будет завтра?..

Утром ополченцы вызвались нас проводить.

– Вы сюда не приезжайте одни, – сказал на прощание Самади. – Скоро здесь будет снова война. Старики говорят, что чувствуют. А Масхадова искать не надо. Его уже давно никто не ищет. Он в любое время может уйти в Грузию или Ингушетию. Просто не хочет пока – он же президентом себя считает. И люди считают его президентом, пока он в Чечне.
22.07.2000. Шамиль

Вчера в Чечне был день имама Шамиля. Не то чтобы его отмечали, но о нем помнили. Мирные чеченцы говорят, что день имама Шамиля – плохая дата, она символизирует смерть и разрушение. Но в том доме, где я в тот день оказалась, о Шамиле говорили очень много. Может быть, потому, что это было интересно мне, – не знаю.

В тот день гости приходили к хозяину с утра. Мужчины заходили, приветствовали друг друга объятиями, садились за стол, пили чай и обсуждали главные темы: хотят ли русские войны и специально ли они стравили Кадырова и Гантамирова. Сошлись на том, что «хотят» и что «специально». Помянули добрым словом обоих Шамилей – старого и нового: «Имам Шамиль доказал, что усмирить чеченцев нельзя. 25 лет воевал и заставил русских бояться себя и уважать». Правда, соглашались не все: «Шамиль все равно сдался, а сколько чеченцев погибло?» Но по поводу нынешнего Шамиля мнения едины: «Басаев шел по стопам имама и потому был непобедим. Но русские тоже не дураки: пустили легенду, что он потерял ногу, и удача от него отвернулась».

Резюме подводит хозяин:

– Они непобедимы, пока народ верит в их непобедимость. Как только народ начинает сомневаться, лидеры погибают. Хаттабу, например, почему до сих пор так везет? А потому, что он доказал преданность исламу и традициям.

– Да, – подхватывает гость, которого зовут Иса (говорят, он воевал в отряде Хаттаба). – Хаттаб, например, совершенно не выносит присутствия женщин. Увидел в отряде женщину-врача – закрыл глаза руками и закричал, чтобы ее убрали. Вот это истинный моджахед! Амир все установления Корана соблюдает, и его слову можно верить. Жаль только, что не чеченец.

Иса говорит, что братья Ахмадовы и Цагараевы хуже, чем Хаттаб, потому что воюют не за идею, а за деньги.

– Это не моджахеды, это падаль. Воруют и убивают людей просто так. А настоящие моджахеды борются за идею.

Гости считают, что умрет идея – умрет и сопротивление. Мол, именно поэтому Хаттаб под страхом смерти запретил своим людям говорить с кем-либо о ранении Басаева.

– Приходили люди из Азербайджана, говорят, что Шамилю совсем плохо, – рассказывает один старик (здесь все считают, что Басаев скрывается где-то в Азербайджане). – Если Шамиль умрет, то один араб ничего не сделает. Он людям не нужен.

Затем хозяин, видимо специально для меня, говорит на хорошем русском языке:

– Русским никогда не победить этот народ. Раздавят, но не победят. Потому что за нами правда. – Потом достает из шкафа книгу Льва Толстого, открывает повесть «Хаджи Мурат» и читает отрывок о разрушенном русскими солдатами селе: «Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми».

– Жаль только, что ничему они так и не научились, – говорят гости. Старик закрывает книгу и поднимает глаза к небу.

Летом 2000 года я заболела. Это было что-то нервное, я приехала в Москву и поняла, что война заполнила всю мою жизнь. Я не понимала, как люди живут вне этой войны. Не понимала, зачем они ходят в магазины, театры, почему смеются, читают журналы, смотрят сериалы – ведь настоящая жизнь не здесь – ТАМ!

Я дважды упала в обморок в метро. Врачи, которых прислала редакция, прописывали транквилизаторы, и я спала. Это продолжалось больше месяца. А потом я как-то проснулась и поняла, что если сейчас не вернусь назад, в Чечню, то пропаду. Я вдруг поняла, почему меня туда тянет. Там я была нужна. Там я чувствовала себя востребованной, и я понимала, что делаю какое-то важное дело. Пусть порой коряво и необъективно, но я писала историю этой войны. И в другой жизни в те дни мне не было места.
29.08.2000. Дом престарелых

В Чечне есть люди, которые не знают, что идет война. Бомбежки и обстрелы, эвакуация и возвращение в Грозный, голод и потеря близких, – все это для них только фрагменты непрерывного страдания, в котором проходит их жизнь.

Услышав о том, что Дом престарелых, инвалидов и психохроников, эвакуированный зимой из Грозного, вновь возвратили в грозненский поселок Катаяма, я сначала не поверила. Сразу вспомнилось, как много говорили о подвиге врачей, вывозивших зимой из блокированного города немощных стариков и инвалидов – казалось, навсегда.

Оказалось, их действительно вернули в Грозный. Я приехала в Катаяму утром. Во дворе частично разрушенного дома пожилые женщины разводили костер, и несколько постоянных обитателей грели руки у огня.

Девушка с наивным взглядом и постаревшим лицом играла пустым флаконом из-под духов. Мака останется ребенком уже навсегда: у нее врожденная олигофрения. 18 декабря ее и всех остальных жильцов дома вывезли из Грозного на трех автобусах. Перед этим туда пришли боевики и сказали директору, чтобы вывозил больных: «Скоро начнется штурм». Директор и медсестры выносили больных буквально на себе, грузили в автобусы и бежали за следующими. Сидевшие в автобусе смотрели на забитую боевиками улицу, на черные дула автоматов и пулеметов и плакали: они не хотели уезжать.

Обитателей дома престарелых и инвалидов на перевале уже ждала старшая медсестра Зина Тавгиреева. Она договорилась о том, чтобы им дали места в палаточном городке для беженцев. Но автобусы по чьему-то приказу отправились в другой палаточный городок, в Ингушетию. Два дня они провели в лагере, а потом их увезли в Троицкое, в дом для детей-психоневротиков. Там их стали распределять: часть отправили в психоневрологический дом-интернат в Пседахе, остальных – в подобные учреждения в Астраханской и Вологодской областях. При этом не старались сохранить семейные пары, которые больные составили, находясь в грозненском доме престарелых и инвалидов: из 17 пар, проживших долгие годы вместе, не сохранилось ни одной. Из Троицкого начались побеги.

Полгода прожили грозненцы в Ингушетии. А потом им сказали, что возвращают их назад. – Узнав, что наш почти сохранившийся дом престарелых и инвалидов в Грозном хотят отобрать под какие-то нужды, мы принялись обивать пороги министерства социальной защиты Чеченской республики, – рассказывают директор дома престарелых и инвалидов Алхазур Тавгиреев и его жена Зина. – Они связались с Ингушетией, и наших стариков позволили вывезти.

Так директор и старшая медсестра спасли дом престарелых от посягательств администрации и военных. 25 пациентов, оставшихся после расселения инвалидов по спецучреждениям России, погрузили в автобусы и привезли в разрушенный Грозный. Стариков и инвалидов, разумеется, никто не спросил, хотят ли они уезжать из неуютной, но мирной Ингушетии в родной, но опасный Грозный.

Так или иначе, а они прибыли на старое место, и там началась их новая жизнь. Каждое утро во дворе разводят костер, и женщины (из тех, кто еще хоть что-то может делать) готовят пищу для всех. Каждый день здесь ждут помощи от властей и, когда получают какие-то продукты от мэрии, очень радуются тому, что их не забыли. Обитатели большого белого дома медленно передвигаются по двору, а когда где-то рядом раздаются автоматные очереди, привычно втягивают голову в плечи и прячутся в доме. – Почему вы решили, что их нужно вернуть сюда, ведь здесь нет ни условий, ни покоя? – спросила я у Алхазура Тавгиреева, внутренне уже осуждая директора за то, как он распорядился судьбами 25 беспомощных людей.

– А вы спросите у них сами, хотели они вернуться или нет, – спокойно ответил директор.

Я не смогла поговорить со всеми, потому что не все меня понимали. Седой мужчина сидел в черном от копоти полуразрушенном коридоре и смотрел прямо перед собой. Невозможно было отвлечь его от чего-то увиденного им в черном проеме стены. Другой, сидя на старой ржавой кровати, все время улыбался. А вот третий, Вовка Амхадов, инвалид 1-й группы, точно хотел вернуться. Это он постоянно теребил Тавгиреева за руку, выпрашивая машину, чтобы уехать в Грозный. Он бродит по двору, счастливо улыбаясь, и просит меня привезти ему телевизор. А еще Вовка просит почтовый ящик, чтобы было куда кидать письма. Спросите его: кому он пишет письма? Вовка ответит вам, таинственно улыбаясь: – Хозяйку свою хочу вернуть.

«Хозяйку», Ларису Василихину, гражданскую жену Вовки, страдающую легкой формой олигофрении, из Ингушетии увезли в спецдиспансер в Липецке. А Вовку не взяли, потому что Вовка – не олигофрен, а просто инвалид. У него в результате родовой травмы искривлены ноги, и он с трудом передвигается на костылях. Лариса, единственная радость Вовки, уезжая, плакала и просила его приехать за ней. Но приехать Вовка не может, поэтому и ждет почтового ящика, в который можно будет бросать письма.

Большой двухэтажный дом в Катаяме почти пустой – заселен только первый этаж, кое-как приведенный в божеский вид. Опустевшему второму этажу хранит верность единственный постоялец этого дома Вячеслав Иванович Баклашов. Его слегка взлохмаченную седую голову в черном проеме окна можно видеть изо дня в день. Баклашов не уходит из своей комнаты, где он жил с женой Натальей 14 лет.

– Вдруг вернется, – говорит он, растерянно и почти безнадежно улыбаясь.

Наталью Грицкевич из Ингушетии увезли в Астраханский психоневрологический дом-интернат, и Баклашов сбежал из Троицкого на следующий день. Под пулями, когда все, кто мог, выходили из Грозного, Баклашов вернулся в дом престарелых. Боевики, видевшие отъезд инвалидов, Баклашова жалели и кормили, пока он сидел в подвале во время бомбежек. Через месяц Вячеслав Иванович не выдержал: захотелось увидеть жену. В Ингушетии ему дали билет как беженцу, и он отправился в Астрахань.

– Там степи да камыши, – рассказывает Баклашов. – А больные живут в каких-то бараках сталинских. Там, кажется, зона была. Страшно. Но мне все равно было, я с ней хотел жить.

Долгие хождения Баклашова в местный департамент соцзащиты не пропали даром – Баклашову разрешили поселиться с женой. Но психиатр в интернате сказал настойчивому супругу:

– Будешь жить в одном бараке, она – в другом, а вместе вам нельзя.

И Баклашов уехал домой. Когда расставался с женой, оба плакали: наверное, понимали, что вряд ли еще увидятся. Наталья кричала и просила отпустить ее с мужем. Не отпустили.

Вячеслав Иванович смотрит на меня налитыми слезами глазами:

– Помогите забрать Наталью, не дают мне ее. Она же и не больная вовсе, только слегка не в себе. Она тут медсестрам все время помогала, ей больных доверяли.

А вот Вячеслав Иванович – больной. У него постоянно ноют суставы. Диагноз – облитерирующий эндартериит, или, проще говоря, сужение сосудов и омертвение конечностей. Одну ногу ему уже ампутировали. Медсестра Зина говорит, что тоска по жене сведет его в могилу.

Вот так и живут здесь, в грозненском доме престарелых, инвалидов и психохроников: ждут близких, нуждаются в помощи, боятся выстрелов и не спрашивают, за что им такая участь. Просто по-прежнему пытаются выжить.
07.09.2000. «Предатель»

Муса Ахмадов, чеченец, спас жизни десятков российских милиционеров, предупредив их о готовящемся нападении боевиков. За это ваххабиты попытались его взорвать. Как сложится дальнейшая судьба Мусы, неизвестно: спасенные им милиционеры вернулись домой, и защищать 12-летнего Мусу больше некому.

Муса Ахмадов родился и вырос в высокогорном селении. Когда началась война, родители, боясь бомбежек, которым и сегодня подвергаются горные районы Чечни, отправили ребенка к тетке, в Гудермес. Там, думали они, мальчик будет в безопасности.

А в июле в Аргуне и Гудермесе начались теракты. Сначала аргунский взрыв унес жизни 26 омоновцев из Челябинска, потом по пять-шесть человек стали регулярно погибать на гудермесских блокпостах. В конце июля неизвестный камикадзе за рулем «КамАЗа» направился в расположение отряда московской милиции и части внутренних войск. Пытавшегося помешать ему сержанта чеченского ГИБДД водитель застрелил прямо на дороге. Эту смерть видел Муса, все время издалека наблюдавший за интересной и загадочной жизнью военных. Сообразив, куда едет «КамАЗ», мальчишка со всех ног бросился в отряд московской милиции с криками: «Вас едут убивать!» Военные выставили заслон, приготовились к бою. Появившийся «КамАЗ» был расстрелян после двух предупредительных очередей за 40 метров до въезда на территорию части. Водитель погиб, успев перед смертью привести в действие взрывное устройство. От взрыва погибли двое милиционеров, еще пятеро были ранены. Пострадало и несколько чеченцев, живших неподалеку. Но, если бы не предупреждение Мусы, жертв было бы много больше. – В «КамАЗе» было около тонны тротила, – рассказал командир сводного отряда московской милиции Олег Кудряшов. – Если бы он успел въехать на территорию части и там взорвался, мы не досчитались бы нескольких десятков своих ребят.

За спасение русских Муса заплатил страшную цену. Какой-то мужчина, встретив мальчика недалеко от теткиного дома, дал Мусе симпатичную электронную игрушку, которая взорвалась в его руках через несколько минут. Больше месяца пролежал Муса в гудермесской больнице. Врачи сохранили ему два пальца правой руки, а от контузии он оправится не скоро. До сих пор, рассказывая о том, что произошло с ним месяц назад, он заикается и сильно щурит глаза.

Для милиционеров же Муса стал родным. Они забрали его из больницы и на всеобщем построении вручили мальчишке наградные «командирские» часы с гравировкой: «Мусе за проявленные мужество и отвагу от московской милиции». С этими часами Муса не расставался несколько дней, пока тетка не посоветовала спрятать их «подальше от чужих глаз». Сверстники и соседи считают Мусу предателем, и родственники по-прежнему опасаются за его жизнь, несмотря на то что «предателей дважды не карают» (так было написано в записке, которую на днях получил Муса).

Пока милиционеры были в Гудермесе, Муса был счастлив. Каждый день он приходил к ним, участвовал в построении, ел вместе с военными и иногда ездил на учения. Кормили его с ложки, потому что пользоваться изуродованной рукой Муса пока не может. Когда милиционеры спрашивали его, не хотел бы он поехать в Москву, у Мусы загорались глаза. Торопясь, на плохом русском он отвечал, что, конечно, хочет в Москву, в большой город, хочет такую форму…

– Ребенок не просто спас моих солдат, – говорит Кудряшов. – Он изменил их мировоззрение, они по-другому стали относиться к чеченцам. Мы, конечно, не такие добрые, как кажется Мусе, но он помог нам посмотреть другими глазами на его родину и на людей, которые здесь живут…

Милиционеры с радостью взяли бы Мусу с собой, ведь он стал почти сыном полка, он даже мог бы учиться в суворовском училище, говорят милиционеры, но у Мусы есть родители, и забрать его из Чечни никто не может. И оставаться в Чечне ему тоже невозможно – родные боятся отпускать его даже в школу.

И вот теперь сводный отряд московской милиции уехал из Гудермеса. Муса остался один – среди тех, кто считает его предателем.

Зима 2000 года, начавшаяся в ноябре, для грозненцев была самой тяжелой. Многие не знали, переживут ли ее вообще. Я ездила по городу и с каждым днем понимала все больше, что и этот город, и его обитатели никому не нужны. Официально уже было объявлено, что война закончена, со времени бомбежек прошло чуть меньше года, но люди по-прежнему жили в подвалах, потому что им больше негде было жить. Я познакомилась с мужественной женщиной Петрой Прохаской – чешкой, которая открыла в Грозном детский дом для сирот и помогала старикам, живущим в подвалах, водой и продуктами. Общаясь с ней, хотелось плакать. Я не понимала, почему в моей стране нет таких людей, как Петра. Почему государству нет дела до замерзающих, голодных людей, дома которых оно разбомбило?

Я никогда не забуду Петру. Она прожила в Грозном больше года и спасла много людей. Но вскоре вынуждена была оттуда уехать – российский МИД не выдал ей аккредитацию, а фактически лишил права находиться в Чечне и помогать людям. В нашей стране это стало традицией – подозревать в шпионаже иностранцев, занимающихся благотворительностью.
18.11.2000. Крысы

Безжизненные руины по обе стороны главной улицы Мира. Все как зимой прошлого года, только тогда здесь непрерывно гремели взрывы, а сейчас лишь редкие автоматные очереди нарушают тишину.

В разрушенные дома постепенно возвращается жизнь. Правда, свидетельствует об этом пока только пленка, которой горожане затянули окна, спасаясь от холода: застеклить их почти всем не по карману. Да и зачем, если завтра, может быть, снова война? Люди все еще не верят, что мир возвращается на их землю. Первый вопрос, который они задают приезжим: уйдут ли федералы? Одни спрашивают с надеждой, другие – со страхом. Но те и другие понимают: если федералы уйдут, окна останутся застекленными недолго.

На рынках есть все – от продуктовых наборов, которые Красный Крест передает в Грозный, до полиэтиленовой пленки и одеял (из того же Красного Креста). Покупатели, естественно, обсуждают, кто и как делит гуманитарную помощь. Это здесь самая актуальная проблема. Грозненцы говорят, что живут только благодаря западным правозащитным организациям, которые выделяют растительное масло, муку и крупу – ровно столько, чтобы горожане не умерли с голоду. Еще добрым словом поминают на рынке какую-то Петру: она по городу ездит, ищет по подвалам больных и немощных и подкармливает их.

Разыскать Петру не составило большого труда: почти все грозненцы знают, что иностранка живет в частном доме в центре – рядом с детским домом, который она сама же и создала. Телохранитель с автоматом преграждает дорогу, но Петра машет рукой: «Пропусти». Худенькая, русоволосая, в длинной юбке, очень похожая на чеченских женщин. Только много курит. Петра Прохаска – журналистка, в Грозный она ездила и в прошлую войну, и в эту. И, как многие журналисты, втянулась. Хотя сама Петра не считает себя искательницей приключений:

– Просто после всех этих несчастий, хоть и чужих, невозможно вернуться в нормальную жизнь и забыть об этом. С этим нельзя жить там, в Москве, и все время думать, что здесь кто-то умирает, а ты мог бы ему помочь.

Уже пять месяцев Петра вместе со своим телохранителем Русланом разыскивает больных и одиноких. Их у нее более 700 – стариков, которым она привозит продукты и одежду. Деньги на эту миссию выделяет чешская гуманитарная организация «Человек в беде», а еще католическая Charitas International. Но все представители этих организаций – в Назрани, а Петра в Грозном. Мы с ней долго говорим о предстоящей зиме, и я вижу, как ее мучает сознание невозможности помочь всем; она курит и сбивчиво объясняет:

– Понимаешь, в эту зиму им будет еще хуже, чем в прошлую… Ты знаешь, что было в прошлую? Так сейчас вообще голод будет, все запасы съедены, а летом они ничего не выращивали, потому что всюду мины. А того, что мы даем, все равно на всех не хватает, и кто-то голодает. Тем, кто в подвалах, очень плохо.

В подвале пятиэтажного дома на Трудовой улице шесть жильцов. Я стучу в металлическую дверь, на которой нацарапано «Здесь живут люди», и в дверном проеме появляется старушечье лицо. Она сослепу называет меня Петрой и говорит, что кончилась питьевая вода. Идти за водой некому, потому что все обитатели подвала – старики, а самодельная водокачка – в соседнем микрорайоне.

В подвале душно и темно. Пахнет соляркой: в большой печке-буржуйке потрескивают дрова, дрова сырые, и их обливают соляркой, чтобы разжечь. Иногда привозят уголь. Тогда старики выкраивают из своих пенсий деньги, чтобы запастись топливом на зиму. 70-летний Эмир Джанаралиев живет здесь с женой и сыном. Сыну всего двенадцать, он поздний и единственный. Мальчик постоянно болеет, а у родителей нет денег на лекарства. Каждый раз, рассказывая о сыне, Эмир начинает плакать.

В этом подвале жили боевики, от них остались двухъярусные кровати и деревянные столбики, подпирающие потолок, чтобы не рухнул. Когда боевики ушли, шестеро стариков из подвала соседнего дома перебрались сюда. Здесь теплее. Но от бетонных стен и пола все равно идет холод.

– В прошлую зиму было очень холодно, – вспоминает Эмир. – Все болели. И этой зимой будет так.

Если в микрорайон дадут газ, жильцы этого подвала переберутся в чью-нибудь пустую квартиру. С собой они возьмут буржуйку и будут жить все вместе. Потому что привыкли, потому что вместе не так страшно, когда где-то рядом начинают стрелять, да и теплее вместе. В квартире днем будет светло, а они так устали от темноты. О квартире они мечтают каждый вечер, хотя знают, что эту зиму им, наверное, все же предстоит провести здесь. Все обитатели подвала кашляют. Возможно, это туберкулез. Грозненские власти говорят, что зимой туберкулезников может стать вдвое больше, хотя подсчитать, сколько уже сегодня в чеченской столице больных, невозможно.

– Вот вчера получили «гуманитарку», – рассказывает Полина Нестеровна Тимофеева. – 10 кг муки, 900 г гороха, полкило сахара и пачку мыла. Это на месяц. Это чехи помогают. А за водой пойдем на речку, она тут рядом. Прожить вообще-то можно. Детей вот только жалко.

В подвал входит еще одна женщина. – Что, опять комиссия? Сколько вы будете сюда ходить, музей вам тут, что ли? Лучше бы воды привезли…

Валентина Колногузенко живет одна в подвале соседнего дома. Оставив разбомбленную квартиру, на которую работали 20 лет, всю прошлую зиму они с мужем и дочерью прожили в этом подвале. И мужа и дочь забрали боевики еще в декабре, с тех пор о них ничего не слышно. Но Валентина Ивановна трепетно относится к своему темному и холодному жилищу, потому что оно остается последним связующим звеном между ней и родными людьми:

– Они сюда обязательно вернутся. Их скоро освободят, и они вернутся.

Подвальные жители много говорят о компенсациях за жилье – будут ли их выплачивать, сколько и кому.

– Я бы давно уехала, – говорит Полина Нестеровна, – да куда ж ехать, если даже избушку себе не смогу купить? Я с мужем работала на заводе почти 40 лет, у нас двухкомнатная была в центре. Теперь я одна осталась. Мы в МЧС обращались, а они нам говорят: если с домом престарелых не уедете из города, вас тут всех поубивают. А я не хочу в дом престарелых, у меня своя квартира была.

Полина Нестеровна плачет.

В администрации Ленинского района я надеялась увидеть главу администрации Ибрагима Ясуева.

– Ибрагим теперь глава в Заводском районе, – сообщил мне чеченец-охранник. – Сюда новый назначен. Но тоже наш.

Под «нашим» понимается гантамировский. В администрацию входили какие-то люди, кутавшиеся в старые пальто и плащи, потиравшие озябшие руки, оставались кого-то ждать. Все они, увидев меня, начинали жаловаться, что на улице теплее, чем в домах, и что зимой все умрут от холода.

– У нас уже давно так холодно, – рассказал заместитель главы администрации Муса Алаудинов. —

Отопления нет, света тоже. Люди приспосабливаются как могут: в пятиэтажках взрезают центральное отопление, ставят котлы и подводят тепло. Некоторые прямо в квартиры буржуйки ставят. Пожаров не боятся. Заходишь – стены черные, дышать нечем. А что им скажешь, если холодно?

– А что за здание появилось в центре, у рынка? – поинтересовалась я.

– «Грозэнерго». Чубайс своих в обиду не дает. Это, кстати, единственное отреставрированное здание в городе.

На это нарядное светло-коричневое здание грозненцы не любят смотреть. Оно напоминает им о той жизни, которую у них отняли и которую уже не вернуть. Мимо идет старик в дырявом пальто, под которым видна грязная тельняшка.

– Настроили тут дворцов, фашисты проклятые, – машет кому-то костылем дед и долго ругается.

Самое теплое место в городе – центральный рынок в Ленинском районе. Здесь прямо на улице жарят шашлыки и варят борщ. Здесь всегда много людей. Постоянные покупатели – военные из соседних комендатур и омоновцы с блокпостов. Говорят, здесь часто появляется и известный террорист Магомед Цагараев, именно ему приписывают последние пять убийств военнослужащих на этом рынке. Военные стараются ходить группами, держа руки на автоматах. Женщины у торговых лотков подшучивают над ними:

– Вы, наверное, и во сне с автоматами не расстаетесь?

Ребята хмуро отвечают:

– Вот вернемся домой, там будем спать как люди.

Обедаю вместе с военными из комендатуры Ленинского района, которые готовы рассказать что угодно, лишь бы поговорить: жадно расспрашивают, началась ли война в Израиле, кто прошел на выборах в США, арестовали Гусинского или нет и что вообще делается в мире. Женщина, которая подает на стол, вдруг говорит:

– Этот Израиль у всех на слуху, весь мир считает, сколько там погибло – один, двое, четверо. Тут целый народ вымирает, и никому дела нет. У нас каждый день гибнут втрое больше.

Военные возражают, мол, здесь война бесконечная, уже всем надоела, и вообще сами вы виноваты, что допустили, а там все только начинается, это же интересно. Женщина смотрит недобрым взглядом и уходит к печке.

После шести вечера из города практически невозможно выехать. Блокпосты официально закрывают после 20.00, но все знают: с наступлением сумерек проезд через блокпосты опасен, можно запросто угодить под автоматную очередь. Жизнь в городе замирает.

Поздно вечером в доме у гантамировца Рамзана, где нам посоветовали заночевать, собралось несколько человек. Зажгли керосиновую лампу, растопили печь. У дома напротив, там, где ходят охранники гантамировского квартала, горят газовые факелы. Такие факелы сейчас ставят у многих домов, чтобы освещать территорию. Это придает городу зловещий средневековый вид.

– Город брошен на произвол судьбы, – говорит вдруг Муса Алаудинов. – Администрация Кадырова до сих пор не переехала из Гудермеса. Ждут, когда им условия в Грозном создадут. А город умирает второй раз.

Эти люди были беззаветно преданы Гантамирову, оттесненному Кадыровым. Они теряли власть и не хотели с этим мириться.

Ночью по дому ходили большие крысы, пришлось зажечь керосинку, несмотря на то что хозяин советовал потушить свет: в городе еще много снайперов, а гантамировский квартал давно под прицелом.

– На мышей и крыс тут все жалуются, – сказал наутро Рамзан. – Люди говорят, что к новой войне. Это, конечно, суеверие. Просто дома долго пустыми стояли, много мусора было после бомбежек, вот они и завелись. А кошки в городе – большая редкость. Одних собаки поели, другие ушли, когда бомбежки начались.

К крысам здесь давно привыкли. Даже к жутким историям о том, что крысы ночью отгрызают уши и носы маленьким детям, привыкли. Я пообещала Рамзану, что в следующий раз привезу ему кошку, на что он, засмеявшись, ответил:

– Так она отсюда сбежит!
3.10.2000. Ненависть

Год назад российские войска пересекли чеченскую границу и начали победоносное продвижение вглубь территории республики.

Сегодня генералы заявляют, что свою задачу выполнили: основные силы противника разгромлены, осталось добить небольшие банды. Однако именно сейчас можно с уверенностью констатировать, что война в Чечне проиграна морально: горная часть республики по-прежнему остается черной дырой, где скрываются бандиты, а мирные чеченцы уже вряд ли снова поверят в освободительные цели военных.

Начало второй чеченской кампании протекало на мощном патриотическом запале. Я помню, какие разговоры ходили тогда в армии: генералы повторяли, что в этот раз доведут войну до конца и никто не сможет остановить их; простые солдаты говорили, что «нужно уничтожать бандитов, которые взрывают наши дома»; контрактники уверяли, что в Чечню приехали, чтобы защищать свои семьи и дома от бандитского произвола.

Армия быстро продвигалась вперед. Даже тяжелые бои под Бамутом и Урус-Мартаном не сломили патриотический настрой, а заявления руководителей страны о том, что бандитов нужно «мочить в сортире», вообще вызывали восторг у бойцов. Удалось даже мобилизовать бывших сотрудников чеченских правоохранительных органов, которые под руководством бывшего мэра Грозного Бислана Гантамирова вошли в ополчение, помогавшее федералам освобождать территорию республики.

Перелом наступил где-то в конце зимы, когда практически вся территория республики была занята федеральными войсками, а в тылу началась партизанская война. Гибель подмосковного ОМОНа в пригороде Грозного, разгром омоновцев в Веденском районе, а потом – под Сержень-Юртом показали, что к ней федералы не готовы. Началось списывание потерь и перекладывание вины за потери: армейские генералы обвиняли МВД в халатности, а генералы МВД обвиняли армейцев в отсутствии поддержки. Тогда-то солдаты, с боями прошедшие через всю республику и не понимающие, почему по-прежнему гибнут их сослуживцы, впервые заговорили о том, что эта война, как и прошлая, стала результатом какой-то грязной политической игры. Хасавюртовский мир и нападения на колонны федералов стали обсуждаться больше и чаще, нежели взорванные дома в Буйнакске, Москве и Волгодонске. Это было началом поражения армии в Чечне.

Российская общественность, вслед за западной, все больше внимания стала уделять нарушениям прав человека в Чечне, которые порой носили просто вопиющий характер. Многочисленные свидетельства о массовых зачистках и обстрелах мирных сел, в результате которых погибали невинные, заставили российское руководство искать более приемлемые пути борьбы с террористами. Была создана чеченская милиция, на которую теперь можно было списывать ошибки федералов и нескоординированными действиями которой объясняли невозможность задержания известных полевых командиров. Милицию расформировывали, заново создавали, реформировали, и это вело в ряды противников российской власти в Чечне не только тех, кто мстил за невинно погибших, но и самих милиционеров.

– Раз не доверяют даже милиции, которая бок о бок шла с русскими против ваххабитов, значит, русские не хотят мира, – говорили в Чечне.

Сейчас простые чеченцы убеждены: русским нужна эта война. Все, что происходит сегодня в Чечне, – подрывы, обстрелы федеральных колонн, жестокие убийства военнослужащих, пророссийски настроенных чеченцев и целых семей русских – все это местные объясняют действиями федералов, которые «боятся, что им перестанут платить боевые». Местным, считающим боевиков героями, сражающимися за свободу, уже не объяснишь, для чего были введены войска. Впрочем, об этом уже не помнят и сами федералы, привыкшие к вечной угрозе своей жизни, ненависти со стороны чеченцев и отвечающие им тем же.
31.10.2000. О чем поют солдаты?



Ползет мой «броник», весь в пыли,
И цель близка, вон там, вдали,
Стоит моя бригада.
Еще чуть-чуть, еще рывок,
Запекся кровью мой висок,
И старшина прострелен в бок,
Но мы не дались гадам.

Когда я слушала эту песню в военном лагере в Ханкале, я решила, что поющие ребята, конечно же, испытали все, о чем поется: так надрывно и яростно исполнял ее солдат по прозвищу Жук. Но оказалось, что в серьезных переделках эти ребята еще не успели побывать – они только месяц как приехали в Чечню. А песня написана давно, после расстрела колонны пермского ОМОНа.

Многие песни напоминают «афганские» – те же «басурманские», чуждые названия. Только там – Кандагар, а здесь – Ведено. Грозный тоже воспринимается как чужой город, хотя и поют про него «мой»:



…Прощай, мой Грозный, навсегда,
Я не вернусь уже сюда,
Но и тебя я никогда уж не забуду.

Солдатам, 19-летним мальчикам из российской глубинки, Чечня кажется каким-то зловеще-чужим государством:



Здесь, на этой земле, на могилах не ставят
крестов.
Здесь под рокот винтов «грузом 200» летят пацаны.
Кто в Моздок, кто в Ростов.

Однажды на моих глазах солдат из Веденской комендантской роты, разговаривая с матерью по моему спутниковому телефону, очень убедительно врал:

– Да в Москве я, мама, ну где же еще. Все у меня нормально, питаюсь, служу, скоро домой. Не-е, в Чечню не посылают, да ты не бойся, меня не пошлют, мне командир сказал.

И объяснил:

– С ума же сойдет, если узнает.
Глава 3 Война и месть - See more at: http://www.chechen.org/index.php?newsid=210#sthash.zBhVi5tQ.dpuf

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
Пеласг

ПРАВДА О КАВКАЗЕ и кавказских нарадах.И как РУССКИЕ защищают свою жизнь,имущество и ЗЕМЛЮ.

Пятница, 01 Марта 2013 г. 17:11 (ссылка)

Чечня рядом Война глазами женщины. Ольга Аленова

Категория: Библиотека | автор: mairbek | 9 June 2009 | Просмотров: 7601

Чечня рядом. Война глазами женщины

- Чечня рядом. Война глазами женщины (Библиотека Коммерсантъ)

Чечня рядом. Война глазами женщины: feed_id: 2942 pattern_id: 317 format: 2 book_author: Ольга Аленова book_name: Чечня рядом. Война глазами женщины - Ольга Аленова




Автор выражает благодарность Павлу Шеремету за неоценимую поддержку, без которой эта книга не была бы написана.


Всем, кто не выжил, посвящается

Предисловие автора

В Ханкале душный вечер, красное солнце садится за горизонт, в облаке мутной желтой пыли навстречу мне, урча и подрагивая мощным телом, движется БТР. На броне нацарапано «Ниссан», а чуть ниже – «черти». Семеро «чертей» в видавших виды камуфляжах улыбаются мне. Их лица черны от копоти. Я даже не вижу улыбок на этих черных лицах, а скорее чувствую их. Гремят взрывы. На горизонте, за Ханкалой, видны кровавые отсветы: который месяц мощным пламенем горят нефтяные скважины, и никто не в силах успокоить растревоженную землю. Медленно, вразвалочку, к железнодорожным составам, где мы живем, идет парень в камуфляже и тихо поет. «Если ты можешь, сделай белой мою тень». Я с трудом вспоминаю, откуда это – из какой-то другой жизни. Теперь я не только чувствую тоску – я ее вижу. Этого контрактника похоронили в прошлую войну. На родине ему поставили памятник. А он выжил. Он ходил к своему памятнику неделю или месяц, точно не помню. А потом пошел в военкомат и подписал контракт. Я думала, он сумасшедший. А он просто не может жить в другой жизни.

Утром на площадке у медсанбата опять загружают «двухсотых». Троих. Темные полиэтиленовые мешки под ярким солнцем. Священник, который работает и спит в морге, выходит, смотрит скорбными глазами, дотрагивается до креста на тельняшке.

На взлетку садится борт, он сейчас полетит «на большую землю». Туда, где люди живут так, будто «двухсотых» не существует. Этот борт ждут давно – на взлетной площадке много людей, и всем им нужно «на большую землю» – кому-то в отпуск, кому-то в госпиталь, кому-то за провизией и водкой. С бортами здесь проблема – можно просидеть в ожидании сутки, а то и двое. Контрактники-дембеля, толкаясь и матерясь, лезут в первый приземляющийся борт. Диспетчер кричит осипшим голосом: – Куда прешь, там «двухсотые» полетят!

Командир экипажа машет рукой: «Пятерых возьму». У вертолета давка. Каждый хочет оказаться в числе счастливчиков. А чуть поодаль на носилках в полиэтилене ждут своей очереди «двухсотые».

В душном раскаленном воздухе вертикально завис боевой МИ-24. Или, по-нашему, «крокодил». Маневры. Над лагерем кружат еще несколько «крокодилов» – значит, начинается какая-то операция.

«Крокодилами» мы стали называть их в Комсомольском. Там эти быстрые машины с тяжелой носовой частью, похожей на пасть аллигатора, вот так же почти вертикально шли в землю, а потом взмывали в воздух и расстреливали боезапасы. Маневрировали, чтобы не угодить под снаряды с земли. Под их снаряды угодило все Комсомольское.

Здесь я, как первобытное существо, познаю жизнь через свои ощущения и инстинкты. Только интуиция выводит из лабиринтов заблуждений, которым неизбежно подвержены журналисты на войне. Пытаться здесь что-то понять – бесполезное занятие. Тот, кто пытается понять, сюда больше не едет. Тем, кто хочет работать, нужно отключить свой мозг. Только сбор и передача информации. Ты – машина в большой мощной системе, которой управляет кто-то невидимый и жестокий. Может быть, поэтому многие газетчики здесь пишут хуже, чем в своих редакциях.

Эта война разрушила все мои представления о справедливом мироустройстве. Очень долго мне не хотелось верить в то, что от ошибок авиации и артиллерии погибают военные и мирные жители, но они погибали. Страшно было думать о том, что тысячи людей прячутся в подвалах, а силы, которые призваны их защищать, их же бомбят. Тысячи стариков и детей, брошенных государством на смерть. Сотни выжили, но и они никому не были нужны.

Тот Грозный, который увидела я в начале 2000 года, остался в душе комком боли, и даже сейчас я не могу спокойно въезжать в этот город, где в каждом доме мне чудится черный покосившийся скелет. Архитектура войны въелась в память навсегда. Полдома с вывернутыми внутренностями: тряпками, ведрами, холодильниками, застывшими в раскуроченном чреве дома, который никак не может умереть. Пустые черные улицы. Липкий страх. Я до сих пор думаю, что, если ад существует, он выглядит именно так. Так думали измученные и озверевшие омоновцы, нацарапавшие на стенах своего блокпоста уже знаменитую фразу: «Добро пожаловать в ад, часть 2». Им отвечали черным мелом другие измученные и озверевшие – те, кто стрелял в них по ночам: «Лучше смерть, чем жизнь в рабстве».

За эту войну я поняла одно: оружие никогда не должно стрелять. Одна пуля, выпущенная ради спасения, запускает механизм разрушения, который невозможно остановить. Российские войска уничтожали террористов в Чечне, а вместе с ними тех, кому некуда было деться из блокированной Чечни. Мы молчали и ждали, когда их всех добьют. Мы, наверное, не знали, что потом зло вернется к нам. Потом будут убиты 130 человек на Дубровке в Москве и 333 – в школе в Беслане. Но это будет потом.

А в Ханкале спецназ отмечает чей-то юбилей. Выпив водки, здоровые парни катаются в пыли, избивая друг друга до полусмерти. Поединки в пыли – это такая традиция. В мире, где прав тот, кто сильнее, надо все время демонстрировать свою силу. По этому принципу живут люди и целые государства. И государства ничем не отличаются от этих спецназовцев, избивающих друг друга в кровь.
Глава 1 Как я поверила Путину

Все началось 20 октября 1999 года. В Дагестане вовсю шла война с отрядами Басаева, вторгшимися из Чечни. Из локальной эта война перерастала в большую кавказскую войну. Тогда все уже знали, что российские войска не остановятся в Дагестане и во второй раз пойдут на Грозный. Но война требовала сил, которых у президента Ельцина уже не было. Война требовала преемника. Или преемник требовал войны. И Ельцин его назначил. Им стал молодой премьер Путин, которого еще никто не знал.

Мне позвонила редактор газеты «Северная Осетия», в которой я тогда работала, и попросила съездить на Моздокский аэродром, куда в тот день должен был прилететь премьер Владимир Путин, чтобы официально – насколько это было возможно – объявить вторую чеченскую войну. Аэродром был закрытым объектом, и попасть на него оказалось невероятно сложно – редакции пришлось задействовать городские власти, чтобы обеспечить мне пропуск. Я страшно волновалась. Это было, пожалуй, самое ответственное задание за прошедший после окончания института год, и я боялась его провалить. Я могла не услышать Путина, могла не успеть расшифровать запись (тогда у меня даже диктофона нормального не было, а номер сдавался очень рано).

Собралась я в считанные минуты. Обычно на мои встречи с чиновниками надевался классический шерстяной костюм, который перешила моя умелица мама из своего старого и который я очень любила. И на этот раз я не нашла ничего более подходящего для президентского брифинга. Такси довезло меня до КПП, а дальше пришлось идти пешком. Несколько километров плохой дороги, ведущей от КПП к базе, покрытой тяжелой, резиновой грязью, стали для меня открытием – до тех пор я не бывала на военных базах и не знала, что там бывает грязно.

Когда я добралась до места, где у костров грелись российские военные журналисты, на меня было жалко смотреть – сломанные каблуки, заляпанные грязью колготки и юбка. Журналисты – кто в бушлатах и камуфлированных штанах, кто в джинсах и теплых куртках – смотрели на меня, как на диковинного зверя. Я и сама ощущала себя не самым лучшим образом.

– На войну пришла? – подошел ко мне здоровый мужик в заляпанных грязью джинсах и толстом свитере.

– Пришла на пресс-конференцию Путина, – пролепетала я.

– А-а, – протянул мужик. – Тогда понятно.

Надо мной подшучивали. Не то чтобы зло, но меня задевало. А Путин все не прилетал. И я решила вернуться в город, чтобы переодеться. Я страшно боялась опоздать, но чувствовать себя глупой куклой в этой дружной мужской компании было невыносимо. Мне бросили вызов, и я его приняла.

Я успела. Я вернулась на аэродром в джинсах и кроссовках, уже другим человеком. Отныне это стало моей повседневной одеждой.

Путин прилетел, когда его уже отчаялись ждать. Поздно вечером, когда мы, замерзшие, сидели у костров, прибежал какой-то военный и крикнул:

– Быстро выставляйте камеры, через пять минут он будет здесь!

Я не помню, о чем говорил Путин. Он говорил что-то такое, чему я сразу поверила, что пора защитить свой народ от угроз и вылазок бандитов. Что пора стать сильнее. Что нельзя терять Кавказ, за который Россия отдала так много жизней.

Я почувствовала: он поможет моему городу, моей республике, он поможет всей стране стать сильной и свободной. Я была совсем глупой маленькой девочкой, которая верила в добрых волшебников. В тот день на Моздокском аэродроме будущий президент начал свою войну. А я – свою.

Несколько месяцев после этого я ездила в приграничные районы Чечни, куда были введены войска. Слушала истории немногочисленных казаков в казачьих станицах Шелковской, Ищерской, Стодеревской – это были леденящие душу истории о расправах над русскими в этих селах. Ходила на могилы тех, кто не дожил до этого дня. Смотрела в испуганные лица русских старух, которые просили забрать их с собой, «в Россию». Я понимала, что все правильно – войска идут в Чечню, чтобы спасать этих людей.
* * *

На военную базу в Моздоке стекались новости, как официальные, в виде информационных сводок Минобороны, так и неофициальные – те, которые приносили «счастливчики», побывавшие в Чечне. Съемочные группы официальных телеканалов периодически покидали аэродром на военных вертолетах, чтобы увидеть и отснять армию, продвигавшуюся к Терскому хребту. Остальные отчаянно им завидовали, заискивали перед пресс-службой и пили водку с полковниками, контролирующими журналистов. Мне, не пьющей водку и не ругающейся матом, не было места в пресс-службе. А слушать рассказы телевизионщиков, вернувшихся с передовой, порой было просто невыносимо.

К ноябрю на базе не осталось ни одной съемочной группы, которую я не просила бы взять меня с собой в Чечню.

– Я буду носить штатив, только возьмите, – упрашивала я.

Мне отвечали, что взяли бы, но пресс-служба будет против, а портить отношения с ней нельзя. Возглавлявший тогда пресс-службу полковник Фирсов из Минобороны, кажется, поставил себе цель – ни за что не выпустить меня с территории военной базы. То ли его не устраивал мой статус стрингера, то ли просто то, что я женщина.

Помогли ребята с телевидения Северо-Кавказского военного округа – корреспондент Слава Алимичев и оператор Дима Олиференко. Видя, что я каждый день бьюсь лбом о стену, Слава как-то сказал:

– Завтра приходи на базу пораньше, борт идет на Терский хребет. Мы тоже летим. Попробуешь с нами.

в шесть утра я была на аэродроме. Полковника Фирсова здесь не было, и это был хороший знак. Зато были человек десять журналистов центральных телеканалов, и это было явно не в мою пользу: вертолет МИ-8 может взять на борт от силы 20 пассажиров, а учитывая, что с нами летели еще военные, мои шансы улететь сокращались. Пресс-секретарь командующего Западной группой войск Натиф Гаджиметов, запрыгивая в вертолет, сказал:

– Тебя не возьму. Там холодно, грязно и спать негде, а летим с ночевкой.

– Ну, солдаты где-то же спят! – в отчаянии сказала я.

Гаджиметов только усмехнулся:

– Места на борту все равно нет.

– Да у нее выдержки побольше, чем у тебя, – вступились Слава с Димой. – А место ей найдем.

И я полетела – да здравствует журналистская солидарность!

В тот первый мой вылет мы оказались на позициях Западной группы войск на Терском хребте поздно вечером. Оказалось, что это уже не совсем передовая, потому что войска ушли дальше, заняв Ачхой-Мартан и застряв под ожесточенно сопротивляющимся Бамутом, но ставка командования располагалась здесь, на хребте, и генерал Шаманов в этот день был здесь же.

– Сегодня спать, а завтра провезем вас по позициям, покажем, как они тут от нас оборонялись, – сказал Гаджиметов.

Нас устроили в огромной палатке, где уже жили человек десять солдат. Посреди палатки стояла буржуйка, в нее подкладывали дров и поливали их соляркой – горело хорошо, но дышать было просто невыносимо. Вместо кроватей был большой и длинный, сколоченный из досок, топчан, и на нем предстояло разместиться и хозяевам палатки, и гостям. Я растерялась, только сейчас поняв, что имел в виду Гаджиметов, говоря о том, что спать негде. Друзья меня успокоили.

– Ляжешь между мной и Димкой, – сказал Славка, – в обиду не дадим.

Не то чтобы я боялась кого-то в этой палатке. Просто до сих пор подобная ситуация показалась бы мне абсурдной.

Еще более абсурдным показалось бы приглашение генерала Шаманова, полученное мной, никому не известным стрингером, в то т же вечер. Дело в том, что интервью с командующим группой войск «Запад» добивались все прилетевшие со мной телевизионщики. Но генерал – видимо, в силу природной скромности – сказал, что не готов к общению с телевидением и согласен встретиться только с газетчиками. Из газетчиков была только я, и Натиф Гаджиметов, весело ругаясь и называя меня хитрюгой, повел к генералу.

Это был мой первый эксклюзив.
20.11.1999. Владимир Шаманов

Генерал ужинал в своем кунге. Этот кунг отличался от остальных – две комнаты, ковер на полу и хорошо сервированный стол.

– Ребенок, – сказал Шаманов удивленно. – Тебя кто сюда пустил?

– Вот, Владимир Анатольевич, это и есть единственный товарищ из газеты, – улыбнулся Натиф.

Я, страшно робея и сразу забыв все придуманные впопыхах вопросы, включила диктофон. Чтобы собраться с мыслями, спросила первое, что пришло в голову: почему генерал так популярен в войсках? На позициях его называли «батей», офицеры его боялись, но знали, что своих он никогда не сдаст, и поэтому уважали.

– Я не «ястреб» и не мессия. Я – простой русский генерал, и мне приятно, когда на позициях меня узнают солдаты, – сказал Шаманов. – Не убегают, не прячутся, а улыбаются. Это высшая награда. А почему это происходит, я никогда не задумывался. Наверное, жизнь выработала во мне что-то, что близко моим солдатам. Ведь я сам из крестьянской семьи, нас было шестеро детей, и жизнь познал очень рано.

Сама того не понимая, первым же вопросом я расположила генерала к себе. Обычно отвечающий отрывисто и резко, сейчас он расслабился и говорил, как будто забыв о диктофоне.

– Что вы думаете о нынешней чеченской кампании?

– Это не совсем обычная война. Мы воюем на своей территории с группами бандитов. А потому порой применяются неклассические приемы освобождения территории от противника. Упор делается на переговоры с мирным населением. Действенность этой тактики налицо: без потерь освобождены Гудермес, Ачхой-Мартан и многие другие селения. Например, Ачхой-Мартан осаждали около недели. Потом старейшины сами выгнали часть ваххабитов, а оставшиеся сдались. По просьбе старейшин мы не стали проводить в Ачхой-Мартане зачистку. Не стали изымать и оружие. Переписали его номера, проверим по учетам, а потом сформируем из местных жителей дружины, которые будут охранять село. К сожалению, договориться об освобождении Бамута не удалось. Там идут тяжелые бои. Но, думаю, ситуация и там будет решена в ближайшие дни.

Вообще, люди устали от войны и готовы с нами сотрудничать. А наша задача – минимизировать потери, как среди личного состава, так и среди населения. Но боевики по-прежнему проводят провокации, ведут минометный огонь с окраин населенных пунктов. Не хочу раскрывать военных секретов, но в ближайшее время будет применено несколько нестандартных приемов, которые создадут серьезные проблемы нашему противнику.

– Правда ли, что на освобожденных территориях начинается настоящая партизанская война?

– Любая партизанская война в классическом понимании обречена на поражение, если не будет поддержки населения. Если мы реализуем концепцию военных комендатур, через которые будут проходить все финансовые потоки, плюс к этому создадим правовую базу в системе МВД, прокуратуры и любое правонарушение будет наказываться – вот тогда массового сопротивления не будет и люди нас поддержат. Конечно, поиск взаимопонимания – процесс долгий, но мы готовы подождать.

– В одном из интервью вы сказали: «Если остановят войска, я сниму погоны». Это своего рода ультиматум, имеет ли боевой генерал право его ставить?

– Если нас остановят, получится такая ситуация: подчиненные, выполняя мои приказы, меня не предавали, а я их предаю. Я просто не вправе буду оставаться в рядах Вооруженных Сил.

– То есть у вас нет уверенности в том, что война будет доведена до логического конца?

– У меня есть уверенность в победе. Стопроцентная. А насчет логического завершения – это вопрос открытый. Потому что мы живем в уникальном государстве, где события могут развернуться в противоположном направлении по воле одного человека. Но очень хотелось бы, чтобы начатое дали завершить.

Генерал Шаманов отражал тогда настроения Генштаба и своего непосредственного начальника Анатолия Квашнина. Именно Квашнин настаивал на «войне до победного конца». Генералы, воюющие в Чечне, один за другим намекали на то, что снимут погоны, если войска будут выведены. Все эти генералы были преданы лично Квашнину и уже пережили позор Хасавюрта в 1996 году. Квашнин был настолько мощной политической фигурой, что его генералы могли позволить себе такие высказывания.

Они шли, сминая чеченское сопротивление, по городам и селам, а за ними оставались сожженные дома, кровь и смерть. Рассказы о мирной сдаче городов были не больше чем политическим ходом. Я действительно видела, как сдавали Ачхой-Мартан чеченские старейшины – они вышли к Шаманову с просьбой не разрушать село и обещанием, что не станут стрелять по военным. И вывесили над селом российский флаг. Но спустя несколько дней кто-то выстрелил, и начались жестокие зачистки. Бамут, который армия Шаманова брала несколько недель, пал – когда там не осталось ни одного целого дома и ни одной живой души.

Все это я узнала уже потом, спустя год, когда история с подчиненным Шаманова полковником Будановым развязала языки всем и чеченцы заговорили о «кровавом генерале», который сжигал их села.

Моя следующая – и последняя на этой войне – встреча с Шамановым состоялась в Аргунском ущелье, в предгорном селе Дуба-Юрт. Армейские подразделения только что взяли горное Лаха-Варанды, а боевики отошли за Волчьи ворота. Наступление остановилось – ударили морозы, горные дороги обледенели, а те отряды, с которыми воевала целая армия, били оттуда, откуда не ждут, и растворялись в горах. Они заходили в села, отогревались там и уходили снова. И помешать этому никто не мог, потому что они были на своей земле, а русская армия их землю топтала сапогами и разрушала их дома. Партизанская война началась именно тогда, после жестоких и кровопролитных боев, оставивших сотни вдов и сирот. Эта война не закончена до сих пор…

Но тогда, в конце 1999 года, я ЕЩЕ не могла об этом знать. Тогда я видела только одну сторону медали – воюющую армию, которая увязала в грязи и крови, вертолеты, увозящие в Моздок «груз 200», и остервенение офицеров, теряющих бойцов.
* * *

В расположение Западной группы войск мы ехали на БТР, без представителей пресс-служб – к тому времени я уже обросла связями, и иногда удавалось выбраться на позиции, где шла настоящая война. Сидели на броне. Я просилась внутрь, но офицер сказал:

– Внутри тепло, но если нарвемся на мину, будет из тебя жареная картошка.

Мы уже в предгорьях Аргунского ущелья, на улице минус десять, кроме нашего БТР и военного «уазика», на дороге ни души. Кроме того, что страшно, еще и холодно – так, что не могу пошевелить губами. На меня набросили два бушлата, но это уже не помогает. Морозный ветер бьет в лицо, глаза слезятся, слезы сразу же замерзают. Почти два часа на броне от Ачхой-Мартана до опустевшего селения Дуба-Юрт, где стоит штаб группировки, – наверное, самые тяжелые для меня на этой войне.

Ночуем в офицерском кунге, я сплю на каком-то металлическом ящике, фотокоры-стрингеры – прямо на полу, на бушлатах. Один из них, Юра Козырев, утром уходит вместе с разведчиками в Пионерское. Село еще не занято войсками. Я, ожидая интервью с Шамановым, остаюсь в Дуба-Юрте, но командующий занят. Мы пытаемся проехать следом за Юрой, но в Пионерском начинается бой. Доезжаем на «уазике» до Лаха-Варандов, и нас разворачивают назад. На моих глазах отряд огнеметчиков в белых маскхалатах отправляется в Пионерское. Это в километре от того места, где мы стоим, и здесь хорошо слышна стрельба.

– Сразу открывайте залповый огонь, – дает последние инструкции командир. – Потом занимайте позиции. Возвращаюсь в Дуба-Юрт.

– Обстановка сложная, – говорит Шаманов таким тоном, что я понимаю – ему проще было бы ругаться матом. – Продвигаться вперед войска пока не могут. Очаги сопротивления бандитов сузились, и это четко обозначилось в Грозном и на горной местности. Горы мешают нашим маневрам: есть непроходимые места, а расщелины и пещеры служат хорошим укрытием для бандитов. Действия авиации и артиллерии здесь не очень результативны. Плюс ко всему сложные погодные условия. Неделями стоят туманы, морозы. На днях одно из подразделений проводило разведку в районе Волчьих ворот. Ребята начали подъем на высоту 800 метров над уровнем моря. Там – обледенелые склоны, видимость – метров на сто, не больше. Поэтому сегодня главная задача Западной группировки – не допустить прорыва боевиков из Грозного и их отхода в горы, а также прорыва из Аргунского ущелья.

Грозный блокирован, так говорит Шаманов. Три группировки войск пытаются удержать периметр чеченской столицы. Но небритые офицеры в неофициальных беседах говорят о другом – о том, что в этой республике нельзя вести позиционную войну. Воюющие чеченцы растворяются в этих горах, точно духи.

– Крыша едет, в каждом видишь «духа», – говорит Сашка Горлов из медчасти. – Пацана видишь, думаешь, что он сейчас тебе в спину гранату кинет. Бабу видишь – думаешь, сейчас побежит и наведет на тебя «духов». А когда «двухсотых» грузим в борты, думаешь, что завтра твоя очередь.

Сашка пьет медицинский спирт. Я отогреваю онемевшие пальцы у буржуйки.

– Знаешь, что самое страшное? – спрашивает Сашка. – Чем больше мы в них стреляем, тем больше они нас ненавидят. Это никогда не закончится. Столько убитых. Ты даже не представляешь, сколько у нас убитых.

Я спрашиваю Шаманова, почему боевики сопротивляются – так, будто жить не хотят.

– Это как в спорте, – отвечает генерал. – Если в начале турнира можно расслабиться, поберечь силы, то сейчас, в момент решающих схваток, необходимо собрать волю в кулак, все силы. И они это понимают. Причем это не просто бандиты, а люди, привыкшие выполнять приказы и получать за это деньги. Известно, что за события в Шали и Аргуне боевики получили огромные суммы. Но сейчас их боевой дух на исходе.

Про боевой дух генерал преувеличивает. В те дни боевой дух в чеченских отрядах был выше, чем когда-либо. Именно поэтому западная группировка теряла людей. Я спрашиваю Шаманова о потерях. Он морщится.

– Потери действительно большие?

– Потери есть… Сказывается и подготовка наших младших офицеров, недополучивших теории в военных учебных заведениях и практики в ходе боевой подготовки, которая в последние годы практически отсутствовала. Все это мы пытаемся компенсировать ударами авиации и артиллерии, но погода не всегда на нашей стороне. Да и степень остервенения боевиков часто так велика, что при столкновении с ними наши 19-летние парни просто не выдерживают.

И я снова спрашиваю Шаманова о возможности переговоров.

– Да я на сто процентов за! – злится генерал. – Пусть только покажут, как это сделать. Если боевики сдадут оружие, выдадут тех, кто повинен в тысячах смертей, – мы готовы к мирному решению проблемы. Но все реально понимают: если мы сейчас не завершим начатое, мы потеряем Россию.

Так рассуждали тогда все офицеры и даже солдаты. Они хотели завершить начатое. Но прошло чуть больше года, и Кремль рассудил иначе, отдав Чечню в руки чеченцев и согласившись на постепенный вывод войск. И вся эта партия войны бессильно сжимала кулаки, матерясь и называя руководство страны «предателями, устроившими второй Хасавюрт». Эти люди считали, они потеряли Чечню, потому что им не дали завершить их войну, а вовсе не потому, что очень жестоко ее усмиряли, а она не хотела покоряться.

Генерал Шаманов ушел из Чечни через полгода. Он стал губернатором Ульяновской области – так Кремль отблагодарил одного из самых верных своих генералов, привыкших выполнять приказы, не обсуждая.
07.12.1999. «Сопротивление бессмысленно»

Российские военные неоднократно заявляли, что Грозный штурмовать никто не будет.

– Нам не нужны лишние жертвы, – говорили они. – Армия выдавит боевиков из города, а мы подождем. Нам торопиться некуда.

И все-таки оказалось невтерпеж.

И вот федералы активизировались. Для начала на востоке был взят Гудермес. Затем на западе после полуторамесячного топтания за несколько дней была сломлена оборона чеченцев по линии Бамут – Асиновская – Серноводск. Север республики был занят уже давно. Таким образом, Грозный блокировали с севера и запада. С востока его еще прикрывал Аргун, до которого немногим больше 10 км. Вся территория южнее Грозного, несмотря на бомбежки и артобстрелы, находится под полным контролем боевиков. Но в горную часть федералы пока не пойдут, ограничившись, по словам первого заместителя начальника Генштаба Валерия Манилова, взятием двух городов на подступах к столице – Урус-Мартана и Шали.

Первым в самом конце минувшей недели пал Аргун. Говорят, его защищала группировка известного полевого командира Руслана Гелаева, который до этого не смог удержать Гудермес. Как утверждают генералы, более половины аргунских боевиков уже уничтожено. Что с самим городом, они не говорят, как и о российских потерях. Бои продолжались еще вчера вечером. Впрочем, федералы называют их просто зачистками, «которые проводят два полка внутренних войск».

По словам военных, это делается так: «Выдвигается группа из пяти-семи человек и в случае обнаружения очага сопротивления отступает, не ввязываясь в бой. После этого по бандитам бьет авиация и артиллерия». Самое интересное в этих сообщениях – утверждение о том, что местное население к армии лояльно.

Блокада Грозного с востока – вопрос решенный. Чего нельзя сказать о ситуации на юге – в Шали и в главном центре чеченских ваххабитов и похитителей людей Урус-Мартане. В последнем засело до 5000 боевиков и наемников-иностранцев, которые поклялись удерживать город всю зиму.

Однако федералы постараются взять оба города до конца этой недели, поскольку уже определен срок штурма Грозного. Это 11 декабря. Именно эта дата указана в листовках, которые самолеты и вертолеты разбрасывают над Грозным.

В них говорится, что российские войска завершают блокаду, а потому жителям во избежание жертв предлагается до этой даты покинуть Грозный. Беженцев пропустят через коридор в станице Первомайская и разместят в палаточном городке в селе Знаменское. Листовка гарантирует беженцам все конституционные права и обещает возвращение домой, когда город будет освобожден. Правда, к тому времени от домов вряд ли что останется. Но об этом умалчивается, зато провозглашается основная задача российских войск: «Сохранение жизни и обеспечение безопасности мирного населения». А пока, говорится в листовке, «вы окружены. Все дороги из Грозного блокированы. Дальнейшее сопротивление бессмысленно». Дальше еще страшнее: «Лица, оставшиеся в городе, будут считаться террористами и бандитами, и их будут уничтожать артиллерия и авиация».
Глава 2 Победоносное поражение

Весь 2000 год был для меня сложным, напряженным и интересным. Я узнавала войну изнутри. Я училась выживать в сложных ситуациях, училась справляться с собой.

Часто, просыпаясь на рассвете, чтобы лететь с военными в какой-то район Чечни, я не понимала, куда еду и зачем. Хотелось снова лечь в постель, завернуться в одеяло с головой и забыть обо всех полетах и заданиях. Я одевалась и брела к автобусу, идущему на аэродром, ненавидя себя за то, что не могу не идти. Через пару часов ненависть к себе сменялась гордостью – я справилась с ленью и страхом, я победила.

Хуже всего было в вертолетах. Я страдаю аэроболезнью, в детстве меня даже в машине укачивало. Когда я впервые зашла в вертолет – это был МИ-8, – я еще не знала о том, что будет так плохо. Через 40 минут полета меня выносили чуть ли не на руках коллеги с ростовского военного телевидения. Летать надо было каждый день. Приземляется вертолет, я выползаю на травку и лежу, а коллеги работают. А о боевых МИ-24, которые маневрировали над опасными участками так, что сердце было в ногах, а ноги – ватными, я вообще не говорю. Коллеги, всю дорогу разливающие водку по стаканчикам, потешались надо мной, а я им страшно завидовала. Они ведь потом могли работать!

Так продолжалось месяца три. Потом что-то произошло, и я привыкла. Я справилась и с этим. Это была победа, это был перелом. Я наконец смогла нормально работать и даже в вертолетах умудрялась брать коротенькие интервью.

К концу января 2000 года я наконец попала в Грозный.

Помог случай. На Моздокском аэродроме я познакомилась с помилованным Ельциным Бисланом Гантамировым, вышедшим из Лефортово и возглавившим чеченское ополчение.

Гантамиров много смеется и убедительно отвечает на вопросы. Приставленный к нему на всякий случай полковник фсб запрещает ему брать с собой журналистов, кроме съемочной группы НТВ, – полковник просто не хочет брать с собой меня, но Гантамиров, обезоруживающе улыбаясь, говорит: – Нет, ее возьмем.

Мы добираемся до Грозного на машинах, ночуем в Урус-Мартане в доме одного из ополченцев и доезжаем до Старой Сунжи.

Сразу за Старой Сунжей начинается 6-й микрорайон Грозного. Точнее, то, что от него осталось, – развалины девяти– и пятиэтажных домов, груды кирпичей и бетонных блоков. В этом микрорайоне одно из подразделений Гантамирова должно водрузить первый российский флаг в чеченской столице. Мы идем с ополченцами. К уцелевшей девятиэтажке продвигаемся перебежками: где-то рядом работает снайпер. Разрушенные этажи, разбитая лестница, зияющая провалами, через которые мы перескакиваем, поднимаясь наверх. Занесенная снегом крыша. Быстро и ловко ополченцы устанавливают флаг.

Еще несколько домов – и начинается так называемая передовая.

Похоже, что артиллеристов и снайперских пуль не боятся только местные жители. Я не верю своим глазам, когда на балкон полуразрушенного дома выходит старик в заячьей шапке, завернутый в розовое в клетку одеяло. Он смотрит куда-то в небо и щурится. А я смотрю на него и не могу поднять фотоаппарат. Потом, много позже, в Москве, в Третьяковке – глядя на «Апофеоз войны» Верещагина, я подумаю, что на самом деле апофеоз войны – не эта груда черепов, а тот старик в заячьей шапке.

А Гантамиров полон оптимизма и задора – ему обещали президентство, и он чувствует в себе силы решать судьбу республики. Я слушаю его и думаю о старике в заячьей шапке. Со мной происходит что-то страшное. Наверное, такие чувства испытывает человек, совершивший в состоянии аффекта убийство и вдруг начинающий понимать, что же он наделал.
25.01.2000. Бислан Гантамиров

– Вы лично командуете боями. Не страшно ли вам, в общем-то гражданскому человеку, брать на себя ответственность за исход операции, за судьбы людей?

– Я взял в руки оружие в 1993 году, когда дудаевская гвардия расстреляла городское собрание. Год мы воевали самостоятельно, потом к нам на помощь пришли федералы. Затем Автурханов создал Временный совет, и я стал командующим объединенными силами оппозиции. Два раза мы штурмовали Грозный, так что все это мне уже знакомо. Фактически военная и политическая тропы сошлись в одну дорогу, и я шел по ней до тех пор, пока не оказался в Лефортовской тюрьме.

– Чем было продиктовано ваше освобождение?

– Необходимостью или, если хотите, безальтернативностью. Нужно было кого-то противопоставить тем, кто правил бал в Чечне.

– Ради чего вы воюете?

– Я считаю себя истинным чеченцем и хочу, чтобы мой народ жил спокойно. Не хочу, чтобы чеченцев отождествляли с бандитами, чтобы в любом крупном преступлении видели «чеченский след». Чеченский народ – самый несчастный, самый гордый и униженный. Но мы всегда смотрели на Россию – не на Турцию, не на Эмираты. Мы говорим по-русски, это второй наш язык. И мы всегда будем жить с Россией.

– Думают ли так все чеченцы? Ведь полевые командиры все же пользуются поддержкой населения…

– Это не так. Полевые командиры рассчитывают не на тейповые или родовые отношения, а только на финансовую поддержку извне. У них нет корней. Все они, кроме Масхадова, – представители других народов. Басаев и Радуев – из Дагестана, Гелаев – из Ингушетии, даже Дудаев происходил из татов. В Чечне всем им делать нечего.

– А какова все-таки роль чеченской милиции в освобождении республики?

– Конкретный пример. Мы вошли в Грозный со стороны Старопромысловского района и Старой Сунжи. Мои ребята, скажу вам с гордостью, жизни не жалеют и воюют лучше, чем федералы. Потому что мы – на своей земле, где знаем каждую улицу, каждый дом. Именно наши ребята идут впереди, а федералы – следом. Скажу так: ни мы без федералов город не освободим, ни они без нас. Главное, чтобы сзади не палили по нам, путая нас с боевиками. Результаты сегодня неплохие: 6-й микрорайон – наш, сегодня-завтра займемся 3-м и 4-м микрорайонами. Скоро весь город будет за нами.

В начале февраля Грозный наконец заняли федеральные войска. 8 февраля с Моздокского аэродрома туда отправлялась колонна МЧС с полевой кухней – первая «мирная» колонна за полгода войны. Я напросилась в кабину к водителю-эмчеэсовцу, сказав, что все необходимые документы у меня есть. На самом деле у меня не было ничего, кроме паспорта. Я была стрингером, или, на языке военных, никем. Аккредитации, которую военный пресс-центр выдавал официальным СМИ, у меня за полгода так и не появилось. Пришлось стащить в пресс-центре пустой аккредитационный листок и просто вписать туда свою фамилию. Печати на бланке не было, подписи начальника пресс-службы тоже, но я надеялась, что на постах этих тонкостей не заметят. И оказалась права. Пока мы ехали, меня дважды выводили из машины на блокпостах и изучали мою бумажку, но в конце концов разрешали ехать дальше.
11.02.2000. Грозный еще живой

Ранним утром 8 февраля на площади Минутка было необыкновенно тихо. Ни одной живой души среди завалов, разрушенных догорающих домов и искореженных киосков. Картину оживляют только собаки. Они стоят, низко наклонив головы к трупам.

Трупов на улицах немного. Это в основном пожилые женщины, попавшие под обстрел или придавленные бетонными плитами. Массовые захоронения – в подвалах, куда, по словам спасателей, пока нельзя пройти: входы заминированы.

Примерно через полчаса на Минутку въезжают БТР с солдатами внутренних войск. Вчера армейские подразделения оставили этот район, теперь его будут зачищать бойцы внутренних войск.

– В городе неспокойно, – говорит командир роты ВВ, – по подвалам и чердакам прячутся снайперы. Боевики днем маскируются под мирных жителей, а по ночам берутся за оружие.

Офицер рассказывает, что среди снайперов немало русских женщин. С одной из них, Мариной из Челябинска, солдаты-связисты изредка переговариваются по рации.

– Но недавно в город перебросили нашу спецгруппу снайперов, – продолжает офицер. – В ней также есть женщины. Так что теперь и наши снайперши здесь работают.

Рядом с Минуткой здание комендатуры Октябрьского района. Сюда бойцы МЧС доставили походную кухню, продукты и медикаменты.

К комендатуре подходят люди. В основном старики и дети. Они несколько дней назад вылезли из подвалов, где провели чуть ли не по месяцу.

13-летний Дима потерял родителей – они подорвались на мине. Эмчеэсовцы собираются отвезти его в лагерь для беженцев в Толстой-Юрт, который будет развернут на днях. Но в основном люди, пережившие здесь войну и голод, из города уходить не хотят.

– Нас нигде не ждут, – говорят грозненцы. – Может быть, здесь развернут какой-нибудь лагерь, где мы смогли бы жить, пока город восстановят.

70-летняя Анна Серафимовна пришла в комендатуру, чтобы поделиться своим горем и услышать обнадеживающие слова.

– Два месяца назад в подвал ворвались вооруженные чеченцы и араб. Сказали, что мы шпионим на русских. Меня и двух моих внучек забрали, посадили в машину. Отвезли в Черноречье. Там меня избили и бросили. Внучек увезли. Почти неделю я добиралась домой. Меня ранило в плечо осколком бомбы. Какие-то люди перевязали меня простыней. Потом я заблудилась, в родном городе не могла понять, куда нужно идти.

Дня через два нашла свой дом. Вместе с другими снова пряталась в подвале. Иногда кто-то выбирался, ходил по квартирам собирал остатки еды. Несколько раз мужчины забивали бродячих собак, на костре готовили пищу. Так и выжили.

Анна Серафимовна надеется, что новая власть поможет ей вернуть внучек. Военные ей ничего не обещают.

На Минутке размещаются вэвэшники: оборудуют посты, ищут подходящее для штаба помещение. Но поиски тщетны: в районе ничего не уцелело. Впрочем, опасны и развалины – на днях здесь стеной придавило нескольких солдат. Поэтому сейчас военные подрывают то, что осталось после бомбежек и артобстрелов. Два полуразрушенных ветхих дома, в которые саперы положили взрывчатку, рухнули на моих глазах.

В завалах спецгруппы МЧС находят трупы солдат.

– За две недели мы извлекли 11 тел, – рассказывает командир сводного отряда МЧС полковник Владимир Денисов. – Один омоновец, проверяя гараж в частном доме, упал в 35-метровую шахту, предназначенную, видимо, для хранения нефти. Его извлекали по частям… Много трупов и у торгового центра на Минутке. Видимо, здесь расстреливали пленных.

Сводный отряд – не ритуальная команда, он предназначен для обезвреживания мин, фугасов и уничтожения цистерн с химическими веществами. В поселке Алханчурский, где находился цех по очистке промстоков, отряд обнаружил и обезвредил 13 заминированных контейнеров с хлором.

Но, по словам полковника Денисова, в городе еще около 60 таких емкостей, и они представляют серьезную опасность до тех пор, пока здесь еще есть боевики.

Пока в Октябрьском районе разворачивали походную кухню и готовили обед для местных жителей, отряд МЧС отправился в Старопромысловский район, где будет действовать второй пункт жизнеобеспечения. Мы едем через Ленинский район, разрушенный еще сильнее, чем Октябрьский. Некогда красивая площадь перед Домом правительства завалена мусором. Сам дом покрыт копотью, а в стенах – пробоины от снарядов.

Люди появляются, когда мы въезжаем в Старопромысловский район. Здесь даже действует маленький рынок, где продают газировку, фрукты и пачки чая. Этот район застроен частными домами, война их почти не затронула.

Комендант района говорит, что ежедневно сюда возвращаются 500–600 человек. Сегодня в Старых Промыслах проживают уже около 3,5 тыс. человек. Активные боевые действия здесь прекратились несколько дней назад, и люди уже начинают привыкать к тишине. По ночам, правда, недалеко от комендатуры работает одинокий снайпер, но вычислить его – дело времени, считает комендант.

Прибывший к вечеру того же дня в Старые Промыслы замминистра по чрезвычайным ситуациям Валерий Востротин сказал:

– Главное сейчас – накормить и напоить людей. Предотвратить возможные вспышки инфекционных заболеваний. В ближайшие дни будем ставить станции по очистке речной воды. А уже сейчас создаем команды из местных жителей по сбору и захоронению трупов.

Правительственная делегация, приехавшая одновременно с нами в Старые Промыслы, решала проблемы жизнеобеспечения населения. Однако на мой вопрос о восстановлении города расстроенный чем-то Николай Кошман в сердцах бросил:

– Да отстаньте вы со своим городом, тут – другие проблемы!

И ушел, закрываемый мощными спинами телохранителей.

Под «другими проблемами» Кошман подразумевал жалобы местных жителей на бесчинства солдат, которые забирают мужчин-чеченцев в фильтрационные пункты. Откуда многие не возвращаются. Жалуются грозненцы и на то, что солдаты уносят из домов ценные вещи. Со всем этим Кошман обещал разобраться.

Вечером, когда я вернулась в Октябрьский район, у здания комендатуры собралась толпа. Повар раскладывал по котелкам и кастрюлям рисовую кашу с мясом.

– Вы не поверите, но мы впервые за долгие месяцы едим человеческую пищу, – сказала 40-летняя Светлана Новикова.

Работы у эмчеэсовцев еще много. Несколько сотен больных стариков остались в подвалах, откуда не могут выйти. Например, в подвале Дома инвалидов по улице 8-го Марта находится около 30 слепых стариков, но подъезд заминирован. Завтра туда должны выслать саперов.

Мертвый город постепенно оживает. Пережившие войну люди еще не верят в свое спасение и спрашивают у военных, не уйдут ли они. А один старик, ветеран войны, вышедший из подвала, узнав о том, что город освобожден, засмеялся и умер.

К февралю часть журналистов переехала на военную базу в ханкалу. Но туда брали только тех, кто получил аккредитацию помощника президента сергея ястржембского. Меня, как стрингера, ждали проблемы, потому что ни одна московская редакция не стала бы рисковать, давая мне аккредитацию и тем самым беря на себя ответственность за мою жизнь. До сих пор никто такой ответственности не нес.

Я позвонила в «Коммерсантъ» и попросила о помощи.

– Оля, мы что-нибудь придумаем, приезжай, – ответил Дима Ждакаев, начальник отдела корреспондентской сети. И я засобиралась в Москву. Улетала военным бортом из Моздока – тем же самолетом летели спецназовцы и военные врачи. И еще один священник из маленького храма на Солянке. С ним мы проговорили всю дорогу.

У меня в жизни бывают случаи, когда в самые тяжелые периоды встречается какой-то человек, после общения с которым становится легче и про которого ты потом думаешь: «А ведь это был, наверное, ангел». Этот священник, наверное, тоже был ангелом. Я летела в чужой город, где у меня не было ни одного просто знакомого человека, и я не знала, куда идти и где ночевать, прежде чем назавтра открыть дверь «Коммерсанта». Но страх ушел, пока я слушала священника. Он рассказывал о солдатах, которых крестил, и о тех, кого отпевал.

– Ничего не бойся, кроме Господа, – сказал он на прощанье. – Он защитит.

Наконец я взялась за золотую ручку на входной двери «Коммерсанта» и вошла внутрь. Меня встретили неожиданно тепло.

– Так вот кто такие репортажи классные пишет! – воскликнул Максим Степенин, и весь отдел вышел на меня посмотреть.

Потом в тесном старом баре мы обсуждали с Максом Варывдиным и Димой Ждакаевым, что делать дальше. Аккредитацию мне сделали.

– Ты только работай в том же режиме, и все будет круто, – пообещал на прощанье Дима.

Я уехала из москвы в тот же день и с настоящей радостью примчалась на военный аэродром в моздок. Так в феврале 2000 года моя основная проблема была решена, я получила аккредитацию и могла работать дальше.
* * *

Но как? Попасть В Ханкалу было по-прежнему невозможно – туда пускали только представителей проправительственных СМИ. Заправляли всем прежние полковники из армейского пресс-центра, и им было, конечно, все равно, есть у меня аккредитация или нет. Я для них оставалась стрингером, за которым никого нет. Но мне опять повезло. Во время одного выезда в чечню я познакомилась с Алексеем Михайловским, человеком, которого прислал ястржембский создать альтернативный пресс-центр в ханкале и наладить работу журналистов. Михайловский был не военный и поэтому абсолютно вменяемый – он понимал, что публикации в «Коммерсанте» во многом теперь будут зависеть от его политики в отношении меня, и ему, конечно, было все равно, стрингер я или нет. Для меня же было главным попасть в Ханкалу – дальше я надеялась на везение.

В Ханкалу мы переехали в тот же месяц. Меня поселили в железнодорожном составе на самой окраине военной базы – там, где жили все журналисты. Михайловский и его бригада обосновались рядом с пресс-центром, в специально оборудованном вагончике. Благодаря группе Михайловского я объездила весь грозный и ежедневно передавала репортажи в газету.
10.03.2000. Талоны на еду

Старосунженский мост, консервный завод. Раньше неподалеку высились многоэтажки, а теперь – руины. На блокпосту – пробка, здесь собрались жители Грозного, пытающиеся пройти в город. Омоновцы объясняют, что город «закрыт, и надолго». Мужчины хмуро молчат, женщины ругаются.

Через пост пропускают лишь небольшой автобус. Это бригада рабочих, занимающихся восстановлением коммуникаций. Они утром по пропускам въезжают в город и до заката должны его покинуть.

Следом к блокпосту подъезжает колонна «уазиков», на лобовых стеклах—копии фотографии Бислана Гантамирова. Это чеченская милиция. Говорят, фотография лидера ополчения действует лучше официального пропуска. Их машины действительно пропускают.

В городе тихо, но улицы уже не так пустынны, как еще пару недель назад. По проспекту Мира какие-то люди идут в сторону комендатуры Ленинского района – там расположена полевая кухня МЧС.

Слева, на месте рухнувшего дома, в грудах кирпичей и бетона, – траурный венок. Алые цветы увивает темная лента: «Погибшим товарищам. Простите, что не успели помочь. Пермский ОМОН». Таких венков за день, проведенный в чеченской столице, я насчитала несколько десятков. Омоновец с блокпоста говорит, что их привозят те, кто приезжает в Грозный, чтобы сменить бойцов отслуживших подразделений. В каждом из них есть погибшие.

На площади у комендатуры Ленинского района дымит полевая кухня, повар в белом халате раздает пищу. По талонам. В день на одного человека – тарелка каши и булка хлеба. Это завтрак, обед и ужин. Но грозненцы благодарны и за это. 30-летняя Ирина рассказывает о жизни в подвалах:

– Пили дождевую воду, ели муку, пока была. Потом есть стало нечего. У нас в подвале было восемь человек, двое умерли. Наверное, от голода.

Две пожилые женщины с шестилетним мальчиком говорят, что живут на улице Розы Люксембург. Их дом в соседнем микрорайоне разрушен, и они перебрались в уцелевшую квартиру. Людмила Трапезникова потеряла всех своих родных.

– Нас было шестеро, – рассказывает она. – Но как-то вечером к нам зашел Ахмед из соседнего дома. В руках у него был автомат. Мы спросили, зачем ему оружие. Он ответил:

– Мстить.

Сначала застрелил моего мужа, потом соседку. Вторая соседка, Анна, бросилась на него с ножом, но не успела. Он убил Анну и ее 13-летнего сына. Я лежала на полу, лицом вниз, но больше выстрелов не услышала. Когда пришла в себя, Ахмеда уже не было. Только трупы.

Недалеко от комендатуры разместился полевой госпиталь Центра медицины катастроф. За месяц через госпиталь прошло более 3000 человек. По словам Назаровой, в сравнении с прошлой войной раненых значительно меньше. Например, из 280 человек, поступивших в госпиталь 1 марта, раненых было всего 20.

– Основные заболевания связаны с неполноценным питанием и переохлаждением, – объясняет главврач. – Много простуженных, с воспалениями, травмами. Есть и инфекционные больные, но их немного. Мы ожидали вспышек эпидемий гепатита, сальмонеллеза, дизентерии, но пока обошлось.

Возле здания бывшей мэрии города разместилась военная комендатура. Военный комендант Грозного Василий Приземлин соглашается поговорить со мной.

Генерал рассказывает, что в городе сейчас проживает 15 тыс. человек. Основная часть населения – в Старых Промыслах. Но пока что доступ в Грозный запрещен.

– Город закрыт, так как людям находиться здесь еще опасно, – объясняет Приземлин. – Мы разминировали только 40 % территории. Обезврежено свыше 21 тыс. мин и фугасов, но весь жилой сектор до сих пор заминирован.

– А где живут грозненцы, которые остались без крыши над головой?

– Ищем уцелевшие дома и временно размещаем в них людей.

– Есть ли еще люди в подвалах?

– Нет, мы проверили почти все подвальные помещения. Раненых и больных отвезли в госпиталь Центра медицины катастроф. Но на всякий случай развешиваем объявления, в которых просим сообщать нам о людях, которые еще могут находиться в подвалах.

Даже когда я попала на военную базу в Ханкалу, все время приходилось с кем-то воевать. Это было ужасно – понимать, что где-то что-то происходит, а тебе надо тратить все силы на то, чтобы уболтать какого-то товарища в погонах. Как-то я не смогла улететь военным бортом – начальник пресс-службы Геннадий Алехин, взявший с собой 13 журналистов, прямо на взлетке сообщил, что меня не берет. Летели в Комсомольское, там шли бои, и это был первый вылет для журналистов.

– Вы же обещали меня взять, – бормотала я, едва не давясь слезами.

– Возьми ее, Ген, – пришел на помощь коллега Женя Кириченко. – Нас же 13 – плохая примета!

– А у меня другая плохая примета, – ответил Алехин. – я баб с собой не беру.

Не думаю, что это было из вредности. Возможно, он делал это из благих побуждений – чтобы уберечь меня. Но еще очень долго я не могла простить этому офицеру его слов. Они тогда улетели, а я осталась одна на взлетном поле.

Пришлось искать выходы. В тот день на взлетке я познакомилась со штурманом, вертолет которого вез в Комсомольское спецназ. Летчики взяли меня с собой при условии, что борт я не покину, только посмотрю из иллюминатора, что происходит. Это был отчаянный поступок. И эта поездка мало что мне дала, кроме ощущения страха. Правда, на обратном пути я поговорила с ранеными спецназовцами, которых увозили в госпиталь, и с одним солдатом, который несколько дней был в плену у боевиков Гелаева – они держали его в подвале дома, из которого отстреливались. Парень был напуган, но вспомнил интересные факты, которые я использовала в статье. К сожалению, написать про этот свой полет подробно я тогда не могла – за нарушение правил аккредитации могли выдворить из Ханкалы, да и знакомым летчикам не поздоровилось бы.

По-настоящему я увидела Комсомольское только через несколько дней – Алехин уехал в Ростов, и я попала на борт, летящий в осажденное село.
17.03.2000. В Комсомольском

Бои за Комсомольское идут уже две недели. Никаких шансов его удержать у боевиков нет, да они на это и не рассчитывают. Но их командир Руслан Гелаев даже не вывез отсюда свою мать, жену и двух сестер, спрятав их от бомбежек в подвале. На что именно надеялся Гелаев, рассказал его 20-летний племянник Рахимбек, попавший в плен к федералам.

Его дядя и находившийся здесь же, в Комсомольском, полевой командир Арби Бараев еще до начала боев за село обратились ко всем чеченцам с просьбой прислать на помощь по 10–15 человек от каждого из двухсот чеченских тейпов. Кроме того, они рассчитывали на Хаттаба, который в это время прорывался из Аргунского ущелья. Но того, как известно, ценой собственных жизней остановили российские десантники, а добровольцев от тейпов завербовать не удалось. Даже жители Комсомольского накануне прихода гелаевцев бросили свои дома и ушли в Урус-Мартан.

Зато у гелаевцев открылось второе дыхание. Два дня назад они удерживали лишь с десяток домов на юго-восточной окраине села: казалось, еще немного, и все закончится. И. о. командующего федеральной группировкой генерал-лейтенант Николай Баранов успел даже объявить офицерам благодарность за освобождение села и поставил новую задачу: найти Гелаева и всех его сестер. В селе его искали даже с собаками, но он объявился сам. Его выбитые из села боевики пошли в контратаку, заняли несколько домов, в том числе наблюдательный пункт федералов в полуразрушенной школе, и опять расширили сферу влияния.

– У них тут как? – объясняет один полковник. – В каждом из 500 домов двухъярусный подвал. Вход в него тщательно замаскирован. В нижнем ярусе боевики отсиживаются во время артобстрелов и бомбежек. Но стоит войти пехоте, как они выползают и открывают огонь. Мы в лобовые атаки предпочитаем не ходить, иначе потерь потом не сосчитаешь. Отступаем, значит, и в дело опять вступает артиллерия. Так вот постепенно и вытеснили их.

– А как же они прорвались обратно, если село блокировано со всех сторон? – спрашиваю я.

– Ну мы же не можем поставить бойцов на каждом метре. Несколько дней был плотный туман. Вон видите, за селом поле и овраги? Там боевики и отлеживались под снегом. А ночью уходили в лес и дальше – на горные склоны. Там тоже лес. Я думаю, что и сам Гелаев с семьей так же ушел.

Он всегда ускользает. Но как потом выясняется, всегда остается где-то поблизости. Вон из расположенной рядом лесополосы раздаются автоматные очереди – это группа его боевиков пытается помочь тем, кто остался в окружении. Сколько их там, никто толком не знает: называют цифры от нескольких десятков до нескольких сотен. А ведь сотен семь боевики уже потеряли. Но не уходят.

– А знаешь почему? – спрашивает меня один боец. – Им жрать нечего!

– Почему вы так считаете?

– Да я сам видел, когда они меня в плен взяли.

В начале марта один из прорывавшихся к селу отрядов, который вел лично Гелаев, нарвался на сопке на взвод гранатометчиков 503-го Владикавказского полка. 40 моджахедов были уничтожены сразу, но остальным удалось зайти с тыла и накрыть взвод из минометов. 17 человек погибли, еще четверо попали в плен. Среди них и мой собеседник. Ему, к счастью, удалось сбежать.

– Они буквально набросились на наш сухпай. Прямо тут же открывали ножами тушенку и жрали. Но наши начали артобстрел, и боевики попрятались. Я в этой суматохе и ушел.

Голод – это одна из возможных причин, по которой гелаевцы спустились с гор и заняли Комсомольское. Во всяком случае, большого стратегического смысла военные в этой акции не видят. Дошло ведь до того, что боевики забили в горах последних лошадей, а ждать при этом какой-то существенной помощи от разоренного населения не приходилось. Возможно, Гелаев и решил запастись провизией у родного очага.

– Много их было? – интересуюсь.

– Сотни полторы. Там же сам Гелаев и шесть каких-то чеченок. Одна, в черном жилете и с автоматом, все время была рядом с ним. Из его охраны, наверное. Те все время в черном ходят. Гелаев, кстати, тоже тогда был в черном длинном халате, в жилете и папахе. Спокойненько так ходил по позициям, даже под обстрелом не пригибался. В общем, с ним у нас еще много проблем будет.
22.03.2000. «Духи» сдаются

Вчера над полностью разрушенным селом был поднят российский флаг. Такой финал стал возможен лишь после того, как около сотни гелаевских боевиков сдались федералам в плен. С утра в Комсомольском еще шли бои. Стрекотали пулеметы, ухали «саушки» (самоходные артиллерийские установки), кружили в небе «крокодилы». Боевики предприняли последнюю попытку прорваться в сторону Урус-Мартана по руслу реки, но наткнулись на яростный огонь. Поле боя было усеяно трупами полусотни боевиков. Оставшихся федералы зажали в лощине на южной окраине села и методично добивали. К полудню все стихло. В тот же момент в эфире послышалась чеченская речь. Потом на ломаном русском кто-то попросил:

– Не стреляйте. Мы будем сдаваться. Сейчас к вам выйдет парламентер.

Сразу команда:

– Не стрелять в парламентеров! «Духи» сдаются!

Первый парламентер с белой лентой на обгоревшей палке совершенно неожиданно появился из полуразрушенного дома.

– Ну, пошли, делегат, – обступили его омоновцы.

Чеченца сразу привели на командный пункт, где тот объяснил, что защитники села больше не хотят сражаться.

– Отвоевались, – мрачно усмехнулся командующий Объединенной группировкой внутренних войск генерал-полковник Михаил Лабунец. У боевиков было лишь одно условие: пусть их принимает кто угодно, лишь бы не воюющий здесь же питерский спецназ ГУИНа. По радиоперехватам боевики знали, что те понесли в Комсомольском самые большие потери и будут мстить. Тогда чеченцам предложили собровцев из Уссурийска.

Через полчаса из-за тех же обломков появились первые пять человек. Грязные и оборванные, они бросали на землю оружие и под окрики «Руки за голову!» покорно семенили за собровцами. Вслед за ними вышла вторая группа, потом – еще. По два-три человека выползали из завалов, хотя порой казалось, что они появляются прямо из-под земли. Всего набралось человек сорок. Многие ранены и с трудом передвигаются. В это же время с противоположного края села появилась еще одна группа.

– Ну что, повеселимся? Пока они еще теплые…

Здоровенный собровец с автоматом наперевес пнул сапогом в спину бородатого чеченца. Тот упал, потом быстро поднялся и, не поднимая глаз, ушел в сторону.

– Сука, – процедил федерал. – Моя бы воля, расстрелял бы падлу.

– Да их всех мочить надо! – откликнулся омоновец Серега. – Полгода в наших ребят стреляли. Сдались, когда патроны закончились. Жить хотят, шакалье.

Расчищенная площадка на окраине Комсомольского. Здесь на земле сидят, пригнувшись и заложив руки за голову, сдавшиеся чеченцы. Среди них – две женщины. Разорванная одежда, безразличный взгляд. Они два месяца воюют бок о бок с мужчинами. Одна из них – не просто снайпер, а очень хороший снайпер. Обе страшно боялись выходить к федералам. Два раза возвращались, но парламентер их уговорил.

С земли поднимается раненый боевик. Опираясь на палку и хромая, направляется к федералу.

– Ну ты, мудила, сел, быстро. Быстро! – собровец направляет в его сторону автомат.

Пленный послушно садится. Собровцы внушают страх, но чеченец все же решается:

– Командир, поговорить надо… Последнее время мы жили в Шатое. Потом Гелаев повел нас на Комсомольское. Сказал, что впереди Урус-Мартан – новая столица ваххабитов. Там нас ждут, там двести ваххабитов с оружием. Там федералы нас будут бояться. Но Гелаев ушел. Не знаем куда, мы давно его не видели. Зато в горах осталось много наших. Если нас не убьют, мы могли бы им объяснить, что нужно сдаваться. Мы понимаем, что федералы нас ненавидят, но нас уже ненавидят и сами чеченцы. За Шатой, за Комсомольское. Не знаю, простят ли.

К вечеру 20 марта стало известно, что в плен сдалось 76 боевиков. Ночью должны были «принять» еще 12, однако из-за начавшейся перестрелки коридор для их выхода был закрыт до утра.

Тех, кто успел сдаться, на вертолетах отправили в Ханкалу. Но из 76 пленных туда добрались только 72. Остальные, наверное, попытались сбежать по дороге. Впрочем, они не первые. Вот недавно в Ханкале умер наемник-уйгур, гражданин КНР. Его тоже взяли в Комсомольском, но на неделю раньше. Потом несколько дней проводили следственные мероприятия. Он, наверное, тоже хотел сбежать. А может, просто здоровье подкачало.

Однако пленным всегда рады. Например, тех, что привезли сейчас в Ханкалу, спецназ приветствовал прямо на взлетной площадке.

Из открытой двери вертолета выпадает первый чеченец. Его поднимают и тащат по коридору между двумя шеренгами военных. Второй идет сам, но тут же получает пинок в бок. Так приветствуют всех, но особенно рады снайперше. Та буквально вылетает из вертолета на бетон. Подняться после такой встречи смогли не все.

– Ничего, очухаются, – обнадежил майор, прилетевший вместе с пленными из Комсомольского.

– Зачем бьете, они же пленные? – говорю майору.

– На войне, ребенок, есть только одно правило. Один закон. Месть. За своих. Ты видела, что они с нашими бойцами делали? И не надо тебе этого видеть. А кто видел, не забудет. У меня пятеро ребят погибло из-за этой мрази. И друг один. И вообще, я считаю, что пленных на этой войне просто нельзя брать. Хотя им и так будет несладко. Сначала – Чернокозово, потом – суд, потом – зона где-нибудь в Сибири, в тайге. А там этих отморозков не любят.

Но моджахедов такая перспектива, видимо, вполне устраивает: вчера утром в Комсомольском сдалось еще 15 боевиков. Шли без оружия, руки за голову.

В тот же день генерал Лабунец объявил, что войсковая и оперативно-поисковая операция в Комсомольском завершена.
30.03.2000. Мясорубка Гелаева

В Автуры, в штаб объединенной группировки «Восток», мы прилетели вечером 28 марта. Командующий группировкой генерал Сергей Макаров в начищенных до блеска ботинках встретил нас у штабной палатки:

– Рассказывать-то нечего. Война закончилась, а найти и обезвредить оставшиеся группы бандитов – дело милиции. Это вы выдумываете информацию о захвате Ножай-Юрта, скоплениях боевиков… Отстранить бы вас от работы дней на десять!

– Но скопления боевиков не легенда, об этом сообщают каждый день в информационных сводках.

– Да кто их видел, эти скопления?! Вот кричат, что мужское население в чеченских селах увеличивается. Так мы и добиваемся, чтобы они из леса домой вернулись. А там увидели, что их жен и сестер не насиловали русские солдаты, что дома можно восстановить, и занялись мирным трудом.

– Но под Центороем была попытка прорыва боевиков?

– Не было никакого прорыва! Двадцать человек, у которых руки по локоть в крови, – это скопление боевиков? Да им деваться некуда, вот и пытаются улизнуть. Да не получается!

– Судя по тем же сообщениям из пресс-центра штаба ОГВ, Масхадов и Басаев находятся в Веденском районе.

– В Веденском, или в Ножай-Юртовском, или вообще за пределами республики – кому об этом известно? Кто видел их в Ведено? А если видели, почему не поймали?

Ночью под Автурами началась перестрелка. Едва стихло, в палатку вбежал седой полковник:

– Тушите свет и сидите тихо. Если повторится стрельба, бегите в соседний ангар, оттуда я вас эвакуирую. Вокруг «духи» ходят, ищут, где прорваться. Но здесь двойная линия обороны, десант, СОБРы. Должны выдержать.

Наутро мы собирались лететь в Ведено. О том, что полет отменяется, стало известно часов в десять.

– В районе напали на колонну внутренних войск. Там настоящая мясорубка! – рассказал знакомый офицер.

Колонна с продовольствием, направляющаяся в одно из подразделений южнее Ведено, была обстреляна с ближайшей высоты. Пока удалось вызвать и скорректировать огонь авиации и артиллерии, три БТР и два «уазика» были подбиты из гранатометов. Находившиеся в них солдаты и офицеры погибли или были ранены. Генерал Макаров с утра не выходил из палатки. Штабные офицеры сообщали самые противоречивые сведения. Говорят, что о готовящемся нападении знали еще накануне, но ни одна колонна в этот день не должна была проходить в этом районе.

Весь день мы пытались вылететь из Автуров к месту боя. Разгоряченные летчики, десантники, разведчики матерились и кричали, что мы всем мешаем. К 16.00 какой-то полковник штабной разведки согласился взять нас на борт:

– Сам я лечу на место боя, вас выкину под Энгеноем. Там 104-й полк ВДВ, они воевали сегодня весь день.

Мы выпрыгнули из вертолета, помахали полковнику, и вертолет ушел к месту боя. В расположении воздушно-десантного полка также неспокойно. Весь день в штабе слушали радиопереговоры боевиков. Выяснилось, что напавшими на колонну руководит «ангел». Это позывной Руслана Гелаева, о разгроме которого в Комсомольском так много говорили.

На подмогу расстрелянной колонне вышли бронегруппа пермского ОМОНа и комендантская рота, но их тоже обстреляли. Был подбит еще один БТР. Боевики также понесли потери, но в горы, как обычно, не ушли. Из последнего радиоперехвата разведчики узнали, что Гелаев дал своим команду разбить блокпост, расположенный неподалеку от нас, на высоте 813. Что происходило дальше, узнать не удалось. Командир полка, ошалело посмотрев на нас, закричал:

– Кто пустил?! Все назад! На борт!

До взлетной площадки нас сопровождал боец с автоматом наперевес. Сквозь шум закручивающихся лопастей мы услышали мощные залпы «Града», которыми федералы пытались достать Гелаева.

После истории с Геной Алехиным я поняла одну вещь – с пресс-службой ездить не надо. Если они и берут тебя с собой, то, как правило, ты сначала ждешь этой милости несколько дней, потом они привозят тебя куда-то на час, загружают ненужной информацией и, не давая шагу ступить, увозят обратно. Результат таких поездок нулевой.

Я стала ездить сама.

Конечно, пришлось отказаться от открытой одежды, которая спасала меня в летней, невыносимо жаркой Ханкале. И теперь, даже при сорокаградусной жаре, я носила джинсы и рубашку с длинным рукавом. Я выходила из Ханкалы на трассу, голосовала, садилась в первую остановившуюся машину и ехала в Грозный, Аргун, Гудермес. Я не безбашенная, какой меня считали тогда мои коллеги на военной базе, и мне было очень страшно – я понимала, что могу не вернуться назад, но у меня была какая-то счастливая уверенность в том, что ничего плохого со мной не случится. Сейчас я знаю, отчего это было – просто в 20 лет все такие.
25.04.2000. На грозненском рынке

– Грозный разминирован – значит, безопасен? – спрашиваю я у замкоменданта Грозного полковника Сергея Щербины.

– Сегодня разминирован, а завтра появятся новые растяжки. В городе более сотни боевиков, очень много и сочувствующих им.

В том, что в городе продолжается минная война, убеждаюсь через несколько минут. Из ворот территориального управления МЧС выехала машина с людьми в белой спецодежде. На минуту шофер притормозил у КПП, и я успеваю задать пару вопросов:

– Почему в белом?

– Потому что похоронная команда.

– В завалах еще есть трупы?

– И в завалах, и в других местах.

– Много?

– Было очень много. Теперь меньше. Раньше находили тела на площади Минутка, в Ленинском и Заводском районах, где велись активные боевые действия. Теперь находим и там, где не было войны, – подрываются на минах.

Похоронщики уезжают отрабатывать очередной сигнал о страшных находках.

– Недавно в Октябрьском районе нашли тела трех человек в подвале – мужчины, женщины и подростка, наверное, это их сын, – рассказывает жительница Грозного Роза Сатуева. – Когда наши ребята полезли за ними, в подвале раздался взрыв. То

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
Владимир_Васильевич

Путин для Чечни

Пятница, 20 Января 2012 г. 15:46 (ссылка)

Это цитата сообщения jim58 Оригинальное сообщение

Путин и Чечня. Два видео

рамз small (150x100, 12Kb)





Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
blog_SOLDIER

Антирусская политика Финляндии и Европейского союза

Воскресенье, 24 Апреля 2011 г. 10:42 (ссылка)


Очередной выпуск программы «Русская политика» посвящен отношениям Финляндии и России. Почему финны не закрывают антироссийские сайты, которые закрывает полиция других стран? Зачем Финляндия ссорится со своим соседом? Кто в Европе занимается поддержкой и лоббированием интересов террористов обосновавшихся на северном Кавказе, в Европарламенте? Какие еще экстремистские радикальные движения Европы занимаются дестабилизацией политической ситуации в России? Какое участие принимают Немцов и Каспаров в деятельности европейских экстремистских организаций, деятельность которых направлена на развал России? Об этом и о многом другом Николай Стариков беседует с Йоханом Бекманом, известным правозащитником, ученым, публицистом, историком, издателем, представителем «Антифашистского комитета Финляндии».


 





Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
БРУТИК

Записи Друзья Комментарии В друзьяЕрмоловская Татьяна 120 3 1053 читателей Аватар Ермоловская_Татьяна микроблог Поделиться! О чем думаете? Настройки

Среда, 09 Марта 2011 г. 12:27 (ссылка)
liveinternet.ru/users/tatas...154540360/

За выход из окружения Хаттаб заплатил 500 тыс. долларов. Но на его пути встала 6-я рота 104-го гвардейского парашютно-десантного полка. На 90 псковских десантников навалились 2500 чеченских боевиков. Это случилось одиннадцать лет назад, 1 марта ...
Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lika_lich

Подвиг разведки или ПРЕДАТЕЛЬСТВО ?

Пятница, 04 Марта 2011 г. 18:53 (ссылка)
liveinternet.ru/users/tatas...154540360/

images[1] (85x129, 2Kb)

За выход из окружения Хаттаб заплатил 500 тыс. долларов. Но на его пути встала 6-я рота 104-го гвардейского парашютно-десантного полка. На 90 псковских десантников навалились 2500 чеченских боевиков. Это случилось одиннадцать лет назад, 1 марта ...
Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
Ермоловская_Татьяна

Промах разведки или предательство?

Пятница, 04 Марта 2011 г. 16:33 (ссылка)

За выход из окружения Хаттаб заплатил 500 тыс. долларов. Но на его пути встала 6-я рота 104-го гвардейского парашютно-десантного полка. На 90 псковских десантников навалились 2500 чеченских боевиков.

 (700x472, 246Kb)
[«Аргументы Недели», подготовил Александр КОНДРАШОВ ]

Это случилось одиннадцать лет назад, 1 марта 2000 года. Но у Сергея Ш. – офицера подразделения особого назначения (ОСНАЗ) Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба все осталось не только в памяти. По его выражению, «для истории», он сохранил отдельные копии документов с записями радиоперехватов в Аргунском ущелье. Из разговоров в эфире гибель 6-й роты предстает совсем по-другому, чем твердили все эти годы генералы.

ДАЛЕЕ >>>>>
Метки:   Комментарии (2)КомментироватьВ цитатник или сообщество

Следующие 30  »

<басаев - Самое интересное в блогах

Страницы: [1] 2 3 ..
.. 10

LiveInternet.Ru Ссылки: на главную|почта|знакомства|одноклассники|фото|открытки|тесты|чат
О проекте: помощь|контакты|разместить рекламу|версия для pda