Случайны выбор дневника Раскрыть/свернуть полный список возможностей


Найдено 9326 сообщений
Cообщения с меткой

ликбез - Самое интересное в блогах

Следующие 30  »
lj_putnik1

ХОЗЯЕВА МЕДНЫХ ГОР (24)

Воскресенье, 18 Декабря 2017 г. 01:42 (ссылка)



Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.




Подпишем союз, и айда в стремена!

Воззвание Иглесиаса грянуло громом среди ясного неба. Такого никто не ожидал, тем паче, от него. Кое-кто заговорил об измене, и даже сейчас некоторые (очень немногочисленные, правда) конспирологи рассуждают о вероятном сговоре, включавшем и нарушение данного слова, и даже победу при Сан-Пабло, одержанную, по их мнению, для укрепления авторитета, в рамках игры в долгую, по согласованию с Линчем.

Эта версия, однако, не прижилась, и вряд ли соответствует истине. Куда ближе к ней, родимой, прямолинейно наивные авторы стародавних "Очерков истории Чили" (Соцэкгиз, 1961), для которых все просто и ясно: "Крупные плантаторы-сахарники и торговая буржуазия косты стремились любой ценой покончить с войной и оккупацией побережья. Их точку зрения выразил М. Иглесиас, бежавший после битвы за Лиму из плена".

Тут просто по-житейски все ясно. Действительно, бесконечная война начала утомлять многих приличных людей, особенно из тех, кто делал деньги не на гуано и не на селитре, а на третьем богатстве Перу - сахаре. Они нищали, их плантации и заводы дотла сжег Линч, их семьям было плохо, в колнце концов, на их провинции чилийцы не претендовали, и они готовы были пожертвовать этими дурацкими Тарапакой, Такной и Арикой, хотя, конечно, не говорили об этом вслух, опасаясь общественного мнения.

А не вслух говорили. "Не опасайтесь, милая, - писал жене некто Эухенио Гутьеррес, промышленник из Трухильо, - я весьма осторожен. По моему мнению, если жители Такны и Арики, действительно, патриоты Перу, они должны были сами встать от мала до велика, плечом к плечу, не дожидаясь, пока мы начнем нести такие убытки ради их желания остаться перуанцами. Но это, безусловно, строго между нами, Если у генерала Иглесиаса ничего не получится, и я, и все наши друзья, имеем возможность сказать, что нас принудили подписать, угрожая суровыми карами. Ведь характер генерала всем известен…"

Впрочем, были и более откровенные. Несколько позже, 19 июня уже 1883 года, популярная газета La Tribuna опубликовала открытое письмо Хосе Антонио де Лавалле, одного из тех, кто первым поддержал "Клич с гор", генералу Касересу, где все было изложено совершенно прямо: "Да, Касерес торжествует в Матукана, в Серро-де-Паско, в Уаразе или в Уамачуко. Но он не идет спасать побережье, не спешит вытеснить врага из столицы, не стремится выбить победителя из провинций, которые тот желает присвоить. Делай он это, мы все пошли бы за ним, но он остается в горах, потому что не имеет на это сил Так во имя чего же все эти бессмысленные жертвы?"

Ну и, чтобы уж вовсе прояснить, - слово самому герою торжества. "Сан-Пабло, эта великая победа, стала для меня ударом. Я не хотел этой битвы, но неопытные, восторженные люди рвались в бой, и мы победили. Но как высока был цена этого момента славы, и как коротко оно было! Мои храбрые солдаты немногочисленны, у нас мало оружия, мы не может противостоять такому жестокому и грозному врагу, нарушающему все законы войны, сея месть и разрушения в нашей благородной Кахамарке. Жертвы бесплодны, они лишь провоцируют врага, срывающего злость на беззащитных людях. Я убежден, что продолжать все это для нас непростительно…"

В общем, все по Федору Михайловичу. Широк человек. Очень широк. И не только в России. Разве что действовал дон Мигель без всякой карамазовщины, быстро и уверенно. За пару месяцев разобравшись с несогласными, собрал у себя на севере Ассамблею (сеньор Гутьеррес, автор письма, которое я цитировал выше, - один из депутатов) на предмет легитимизации себя. И Ассамблея легитимизировала все, что нужно, "именем народа Перу" 1 января объявив генерала Иглесиаса "президентом-возродителем Республики" и вотировав ему полномочия на переговоры с Чили. Всех предыдущих президентов (Пьеролу, Гарсия Кальдерона, Монтеро и Касереса) определили, как "незаконных".

Разумеется, такой пируэт не признал никто, кроме Кахамарки. Ни Пьеорола, только что вернувшийся в Боливию из Европы с грузом оружия, ни Монтеро, вооружавший волонтеров в Арекипе, ни Касерес, ни большинство чилийцев. Ибо absurdum est. В конце концов, дона Николаса утверждал Конгресс, а дона Франсиско заедино с адмиралом выбирало, как при вице-королях, кабильдо Лимы, - но тут? No, no y no. Ни с какой стати и ни на каких основаниях провинциальное собрание одного из департаментов, даже не самого влиятельного, не могло претендовать на "от имени народа".

А вот чилийцы сделали стойку. Для них случившееся было подарком Фортуны, поскольку договор с каждым днем становился все необходимее, и Сантьяго требовал. Но не получалось. Как ни давили на беднягу Гарсия Кальдерона, который был в Чили ("Вели себя невежливо и жестоко", скажет он потом), как ни убалтывали Монтеро, сидевшего в Арекипе, но все без толку, а попытки выходить на Пьеролу и вовсе кончались ответным матом. А выбрать какую-то неведому зверушку, готовую подписать все, что велят, Сантьяго строго запретил, не желая быть посмешищем. И тут, вдруг, совершенно неожиданно, - такой алтын!

9 февраля 1883 год Патрисио Линч получил приказ из Сантьяго: прекратить всякие военные действия на севере, бросить все силы на секретные переговоры с "президентом-возродителем", а главное, принять все меры, чтобы его никто не обидел, ибо есть данные, что "бандит Касерес" намерен вскоре сходить на север с инспекцией.

"Есть!", - ответил "последний вице-король", и немедленно приступил к исполнению, для начала отведя из Кахамарки войска и послав туда несколько крупных караванов с оружием с ничтожной охраной, - два-три солдатика на 30-40 фургонов, - а "банды Иглесиаса", естественно, все это добро тут же захватили. Естественно, "с боем", потому что предавать гласности детали начавшихся консультаций пока что не следовало.



И вот здесь распишись в углу...

Тем временем, 22 апреля адмирал Монтеро созвал, в противовес "северному конгрессу", другой Конгресс, куда серьезнее: разными путями, подчас очень извилистыми, в Арекипу съехалось большинство делегатов настоящего, еще довоенного Конгресса, полномочия которого были продлены в связи с военными действиями. Обсудили ситуацию. Подтвердили категорический отказ от любых переговоров на любых условиях Чили (то есть, от заявления о возможности территориальных уступок).

Далее занялись кадровыми вопросами. Утвердили д-ра Гарсия Кальдерона в статусе "официального президента", адмирала Монтеро – в статусе "действующего президента", а Мигеля Иглесиаса – в статусе "мятежника против законнной власти", и уполномочили генерала Касереса, вице-президента и командующего вооруженными силами Республики, "восстановить конституционный порядок в северных районах страны".

Внешняя реакция на съезд Конгресса в Арекипе была предсказуемо разной. Боливия, разумеется, тотчас признала полную правомочность, США крайне аккуратно откликнулись в духе "с сочувствием и симпатией восприняли", Европа в полном составе словно бы и не заметила (как, впрочем, не заметила и "конгресс" в Кахамарке), зато в Сантьяго мгновенно сообщили о "полном и категорическом непризнании сборища никого не представляющих авантюристов".

3 мая, сразу после встречи с посланцами сеньора Иглесиаса, прошедшей в обстановке если и не "братской, сердечной", то, во всяком случае, "деловой, конструктивной", Патрисио Линч, "последний вице-король", отдал приказ подчиненным "помешать горным бандитам воспрепятствовать свободному волеизъявлению чилийских граждан". Ибо всем было ясно, что если Касерес, уже двинувший войска исполнять постановление Конгресса, доберется до Кахамарки, никакое оружие из "разграбленных" караванов Иглесиаса не спасет.

Силы на перехват пошли солидные, в общей сложности, до 10 тысяч штыков и сабель, - то есть, почти две трети "ограниченного контингента" против чуть более 3 тысяч "Ведьмака", - и с разных сторон, стремясь зажать в кольцо. Однако не получилось: 26 мая военный совет Армии "Центра" принял решение идти через горы, и 30 мая перуанцы двинулись через Белую Гряду, мечту и кошмар современных альпинистов (более 4 тысяч метров над уровнем моря).

Этот почти 40-дневный переход, - с минимумом продовольствия, при недостатке воды (ели снег) и воздухе, настолько разреженном, что изнемогали даже горные кечуа и аймара, а огонь разгорался с трудом, да еще и почти без потерь (всего 7 человек), - в военной истории считается эпизодом, не имеющим прецедентов. Суворов и Ганнибал с их Альпами, что называется, нервно курят в стороне, не говоря уж о Хосе де Сан-Мартине, преодолевшем, правда, те же Анды, но в куда более удобном месте.

Естественно, садиться на хвост чилийцы не посмели, и 8 июля армия Касереса спустилась в предгорья, городку Уамачуко, где располагался штаб самого полковника Горростиага, а рано утром 10 июля начался бой, решавший судьбу не только судьбу севера и сеньора Иглесиаса, но и много большее.

Шансы были, как говорится, пополам. У чилийцев – менее тысячи солдат, но свежих, отдохнувших, при отличном оружии, включая пять "круппов" и трех сотнях кавалеристов. У перуанцев – примерно втрое больше живой силы и вдвое больше орудий, но пушки старые, слабые, а обученной пехоты не более половины личного состава (остальное – индейцы с пращами и дубинками), и кавалерии не было совсем. При этом, однако, позиции Касерес занял намного лучшие, зато к Горростиага уже шли и с часу на час могли прийти подкрепления.

Далее, - как всегда, опуская детали, - сошлись и дрались. К исходу второго часа, благодаря исключительно удачному расположению орудий, сумевших погасить "круппы", перуанцы, хотя и понесли большие потери, начали пережимать, и тогда чилийцы пошли в рукопашную: длиннющие штыки (у перуанцев таких не было) давали им преимущество, да и наличие кавалерии это преимущество многократно усугубляло. К тому же, высокогорный поход солдат "Ведьмака" крепко вымотал, - и когда на четвертом часу боя подошли свежие чилийские части, остатки montoneros, хотя и не побежали, но начали отходить, унося раненого в свалке Касереса.

Поражение оказалось тяжким, жертвы огромными, примерно тысяча только убитыми, вдесятеро больше, чем у карателей. Пленных, - около двухсот душ, все раненые, - победители почти поголовно перебили. Вернее, "реставрировали", то есть, "доработали" (термин "добить" уставами чилийской армии был строго воспрещен). Рядовых перекололи штыками, офицеров расстреляли. Тем не менее, многим удалось и уйти, и несмотря на временный уход из строя "Ведьмака", его офицеры продолжали сражаться: 8 августа был уничтожен большой отряд карателей в городке Уануко, через месяц обнулили тоже не маленький в городке Ханта, и понемногу опять подтягивались добровольцы.

Но, как бы то ни было, армия "Центр" временно перестала существовать, и это развязало руки Мигелю Иглесиасу, сразу же начавшему вести переговоры с "последним вице-королем" открыто, и переговоры эти 20 октября завершились подписанием мирного договора в Анконе, уютном пригороде Лимы. Всего 14 статей. Главные: (а) Чили признает "правительство" Иглесиаса единственной законной властью в Перу; (б) боевые действия прекращаются, после ратификации сенатами обеих стран – мир; (в) Тарапака безоговорочно уходит к Чили; (г) Такна и Арика остаются под оккупацией на десять лет, а затем их судьба решится на плебисците. Далее о контрибуциях, компенсациях и прочем бабле.

В скобках, дабы потом не отвлекаться. Чилийцы обманули. Ни через десять, ни через двадцать, ни через тридцать лет плебисцит не состоялся. Его откладывали под разными предлогами, пренебрегая решениями всех арбитражей, кто бы их ни проводил. Вместо плебисцита шла свирепая "чиленизация", зачистка с корнем всего перуанского, что пыталось выжить во "временно оккупированных" провинциях.

Обстоятельная и жесткая. С изгнаниями за "подпольные школы", сроками за распространение перуанских газет, изъятием детей "патриотические лагеря"в и принудительным распеванием гимна. С завозом голытьбы из Чили, сразу получавшей жилье и работу в ущерб местным и с беспределом "патриотических обществ", терроризировавших всех "не патриотов", сжигая дома, калеча, а зачастую, при полном равнодушии полиции, и убивая. К слову, одним из активистов этой кампании был адвокат Сальвадор Альенде Кастро, отец своего очень известного сына, тоже Сальвадора.

И кое-что получилось. Хотя и не все. В 1926-м, когда за окончательных арбитраж взялись США, уже подцепившие Сантьяго на поводок и пожелавшие сделать доброе дело Лиме, тоже своему клиенту, Чили отказать не посмела, и 3 июня 1929 года, после все-таки проведенных плебисцитов, Такна вернулась в Перу, Арика же, где перуанцев почти не осталось, ибо вытолкали, "с гордой радостью избрала Чили".



Обещает быть весна долгой...

Но это много позже. А пока что, сразу после подписания, "последний вице-король" покинул Лиму, передав ее "единственным законным властям", и расположился в предместье. Покинули город и чилийские войска, значительная часть которых еще до того, как подписи были проставлены, двинулась в поход на Арекипу, решать вопрос с адмиралом Монтеро.

Сам по себе адмирал опасности не представлял, но мешал, и раньше-то изрядно, а теперь очень сильно. Как наличием богатых арсеналов, которые могли быть использованы бродящим где-то, но, черт его побери, живым Касересом, так и, в первую очередь, статусом законного главы государства, на фоне которого Иглесиас выглядел коллаборационистом, что ставило под сомнение легальность договора.

21 октября парламентеры доставили в Арекипу ультиматум: или сеньор Монтеро покидает страну и распускает армию, сдав все оружие, и в этом случае ни уходящим, ни оставшимся ничего не грозит, или город сотрут с лица земли. До последнего здания и последнего человека, не глядя ни на пол, ни на возраст. В том, что чилийцы не шутят, не сомневался никто, и брать на себя ответственность адмирал не рискнул, обратившись к народу, а народ думал по-разному.

Очень многие требовали драться, но немало было и не согласных. Дошло до крови, так что, в конце концов, сеньор Лисандро прекратил дискуссию, приняв решение уйти, не доводя дело до братоубийства, тем паче, что шансов устоять было очень немного. Позже кто-то одобрил это решение, а кто-то осудил, но сам адмирал до конце жизни был убежден, что поступил правильно.

"Я отправляюсь в Боливию, оттуда в Буэнос-Айрес, - написал он Касересу 28 октября, уже с пути, - но мой отъезд из Арекипы не означает признания мною правительства г-на Иглесиаса, управляемого Чили. Моей целью было спасти город. Таким образом, я, от своего и д-ра Гарсия имени, передаю Вам, генерал, все полномочия временного президента Республики, признанного всей перуанской нацией, и какие бы Вы решения ни приняли, заранее с ними согласен. Располагай Вы флотом, я счел бы за честь просить доверить мне хотя бы шлюп, но флота нет, и практической пользы принести не могу…"

Письмо это дон Андрес получил уже в ноябре, когда раны зажили, и положению его позавидовать сложно. В принципе, рассчитывать было не на что: арсеналов нет, от Боливии отрезан, в активе разве лишь несколько десятков небольших отрядов, по-прежнему подчинявшихся ему, как командующему, а теперь и временному президенту, но это капля в море, и тем не менее, "Ведьмак", восстановив костяк Армии "Центр", открыл военные действия.

С точки зрения любого продуктивно мыслящего человека, логики в этом не было никакой, поскольку оккупанты, согласно "Анконе", и так уже покидали предгорья, стягиваясь к Лиме. В связи с чем, сеньор Линч направил в горы письмо, прося не атаковать уходящих, ибо ведь бессмысленно, и получил ответ: "Я, как законный президент, ничего не подписывал. Лима столица моей страны. Вы под Лимой. Ваши прислужники в Лиме. Прах друзей, павших в Тарапаке и Уамакучо не даст мне спать, если я дам вам уйти свободно. В моем понимании, это станет изменой и дезертирством…"

В итоге, уходили чилийцы с тяжелыми арьергардными боями, с небольшими, но все-таки потерями, о которых "последний вице-король" в Сантьяго не сообщал, вместо этого еще раз попробовав уговорить "Ведьмака", и на сей раз ответ был менее резок: "При таких обстоятельствах постоянные интересы Перу обязывают меня, как законного президента до возвращения д-ра Гарсия или адмирала Монтеро, которые единственно могут освободить меня от обязанностей, во имя будущего Перу, ограничить военные действия с момента ратификации, но не раньше".

Атаки продолжались и после 8 февраля, когда "Анкону" ратифицировал сенат Чили. И после 9 марта, когда проголосовал "за" сформированный Иглесиасом "законный" сенат Перу. И после 4 апреля, когда генерал Камперо "выпил чашу яда", подписав перемирие (мир заключили только через 20 лет) с Чили, "добровольно уступив" все побережье, после чего Боливия, лишившись выхода к морю, начала быстро деградировать.

Булавочные уколы? Несомненно. Однако, просачиваясь в СМИ, инфа о мелких стычках и наличии в Перу президента "не по чилийской версии", вызывали тревогу и в Сантьяго, и в столицах "партнеров", и в конце концов, когда сеньор Линч, прислав уже личного секретаря, потребовал от Касереса внятно объяснить свою позицию, дон Андрес 19 июня ответил открытым письмом.

"Чилийское правительство добилось всего, что пожелало; это свершившийся факт. Теперь оно должен вывести свои войска из Перу, если только он не намерен доминировать над ним силой, чего он не достигнет, если только не превратит страну в кладбище. Моя, как президента Перу, обязанность проследить за уходом, после чего приступить к восстановлению страны. Таким образом, пока последний чилийский солдат не уйдет, я намерен атаковать или, во всяком случае, следить за исполнением Чили взятых на себя обязательств…"

Теперь, наконец, стрельба утихла. Последние небольшие отряды чилийцев уходили из районов, подконтрольных "Ведьмаку", тихо-тихо, только по заранее согласованным дорогам, под присмотром, а 4 августа, когда последний оккупант перешел границу, дон Андрес, собрав командиров, подвел итог: "Итак, друзья, война окончена. Много горя, много мертвых друзей, вечная боль. Тем не менее, нужно жить, нужно возрождать страну. Однако прежде всего, полагаю, нужно задать несколько вопросов сеньору Иглесиасу, именующему себя президентом…", - но, впрочем, это уже относится не к Чили, а стало быть, об этом не здесь.

Продолжение следует.

https://putnik1.livejournal.com/6427177.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_putnik1

ХОЗЯЕВА МЕДНЫХ ГОР (23)

Суббота, 16 Декабря 2017 г. 21:57 (ссылка)



Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.




Деловые люди

Отдам должное творцам параллельной реальности из Сантьяго: схему легитимизации аннексии они продумали "на ять". С точки зрения технологий проколов быть не могло, потому что не могло. Умные люди расписали всё по пунктам, и Патрисио Линч, в награду за морские, а затем и сухопутные подвиги ставший главой оккупационной администрации, - "последним вице-королем", - вместо ушедшего в политику Мануэля Бакедано, действовал строго по методичке.

Формально с "временным правительством" Чили находилась как бы в состоянии войны. До такой степени, что в городке Магдалена, дачном предместье Лимы, не было ни одного чилийского солдата, ни одного чилийского флага, и городок считался не оккупированным, а стало быть, частью воюющей стороны. Хотя все всё прекрасно понимали. И сеньора Франсиско Гарсия Кальдерона варили не спеша, спокойно и вполне учтиво давая ему понять, что деваться некуда.

Для понимания. Старый юрист принадлежал к "партии" (кавычки, поскольку все очень зыбко, настоящие партии в Перу еще не оформились) civilistas. То есть, солидных, образованных, зажиточных городских господ с учеными степенями, считавших себя носителями прогресса и очень не любивших "милитаристов", то есть, политиков с большими эполетами, руливших страной с момента обретения независимости, и в общем, по делу не любивших.

Подробно об этом, когда речь пойдет про Перу и Боливию, но скажу сразу: поскольку большинство бед страны было связано как раз с амбициями военных, полвека деливших власть, ни на что больше не обращая внимания. По мнению друзей сеньора Гарсия Кальдерона, да и его самого, виновниками случившейся трагедии были именно "тупые и заносчивые вояки", а исправлять, восстанавливать и налаживать придется им, цивилистам. Притом, с болью, кровью и потерями.

Так что, в целом, "временный президент" понимал, что рано или поздно придется уступить, но он был перуанцем, патриотом, и он не хотел уступать. Отмалчивался, притворялся больным, неделями (все же юрист экстра-класса) спорил о формулировках, - и саботировал. "Я молю Небеса избавить меня от этого креста, - писал он в те дни другу. – Я не хочу, не в силах пятнать свое имя, оставлять это пятно будущим поколениям моей семьи. Неотвратимость угнетает, я надеюсь на чудо, я зову Deus ex machina".

И видимо, "временный президент" звал очень искренне, потому что Deus таки явился. Не из "машины", но какая разница? Он вышел на авансцену, - длинный сухопарый дядя преклонных годов с козлиной бородкой, в синем фраке, при красном галстуке-бабочке, полосатых панталонах и белом цилиндре, - и звали его, конечно же, Сэм. А если совсем точно, Сэмюэль И. Христианси, полномочный представитель м-ра Джеймса Абрахама Гарфилда, двадцатого президента США.

Уже поминал об этом, но уместно повторить. Аккурат в это время, полнемногу оклемываясь после бойни "синих" и "серых", Штаты быстро превращались в то, что известно нам по ХХ веку. Хищник еще не набрал полную силу, но уже наращивал клыки и когти, накачивал мышцу и присматривался, что где плохо лежит. И сам м-р Гарфилд, и его ближний круг, - особенно Джеймс Блейн, с марта 1881 года глава Госдепа, - понимали Доктрину Монро по-новому, не просто полагая, что европейцам нечего делать в Америке, но в полной уверенности, что Америка, от Аляски до мыса Горн должна принадлежать Штатам. А ситуация в Перу давала шанс запустить коготок в очень вкусный ломтик, и м-р Христианси, как мы уже знаем, в октябре 1880 года, будучи "честным маклером", сделал первый шаг в этом направлении, фактически выведя войну на новый виток.

Теперь же настало время шагнуть дальше, и 4 мая в конфиденциальном письме м-ру Блейну посланник в Лиме сообщил сие прямее некуда: "Единственно эффективный путь для установления нами контроля над торговлей Перу и домини¬рующего влияния на этом побережье заключается в том, чтобы активно вмешаться с целью принудить к мирному урегулированию на приемлемых условиях и подчинить Перу путем протектората или аннексии... Взяв Перу под контроль, мы будем доминировать во всем регионе, и доктрина Монро станет реальностью. Большие рынки, широкое поле деятельности…"

Письмо было получено, ответ последовал без промедления, и в начале июля, посетив сеньора Гарсиа Кальдерона (формально с прощальным визитом, поскольку его отзывали) м-р Христианси исполнил "окончательный, особо приятный долг". То есть, вручил "временному президенту" верительные грамоты, заявив о признании его правительства Вашингтоном, а на словах подчеркнув полную готовность Штатов "не допустить расчленения Республики Перу, хотя бы и ценой максимальных последствий определенного рода". Что, по сути, означало "вплоть до интервенции", хотя, разумеется, такое вслух не произносят.

А вскоре, в самом начале августа, на смену ему прибыл новый посол, Стивен Хёрлбат, отнюдь не дипломат, но политик и военный, отставной генерал армии "синих", земляк и выдвиженец покойного Линкольна, боевой камрад экс-президента Гранта и м-ра Гарфилда, приятель м-ра Блейна, и реальные полномочия его сильно превышали официальные. Больше того, у него был план.

В отличие от многих, Дом уже тогда действовал очень конкретно. За время, прошедшее после срыва переговоров, янки навели мосты с французской фирмой Crédit industriel, державшей две трети государственного долга Перу. В связи с событиями, фирма, естественно, боялась за вложенные капиталы, а потому вышла на Белый Дом с приличным предложением. Дескать, если Штаты "возьмут под защиту" регион, а нам делегируют право эксклюзивного вывоза селитры и гуано, мы выплатим и перуанский долг англичанам, и контрибуцию Чили, а сами будем получать 7,5% ежегодно прибыли на вложенный капитал.

Что ж, вполне деловое предложение. Ни Госдеп, ни сам м-р Гарфилд ничего против не имели, Уолл-стрит с "Американской селитряной компанией" инициативу одобрили, и эмиссары Crédit industriel, прибыв в Перу, заверили "временного президента" в том, что поддержка США ему гарантирована, а м-р Хёрлбат, вручая верительные грамоты, это подтвердил. Больше того, осообщил сеньору Гарсия Кальдерону, что США не позволят Чили расширить свои владения за счет дружественного Перу.

Прозвучало это тем более убедительно, что новый посол говорил без всякой патетики, суровой прозой, подчеркивая, что Штата не филантропы, им это выгодно, и по финансам, и по политическим соображениям. Поскольку в обмен на поддержку они хотели бы получить морские и угольные базы в перуанских портах, в первую очередь, на острове Чимботе, а кроме того, конечно, концессии и всякое прочее.

Такой подход подкупал, вызывал доверие, а официальный меморандум м-ра Хёрблата "последнему вице-королю": дескать, имейте в виду, что приобретение чилийцам даже пяди перуанской территории не будет признано, но будет оспорено, The House and The Hill воспримут данный факт "с решительным и действенным неудовольствием", и вовсе возрождал надежду.



Ведь это наши горы!

Теперь, уже не чувствуя себя загнанной в угол мышью, старый адвокат мог позволить себе говорить с оккупантами не с позиций марионетки, и заявил, что никогда не поставит подпись под договором об уступке хотя бы самой малой части Отечества, и обсуждать это тоже не намерен, поскольку Чили его формально не признает. А вот Штаты формально признают, и с ним он вести дела будет.

Это, понятно, не понравилось Сантьяго, и еще меньше, учитывая сольную партию США, понравилось Лондону. 6 ноября старика арестовали и вывезли в Чили, озвучив "окончательные и единственные условия": до подписания договора о безусловном отказе от Тарапаки и возможном (на определенных условиях) Такны и Арики, разговор о выводе чилийских войск невозможен. И: США отныне не рассматриваются, как арбитр.

Такой вариант в Вашингтоне тоже рассматривали и ответ подготовили заранее. Выразив the most vigorous protest and a categorical warning в связи с арестом м-ра Гарсия Кальдерона, признанного правительством США, м-р Блейн заявил о "высочайшей возможности разрыва дипломатических отношений" и направил в регион переговорщика Уильяма Трескота, имевшего репутацию "посланца войны". С эскортом из нескольких военных судов и самыми широкими полномочиями по их использованию без согласования с руководством.

Ситуация звенела на грани взрыва, - но вмешалась Судьба в виде пули из револьвера психопата Шарля Гито, нечистого тампона и заражения крови. 19 сентября Джеймс Гарфилд, за два с половиной месяца до того тяжело раненный, скончался, а занявший его место вице-президент Честер Артур был фигурой без идей и крайне зависимой от фракций конгресса. В конгрессе же фракцию осиротевшего м-ра Блейна очень не любили за нахрапистое поведение. Да и вообще, рановато было для таких прыжков, как верно отметил Стивен Холл, "это было бы неизбежным 20 лет спустя, при Мак-Кинли, но не при Гарфилде".

Так что, проект сошел на нет, м-р Хёрлбат вскоре аж умер от огорчения, а госсекретарю пришлось не просто уйти в отставку, но и отбрыкиваться от расследования "корыстных мотивов" в перуанском сюжете. Отбрыкаться-то он отбрыкался, по ходу отчеканив: "Совершенно ошибочно, джентльмены, считать эту войну войной между Чили и Перу. Это - английская война с Перу, а прямо говоря, английская война против нас, и Чили в этой войне всего лишь орудие", - однако дальнейшее участие Штатов в шоу ограничивалось "моральной поддержкой".

Тем не менее, чилийский план провалился с треском. Ставить столь необходимую подпись было уже некому. Сеньор Гарсия Кальдерон, сидя фактически в плену, на роль подписанта не годился, и его "вице", адмирал Лисардо Монтеро тоже. Не столько даже потому, что был далеко не "голубем" (и не таких ломали), а по той причине, что чилийцы совершили грубую ошибку, позволив ему, пока вся описанная история раскручивалась, выехать на курорт в связи с открывшимся легочным кровотечением.

Собственно, даже не ошибка. Адмирал реально харкал кровью, чилийские врачи диагностировали туберкулез в последней стадии, от чего тогда не лечили, и бедолагу, по большому счету, отпустили из Магдалены умереть с комфортом. Вот только на курорте он так и не появился, а всплыл в категорически не признавшей оккупантов Арекипе, на границе с дружеской Боливией, и без всяких признаков болезни (ибо перестал пить отвар из какой-то андской травки). Зато мандатом от сеньора Гарсия Кальдерона на случай чрезвычайных обстоятельств.

Итак, на неоккупированных территориях оказалось сразу два президента, но разговаривать было не с кем. То есть, адмирал был готов общаться, однако ни о каких уступках и слышать не хотел, а Пьерола в своем высокогорье вообще отрицал существование чилийцев, как партнеров по чему угодно, кроме войны до победного для Перу конца. Иначе говоря, ситуация вырвалась из-под всякого контроля, - и добро бы дело было только в сеньоре Монтеро, никаких войск не имевшем, или в Пьероле, которого, в общем, не так сложно было добить.

Как оказалось, складывать оружие не собирается Перу. Практически в полном составе, от мала до велика. Настолько, что от немногих "продуктивно мыслящих" сеньоров, готовых прямо и откровенно сотрудничать с оккупантами, забрав детей, уходили жены, добрые католички, а церковь, от архиепископа до самого мелкого падре не принявшая оккупантов, их не осуждала. А если уж дамы вели себя так, что говорить о мужчинах?

Практически сразу после падения Лимы в сьерре, то есть, горных грядах, которые в Андах очень крутые и снежные, начали собираться отряды montoneros, в основном, из кадровых солдат, не захотевших расходиться по домам, но шли и добровольцы. Много. Без оружия, но очень желающие убивать интервентов. Не хватало только лидера, - однако свято место пусто не бывает, и появился полковник Андрес Касерес.

"Высокий, стройный, широкоплечий, с худощавым белым лицом, серыми глазами и шрамом на правом веке, длинными, густыми каштановыми волосами и толстыми бакенбардами a la austriaca. Бесстрашный, упорный, цепкий, не унывающий. Умеющий и повелевать, и подчиняться. Готовый биться за Перу с кем угодно: с чилийцами, с природой, с перуанскими политиками". Это мнение врагов. Как пишут о нем друзья, представляйте сами.

Вообще, конечно, сюжет для Дюма. Отца. Раненый под Мирафлорес, дон Андрес попал в плен, отказался дать слово чести больше не воевать, и был помещен под арест для отправки в Чили. Однако 5 апреля бежал из Лимы, ушел в горы с крошечным отрядом (несколько раненых солдат из больнички, где лежал сам), и через десять дней добрался до Аякучо, к президенту Пьероле, который тотчас произвел его в генералы, назначив командующим Ejercito de Centro (Армией "Центр"), а несколько позже военным министром.

И очень не прогадал. Всего за пару месяцев несколько сотен растерянных солдатиков "законного президента" превратились в регулярную армию, с единой формой, структурой, пристойным (спасибо Боливии), хотя и не лучшим вооружением, включая небольшой артиллерийский парк, - правда, почти без кавалерии, - неплохим штабом и командованием, в которое верили, потому что генерал Касерес был идеальным примером для подражания.

"Он легко выносил длительные марши по горам, хребтам, пустыням, оврагам и оврагам, а также лишения, не боясь голода. Он знал, как вдохновлять своих солдат и пробуждать их мужество, и вместе с тем, он прекрасно знал язык коренных народов, которые к нему шли", - это тоже пишет чилийский автор, воевавший с доном Андресом, и действительно: костяк в 2500-3000 регуляров очень быстро оброс индейскими ополченцами.

И вот ведь нюанс, поражавший и чилийцев, и лимских аристократов, и многих историков, прошлых и нынешних. Казалось бы, что за дело андским кечуа до творящегося в долинах? Ведь чилийцы, горами не интересовавшиеся, их не трогали, и ясно же, что при любом исходе событий они так и тянули бы свою лямку, как тянули ее и при Инках, и при вице-королях, и при независимости, от которой ничего не получили. И заставить их, забрить насильно, возможности не было. И платить было нечем. А тем не менее, шли. С копьями, пращами, каменными дубинками, как в эпоху Манко Капака. Сотнями, а если надо, и тысячами.

"Это по-настоящему удивляет, - пишет Мартин Виллануэва. – При изучении документов создается впечатление, что коренные жители гор видели в Касересе кого-то вроде Кондорканки или Пумакауа, хотя он был белым и ничего индейцам не обещал, кроме смерти в борьбе за Перу. Это сложно объяснить, как пытаются многие, только тем фактом, что он свободно владел их языками".

Это, действительно, сложно объяснить. Этого не мог понять до конца и сам дон Андрес. В замечательной монографии Уго Перейра Пласенсиа "Андрес Касерес в политическом, социальном и культурном понимании" пересказано воспоминание жены генерала, всегда бывшей с ним рядом, о разговоре, случившемся между ней и мужем после его встречи с очередной толпой пришедших в Аякучо индейцев.

"Глаза его были влажные. “Почему ты плачешь?” – спросила я. “Mamasita” – ответил он, - “потому что мне очень жаль этих бедных индейцев; они идут на смерть, и я не могу отговорить их. На все уговоры они отвечают “Мы - перуанцы”, на мои вопросы, зачем им это нужно, они отвечают так же, иных ответов у них нет, и у меня нет выбора, кроме как чем-то их научить, чтобы они хоть немного поняли, что такое современная война. Но ведь быстро не научишь, их будут убивать, как собак”. “Нет”, ответила я, “их не будут убивать, как собак, они будут умирать, как герои”. И мы плакали вместе".



Ведьмак

Короче говоря, к октябрю президент Пьерола имел настоящую армию, - но этой армии не нужен был президент Пьерола. Он строил какие-то политические планы, выступал с речами, а позиция montoneros была предельно проста: никаких договоров с Чили, пока землю Перу топчет хотя бы один чилийский сапог. Их надо просто убивать, и не надо лишних слов. Народ, в основном, был простой, и в этой горячей массе дон Николас, очень городской человек, пусть даже сто тысяч раз "перуанский Гамбетта" (очень лестное сравнение!), авторитета не имел. Его уважали за мужество, за патриотизм, но и только, во всем остальном считали пустым местом, и в конце концов, на исходе ноября попросили по-хорошему сдать пост.

От некоторых предложений, как известно, нельзя отказаться, и президент, огласив напоследок изящный манифест (дескать, пока был нужен, служил Отечеству так, а теперь буду этак), а затем убыл в Боливию. Но, к чести его, не ушел в обидку, а со всей свойственной ему энергией и при активной помощи президента Камперо занялся снабжением Сопротивления оружием, главой же государства командиры 28 ноября объявили генерала Касереса. Тот, однако, высокую честь отклонил, заявив, что двух глав на одну страну много, так что, раз уж сеньор Монтеро не намерен договариваться с оккупантами, следует подчиняться ему.

Приятно удивленный адмирал, конечно, оценил такой шаг по достоинству, назначил дона Андреса командующим Армией "Центр" и всячески поддерживал его материально. Приказов же, все прекрасно понимая, старался не отдавать, напротив, назначил еще и "исполнительным вице-президентом". То есть, по факту, соправителем, подразумевая, что генерал сам прекрасно знает, что делать, и прекрасно справится без ценных указаний. Вот, правда, сеньор Пьерола в Ла-Пасе, узнав о таком зигзаге, серьезно обиделся, и эту обиду затаил на всю жизнь, но об этом не тут, а у чилийцев возникала серьезная головная боль.

Действительно: разгромили регулярные армии двух стран, взяли столицу, выиграли все крупные сражения, - а покончить с полупартизанскими отрядами, да еще "дикарскими", которые оккупанты и армией-то считать не снисходили, чего уж проще? Ну да, горы, засады, "бандитам", бывает, везет, но если взяться за дело системно, они и месяца не продержатся. Так что, пока опять не появилась регулярная армия, при наличии которой победа уже не победа, надо спешить.

И взялись вплотную, но всю осень так ничего и не добились, и в декабре тоже, в связи с чем, пришлось, теряя лицо, просить Сантьяго увеличить корпус до 15, 5 тысяч бойцов плюс почти три тысячи, чтобы удержать север. Разумеется, Сантьяго не отказал, прислал требуемое, но выразил крайнее неудовольствие в связи с нежданными дополнительными расхода, СМИ язвили вовсю, и рассерженный как втыком из центра, так и едкими карикатурами, "последний вице-король" решил действовать наверняка, выделив на уничтожение войск Касереса аж две дивизии, более 3000 штыков и сабель.

В начале января 1882 года очень хорошо подготовленная "вторая экспедиция" стартовала. Однако с самого начала все пошло не по правилам. El Brujo de los Andes, - "Андский ведьмак", - как уже называли дона Андреса за умение быть везде и негде, если нужно, растворяясь с войсками в прозрачном водухе, сперва исчез бесследно, путая и мороча карателей, а потом, 5 февраля, атаковав, основательно потрепал и загнал в города. Карательные отряды попытались ходить в рейды, учинять массовые расстрелы в индейских деревнях, индейцы в ответ начали заживо расчленять пленных, и рейды прекратились: все знали, что маленькому чилийскому отряду за городской чертой земли есть разве что на полтора метра вглубь.

Ни о каком наступлении на Аякучо или еще на что-то теперь не приходилось и мечтать, как и о генеральном сражении. Мелкие отряды montoneros кусали и убегали, атакуя из засад в самых неудобных для защиты местах, на горных мостах и горных тропинках, устраивали мини-лавины, нанося небольшие по отдельности, но очень болезненные, если посчитать все вместе, потери, а 26 июня разбили довольно приличный отряд чилийцев в открытом бою при Санграра.

Но и это оказалось увертюрой: 9 июля парни Касереса уничтожили гарнизон городка Консепсьон, выкурив уцелевших и запершихся в церкви дымом (те, несмотря на крики "Чилийцы не сдаются!", в итоге, все же сдались), и в тот же день почти поголовно были вырезаны гарнизоны городков Маркавайя и Пукара, после чего оккупанты предпочли вообще уйти из мелких населенных пунктов.

Эта серия побед, пусть даже небольших, сугубо местного значения, значила для Резистанса очень многое. Оказалось, что чилийцев можно и напугать, и гнать, и побеждать, более того, стало понятно, как это делать. Многократно окрепла вера в себя, возникло ощущение многих отрядов, как единого целого, появился лидер, которому безоговорочно верили. Замелькали и другие: на севере очень удачно действовал другой генерал, Мигель Иглесиас.

В скобках. Очень богатый помещик, в свое время служивший в армии, потом ушел в отставку, занялся хозяйством, но когда грянула война, на свои деньги, из своих арендаторов создал и обучил дивизию в 3000 штыков, помог старому другу Пьероле взять власть в Лиме, стал военным министром, готовил столицу к обороне, исключительно отважно и компетентно сражался.

Раненый при Чоррильос, попал в плен, где, в отличие от Касереса, дал слово чести не воевать, и был отпущен, однако в начале 1882 года явился к адмиралу Монтеро и был назначен командующим Армии "Север". В родной Катамарке, где его слово исстари было законом, создал соединение в тысячу штыков и 13 июля одержал небольшую, но яркую победу при Сан-Пабло, не имевшую, правда, каких-то последствий, потому что враг подтянул подкрепления и развить успех не получилось.

Тем не менее, еще полтора месяца генерал Иглесиас удачно продолжал малую войну, а 31 августа 1882 года внезапно опубликовал манифест, - Grito de Montana ("Клич с гор"), - объявив, что пора принять реальность: война проиграна. Проиграна по вине самих перуанцев, занимашихся чем угодно, но не подготовкой к войне, и надо договариваться с врагом, пока тот не уничтожил Перу. Пусть даже ценой отказа от части родной земли, ибо иначе чилийцы не уйдут.

А поскольку никто, кроме него, генерала Иглесиаса, не смеет взглянуть горькой правде в глаза, он, командующий Армией "Север", выходит из подчинения адмиралу Монтеро, которого лично высоко ценит, отказывается от всех контактов с сеньором Пьеролой, которого лично продолжает уважать, как доброго друга и патриота, и намерен начинать переговоры с оккупационными властями. Если, конечно, народ поддержит…

Продолжение следует.

https://putnik1.livejournal.com/6425083.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_putnik1

ХОЗЯЕВА МЕДНЫХ ГОР (22)

Пятница, 15 Декабря 2017 г. 20:20 (ссылка)



Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.




Священные слова: "За нами Лима!"

А пока разогревалось общественное мнение, военные, уверенные, что все будет, как надо, - в первую очередь, конечно, им, - трудились, не покладая рук, готовя поход вглубь континента. Армия, считая все службы, вместе с тыловыми, выросла до 42 тысяч штыков и сабель при обычном особом внимании к арте, подготовили и солидный парк гужевой живности.

Короче, ничего не забывали, все учли и предвидели. И с доставкой, учитывая полное господство на Воде, где после гибели "Атауальпы", последнего монитора Перу, чилийцы стали полными посейдонами, сложностей не было вообще, - если, конечно, не биться лбом о бастионы Кальяо. Но биться лбом никто и не думал делать, благо мелких портом, защищать которые перуанцы даже не пытались, сознавая полную бессмысленность, было предостаточно.

Так что, медленное, очень плавное, - заняли, закрепились, подтянули пополнение, пошли дальше, - движение к Лиме, начатое еще в ноябре, к началу 1881 года увенчалось выходом основных сил (примерно 27 тысяч бойцов) к реке Лурин, чуть южнее столицы Перу, где Николас Пьерола лихорадочно готовился к обороне, укрепляя предполье и формируя Резервную Армию.

Людей у него хватало с лихвой, - чилийцы, по уже установившейся традиции, мародерствовали вовсю, и это способствовало притоку добровольцев, так что, 30 тысяч вооружили. Остальных, кому не хватило стволов, отправили по домам, а их было примерно столько же, но вот с боеприпасами дело обстояло похуже, и кроме того, имелся дополнительный негатив: при всех своих достоинствах, дон Николас не соответствовал моменту.

Энергичный, храбрый, готовый умереть за Отечество, сведущий в экономике, менеджменте и прочих важных для политика материях (много позже, став законным президентом, он проявит себя наилучшим образом и войдет в историю, как один их самых успешных лидеров страны), - да! И популярный, потому что богат, а стало быть, не вор. Но в делах военных он разбирался очень плохо, а что еще хуже, будучи потомственным costeño (уроженцем побережья), не доверял serranos (уроженцам внутренних районов), то есть, старой аристократии, а значит, и большинству офицерского корпуса.

Объяснять, почему и как в Перу сложилась такая ситуация, да и вообще, пересказывать одиссею полковника Пьеролы, бодавшегося с предшественниками более десяти лет, здесь не место (будет разложено по полочкам в "перуанском" цикле). Просто примем, как факт: в кадровом вопросе дон Николас шел от ошибки к ошибке, расставляя на ключевые посты тех, кому верил, притом, что эти люди, во многих вопросах сведущие, в военном деле бултыхались около нуля, если не ниже.

Тем не менее, оборона, выстроенная по треугольнику городков-спутников Сан-Хуан, Чорильос и Мирафлорес казалась надежной, боевой дух защитников, пусть и плохо обученных (не было времени муштровать всех этих индейцев, ремесленников и студентов, явившихся на сборные пункты), был высок. Даже более чем: как отмечает Мануэль Гонсалес Прадо, "народ хотел сражаться, в отличие от, да будет им стыдно, многих просвещенных патриотов".

Так что, когда на рассвете 13 января чилийцы пошли в атаку на Сан-Хуан, они обожглись: первая линия обороны, возглавленная военным министром Мигелем Иглесиасом, генералом, которому Пьерола полностью доверял, дала им отпор, какого от ополченцев ждать не приходилось.Тем не менее, "круппы" в очередной раз сделали свое дело. Несмотря на великолепное руководство, перуанцы выстоять не смогли.

Со второй попытки интервенты отбросили их за Сан-Хуан, аж к Чоррильос, примерно через два часа тоже оставленный под шквальным орудийным огнем. Итог: почти пять тысяч убитых и раненых у чилийцев, в полтора раза больше у защитников столицы, и разумеется, оба городка, считавшиеся престижными курортами, победители разграбили дочиста, а затем сожгли дотла, лишив лимскую знать загородных особняков.

14 января договорились о перемирии на сутки (убитых необходимо было похоронить), и эти сутки Николас Пьерола, перебравшийся на передовую, использовал до минуты, в ответ на предложение почетной капитуляции (потери смутили генерала Бакедано) с единодушного согласия военного совета ответив отказом: все знали, что боеприпасов мало, но сдаваться не хотел никто.

Так что, 15 января сошлись у Мирафлореса, последнего рубежа обороны, где (если без деталей, которые ни к чему) повторилось то же самое. Как под копирку. Сперва успешное, с немалыми потерями у врага, отражение штурма и переход перуанцев, лично возглавленных генералом Андресом Касересом, еще одним военным, которому Пьерола доверял, в штыковую контратаку, тоже успешную, затем море огня и фланговый удар свежих дивизий.

При всем героизме, выстоять вчерашние крестьяне, торговцы и школяры не смогли. Путь в Лиму был чист, и 17 января чилийцы вступили в горящий (подожги сами горожане), злобно молчащий город, - но ничего не завершилось: Николас Пьерола с остатками войск ушел в горы, ушли и увели уцелевших солдат генералы Иглесиас и Касерес, оба посеченные осколками и обретшие в боях за столицу репутацию героев, а богатые внутренние города, - Арекипа, Куско, Кахамарка, - уже скидывались на продолжение войны, поскольку убивать чилийцев хотело уже все население страны.



Обыкновенный чилизм

Вот говорят: время стирает, притупляет, смягчает. Это правда. Но правда и то, что стертое, притупленное, смягченное, оседает в памяти надолго. Как говорят южноафриканские буры, "Мы простили, но мы не забыли", и должен признать: бродя в процессе работы по латиноамериканским военно-историческим и просто историческим форумам, я в этом убедился. Сколько ни настаивают чилийские участники на "Этого не было, не было, не было!", перуанцы в ответ наотмашь бьют фактами, цифрами, именами, и в ряду больных мест памяти видное, если не первое место занимает Лима, ибо там после вступления оккупантов началось нечто, обычным умом трудно постижимое.

Казалось бы, по всей логике, взятие старинного, очень богатого города, где располагались представительства всех ведущих торговых фирм Европы, аккредитовались корпункты всех главных СМИ обоих полушарий и обитала огромная европейская диаспора, должно было быть оформлено красиво. Это принесло бы политические дивиденды.

Ан нет. Сложно понять, почему (возможно, просто срывали зло), но чилийские солдаты, привычно громя и грабя вражескую столицу, не давая пощады даже аристократам, словно сорвались с цепи. Словно специально (раньше такое было случайностью) принялись кошмарить иностранцев, и не только относительно безобидных, вроде итальянцев или шведов, но и немцев, французов, янки, даже англичан, и офицеры в большинстве случаев как бы всего этого не замечали.

Естественно послы и консулы бросились к генералу Бакедано, требуя унять подчиненных. Естественно, генерал Бакедано отдал приказ о "защите нейтральных граждан и гражданских лиц", даже приказал расстрелять несколько погромщиков. И тем не менее, более недели улицы Лимы были опасны для жизни, а европейская пресса в один голос с прессой США возмущенно печатала письма с мест, прорывавшиеся даже в Times. После войны м-с Сесиль Ву Брэйдинг опубликовала эти письма, - "Британские очевидцы о чилийской оккупации Лимы", - и подборку неприятно читать, как, впрочем, и материалы ассоциации Senioras de Lima, объединявшей перуанских аристократок.

В перспективе, все это изрядно усложняло, - однако на тот момент о перспективе мало кто думал. Сантьяго ликовал, с шампанским, балами, фейерверками и братаниями на улицах. Военные же, ощущая себя богами Олимпа, строили грандиозные планы, вдохновляясь не только зрелищем покоренной Лимы, но и новостями из Кальяо, самой мощной морской крепости бывшей Испанской Америки, примерно в те же дни, впервые в своей истории сдавшейся осаждающим, правда, перед капитуляцией затопив остатки ВМФ, - и под сурдинку головокружения от успехов, было решено, наконец, покончить с еще одной давней проблемой. Привычной и, казалось бы, на фоне событий в Перу, мелкой, но это как сказать...

Еще осенью 1880 года, даже раньше, в чилийской прессе, помимо бодрых репортажей с фронтов, стала популярна тема Араукании, и мало кто сомневался, что с подачи правительства, причем, не без веских причин. Аккурат в унисон старту Войны за селитру, соседняя Аргентина приступила к операции "Завоевание пустыни", то есть, формальному включению в состав территорий мапуче (о чем подробно рассказано в "ла-платском" цикле). А это было серьезнейшим поводом для беспокойства, поскольку границы в пампе все еще не существовало, и Чили оспаривала у Аргентины права на ее нынешний юг аж до Атлантики.

Мнения на сей счет в Сантьяго и Байресе бытовали полярные, так что, ситуация из года в год балансировала в рамках Si vis pacem, para bellum. Поэтому, в принципе, после атаки на Антофагасту можно было ждать вмешательства аргентинцев в войну на стороне пострадавшей от агрессии Боливии, с которой, тем паче, издавна поддерживались дружеские связи. Правда, ситуацию тогда удалось разрулить с помощью Лондона, однако Аргентина, дав согласие не вмешиваться, считала Патагонию, рассматриваемую в Чили, как естественное продолжение Араукании, пристойной компенсацией.

Короче говоря, следовало спешить, и чилийцы, без отрыва от основной работы, летом 1880 года начали понемногу, явочным порядком продвигать линию фортов, занимая земли независимых мапуче, которые, конечно, огрызались, но не сильно, ибо не понимали, насколько все скверно.

А вот осенью, когда к крупному лонко Эстебану Ромеро приехал на побывку сын, учившийся в Чили, и привез пачку газет, рассказав батюшке новости, - поняли. А когда поняли, реакция была такой, какой бывала всегда, начиная с XVI века, когда тогдашним лонко и токи стало ясно, что белых людей можно унять, крепко ударив. И что интересно, по словам Хосе Бенгоа, "впервые в истории очень раздробленные кланы восстали все до единого, чего не случалось и при великих вождях".

27 января 1881 года (Лима еще дымилась, а в Сантьяго вовсю пенилось шампанское) 3000 всадников, прорвав Фронтир, сожгли все поселенческие фермы в районе Трайгена и атаковали сам город, выгнав (но не перебив) понаехавших. Крупный форт Лебульман, взять, правда, не смогли, как и другой ключевой форт, Лос-Сальсас, но потрепали защитников крепко, так, что те забыли о вылазках.

Ну и, - уже оравой в 32 тысячи копыт (или, если угодно, в 8000 грив), - пошли вдоль "линии Мальпеко", показывая всему, что двигалось, кто в доме хозяин. А после разгрома двух карательных отрядов на холмах Сьелола (не помогли и "круппы", доставшиеся мапуче, которые, правда, их выбросили), в осаде оказались все форты линии, а один из них, Nueva Imperial, даже пал, не выдержав штурма, что вообще-то теоретически считалось невозможным.



Поймал сеньор медведя...

Сама по себе ситуация, при всей неприятности, фатальной не была, напротив, давала повод для окончательного решения вопроса с таким досадным рудиментом средневековья, как индейской независимость, и три полка ветеранов во главе с полковником Грегорио Уррутия уже даже приступили.

Однако имел место еще и аргентинский фактор. Байрес ультимативно потребовал "прекратить нарушения договора с независимой нацией мапуче", намекнув, что отказ расценит, как casus belli. Вот этого уже не хотелось: в отличие от армий Боливии и Перу, аргентинская армия ничем, включая арту, не уступала чилийской и была обстреляна в многочисленных гражданских войнах, Англия же, с которой у Байреса были наилучшие отношения, после "досадных инцидентов в Лиме" молчала.

Вариантов не просматривалось, и напоминать аргентинцам что они сами "нарушают договор с независимой нацией" не приходилось, чтобы партнеры не обиделись. Пришлось садиться за стол переговоров, и 23 июля (бои в Араукании как раз вошли в зенит) представители Сантьяго и Байреса подписали, наконец, десятилетиями обсуждавшийся Договор о границах, признав, что рубеж будет проходить по вершинам Анд.

Таким образом, за Аргентиной осталась вся Патагония, включая предгорья, и сегодня многие чилийские историки рассуждают, а не прогадали ли, отдав за казавшиеся тогда завидной добычей четыре порта и селитра колоссальную территорию всей нынешней южной Аргентины, в недрах которой, не говоря уж о выходе к Атлантике, как позже оказалось, имеется много всякого.

Впрочем, снявши голову, по волосам не плачут. Получив желаемое, Аргентина признала, что "нарушений договора нет", и судьба мапуче была решена, хотя сами они об этом еще не догадывались. Напротив, им везло, они взяли форт Шьеоль, сильнейшее укрепление Фонтира, разбили несколько крупных отрядов полковника Уррутия, и война затянулась аж до ноября, когда объединенные силы индейцев все же проиграли долгое (3-10 ноября) генеральное сражение в районе форта Темуко.

Далее оставалось только закрепить победу. Что и произошло в ходе нескольких карательных походов 1882 года, с непременным возведением фортов, а 1 января 1883 большой совет лонко принял решение прекратить борьбу и отказаться от прав, предоставленных "старыми договорами", полностью положившись на "гуманизм и добродетель" победителей.

Итак, ценой последней и решительной крови (почти 600 солдат, примерно 5000 воинов) подвели черту под Трехсотлетней войной. Юг и север сомкнулись, а мапуче пришлось выбирать: либо оставаться жить, как привыкли, на 6.18% исконной территории, причем самых скверных, либо выбираться в большой мир, - и скажем, токи Коэнэпан, один из вождей последней войны, умер, лишь чуть-чуть не дожив до назначения своего младшего сына, Венансио Коэннэпан Уэчуаля, министром Республики Чили.

Впрочем, арауканский фронт был второстепенным. А на первостепенном, несмотря на впечатляющие победы, все складывалось как-то не так. В Сантьяго-то праздновали, даже, подтверждая лозунг о "полной и окончательной", сократили армию почти на 8000 штатных единиц, но, глядя правде в глаза, правительство (по ходу дела сеньор Пинто ушел, сдав пост сеньору Санта-Мария, что, впрочем, ничего не изменило), ничего хорошего не видело.

Уже было совершенно понятно, что "Нам нужно все Перу" не пройдет, и даже на Кальяо старшие партнеры замахиваться не позволят. Срочно нужен был мир и юридическое закрепление достигнутого, но вот как раз с этим возникли проблемы: после захвата столицы перуанцы, вот ведь странный народ, еще больше нацелились воевать до победного конца, и упрямый президент Пьерола, осев в высокогорном Аякучо, идти куда чилийцы боялись, ни на миг не падая духом, создавал новую армию и никакого мира заключать не собирался.

В такой ситуации, поскольку журавль высоко, пришлось брать синицу, то есть, иметь дело с "временным президентом" Франсиско Гарсия Кальдероном, избранным в феврале тремя десятками "столпов" лимской элиты. К политике дон Франсиско раньше отношения не имел, слыл пацифистом, и возражать против "избрания" оккупанты не стали, разрешив даже продвинуть в "вице" адмирала Лисардо Монтеро, застрявшего в Лиме по ранению. Он-то пацифистом отнюдь не слыл, однако, не имея реальной власти, и опасен не был, зато, будучи авторитетен в войсках, самим фактом своего присутствия агитировал за "прекращение ненужной войны".

Правду сказать, "новая власть" была властью очень условно. Кроме районов, занятых чилийцами, ее признал только северный город Трухильо, где у жены "временного президента" имелась влиятельная родня, а "новая армия Перу" (400 штыков для показухи) вызывала разве что смех. Но все-таки это было лучше, чем ничего, и когда созванный под Лимой "национальный конгресс" (два десятка не сбежавших депутатов, которых настоятельно попросили, да часть столичной знати) проголосовал за разрыв союза с Боливией и мир с Чили (разумеется, с территориальными уступками), в Сантьяго слегка перевели дух.

В отличие от военных, поймавших звезду и готовых маршировать хоть до Байреса, а хоть и до Мехико, политики уже не видели смысла воевать. Они хотели осваивать селитру и гуано на новых территориях, прекратить тратить деньги на военные нужды, погасить непонимание в отношениях с Европой (этого они так хотели, что даже позволили "временному президенту" гасить долги парижским Дрейфусам, кредиторам Пьеролы), они спешили вывести из Лимы становящийся обузой "ограниченный контингент", притормозить растущие амбиции генералов… Да мало ли дел, в конце концов?

Иными словами, политикам, свое взявшим и знающим, что навсегда, уже плевать было и на Боливию, и на Перу, и лично на сеньора Гарсия Кальдерона. Они хотели только получить важную для партнеров бумажку с подписью, - а уж в том, что тихий немолодой юрист в больших очках, сидящий практически под арестом, это бумажку подмахнет, никто даже не думал сомневаться. И зря…

Продолжение следует.

https://putnik1.livejournal.com/6424482.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_putnik1

ХОЗЯЕВА МЕДНЫХ ГОР (22)

Пятница, 15 Декабря 2017 г. 20:20 (ссылка)



Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.




Священные слова: "За нами Лима!"

А пока разогревалось общественное мнение, военные, уверенные, что все будет, как надо, - в первую очередь, конечно, им, - трудились, не покладая рук, готовя поход вглубь континента. Армия, считая все службы, вместе с тыловыми, выросла до 42 тысяч штыков и сабель при обычном особом внимании к арте, подготовили и солидный парк гужевой живности.

Короче, ничего не забывали, все учли и предвидели. И с доставкой, учитывая полное господство на Воде, где после гибели "Атауальпы", последнего монитора Перу, чилийцы стали полными посейдонами, сложностей не было вообще, - если, конечно, не биться лбом о бастионы Кальяо. Но биться лбом никто и не думал делать, благо мелких портом, защищать которые перуанцы даже не пытались, сознавая полную бессмысленность, было предостаточно.

Так что, медленное, очень плавное, - заняли, закрепились, подтянули пополнение, пошли дальше, - движение к Лиме, начатое еще в ноябре, к началу 1881 года увенчалось выходом основных сил (примерно 27 тысяч бойцов) к реке Лурин, чуть южнее столицы Перу, где Николас Пьерола лихорадочно готовился к обороне, укрепляя предполье и формируя Резервную Армию.

Людей у него хватало с лихвой, - чилийцы, по уже установившейся традиции, мародерствовали вовсю, и это способствовало притоку добровольцев, так что, 30 тысяч вооружили. Остальных, кому не хватило стволов, отправили по домам, а их было примерно столько же, но вот с боеприпасами дело обстояло похуже, и кроме того, имелся дополнительный негатив: при всех своих достоинствах, дон Николас не соответствовал моменту.

Энергичный, храбрый, готовый умереть за Отечество, сведущий в экономике, менеджменте и прочих важных для политика материях (много позже, став законным президентом, он проявит себя наилучшим образом и войдет в историю, как один их самых успешных лидеров страны), - да! И популярный, потому что богат, а стало быть, не вор. Но в делах военных он разбирался очень плохо, а что еще хуже, будучи потомственным costeño (уроженцем побережья), не доверял serranos (уроженцам внутренних районов), то есть, старой аристократии, а значит, и большинству офицерского корпуса.

Объяснять, почему и как в Перу сложилась такая ситуация, да и вообще, пересказывать одиссею полковника Пьеролы, бодавшегося с предшественниками более десяти лет, здесь не место (будет разложено по полочкам в "перуанском" цикле). Просто примем, как факт: в кадровом вопросе дон Николас шел от ошибки к ошибке, расставляя на ключевые посты тех, кому верил, притом, что эти люди, во многих вопросах сведущие, в военном деле бултыхались около нуля, если не ниже.

Тем не менее, оборона, выстроенная по треугольнику городков-спутников Сан-Хуан, Чорильос и Мирафлорес казалась надежной, боевой дух защитников, пусть и плохо обученных (не было времени муштровать всех этих индейцев, ремесленников и студентов, явившихся на сборные пункты), был высок. Даже более чем: как отмечает Мануэль Гонсалес Прадо, "народ хотел сражаться, в отличие от, да будет им стыдно, многих просвещенных патриотов".

Так что, когда на рассвете 13 января чилийцы пошли в атаку на Сан-Хуан, они обожглись: первая линия обороны, возглавленная военным министром Мигелем Иглесиасом, генералом, которому Пьерола полностью доверял, дала им отпор, какого от ополченцев ждать не приходилось.Тем не менее, "круппы" в очередной раз сделали свое дело. Несмотря на великолепное руководство, перуанцы выстоять не смогли.

Со второй попытки интервенты отбросили их за Сан-Хуан, аж к Чоррильос, примерно через два часа тоже оставленный под шквальным орудийным огнем. Итог: почти пять тысяч убитых и раненых у чилийцев, в полтора раза больше у защитников столицы, и разумеется, оба городка, считавшиеся престижными курортами, победители разграбили дочиста, а затем сожгли дотла, лишив лимскую знать загородных особняков.

14 января договорились о перемирии на сутки (убитых необходимо было похоронить), и эти сутки Николас Пьерола, перебравшийся на передовую, использовал до минуты, в ответ на предложение почетной капитуляции (потери смутили генерала Бакедано) с единодушного согласия военного совета ответив отказом: все знали, что боеприпасов мало, но сдаваться не хотел никто.

Так что, 15 января сошлись у Мирафлореса, последнего рубежа обороны, где (если без деталей, которые ни к чему) повторилось то же самое. Как под копирку. Сперва успешное, с немалыми потерями у врага, отражение штурма и переход перуанцев, лично возглавленных полковником Андресом Касересом, еще одним военным, которому Пьерола доверял, в штыковую контратаку, тоже успешную, затем море огня и фланговый удар свежих дивизий.

При всем героизме, выстоять вчерашние крестьяне, торговцы и школяры не смогли. Путь в Лиму был чист, и 17 января чилийцы вступили в горящий (подожги сами горожане), злобно молчащий город, - но ничего не завершилось: Николас Пьерола с остатками войск ушел в горы, выжили, хотя и попали в плен, полковник Касерес и генерал Иглесиас, оба посеченные осколками и обретшие в боях за столицу репутацию героев, а богатые внутренние города, - Арекипа, Куско, Кахамарка, - уже скидывались на продолжение войны, поскольку убивать чилийцев хотело уже все население страны.



Обыкновенный чилизм

Вот говорят: время стирает, притупляет, смягчает. Это правда. Но правда и то, что стертое, притупленное, смягченное, оседает в памяти надолго. Как говорят южноафриканские буры, "Мы простили, но мы не забыли", и должен признать: бродя в процессе работы по латиноамериканским военно-историческим и просто историческим форумам, я в этом убедился. Сколько ни настаивают чилийские участники на "Этого не было, не было, не было!", перуанцы в ответ наотмашь бьют фактами, цифрами, именами, и в ряду больных мест памяти видное, если не первое место занимает Лима, ибо там после вступления оккупантов началось нечто, обычным умом трудно постижимое.

Казалось бы, по всей логике, взятие старинного, очень богатого города, где располагались представительства всех ведущих торговых фирм Европы, аккредитовались корпункты всех главных СМИ обоих полушарий и обитала огромная европейская диаспора, должно было быть оформлено красиво. Это принесло бы политические дивиденды.

Ан нет. Сложно понять, почему (возможно, просто срывали зло), но чилийские солдаты, привычно громя и грабя вражескую столицу, не давая пощады даже аристократам, словно сорвались с цепи. Словно специально (раньше такое было случайностью) принялись кошмарить иностранцев, и не только относительно безобидных, вроде итальянцев или шведов, но и немцев, французов, янки, даже англичан, и офицеры в большинстве случаев как бы всего этого не замечали.

Естественно послы и консулы бросились к генералу Бакедано, требуя унять подчиненных. Естественно, генерал Бакедано отдал приказ о "защите нейтральных граждан и гражданских лиц", даже приказал расстрелять несколько погромщиков. И тем не менее, более недели улицы Лимы были опасны для жизни, а европейская пресса в один голос с прессой США возмущенно печатала письма с мест, прорывавшиеся даже в Times. После войны м-с Сесиль Ву Брэйдинг опубликовала эти письма, - "Британские очевидцы о чилийской оккупации Лимы", - и подборку неприятно читать, как, впрочем, и материалы ассоциации Senioras de Lima, объединявшей перуанских аристократок.

В перспективе, все это изрядно усложняло, - однако на тот момент о перспективе мало кто думал. Сантьяго ликовал, с шампанским, балами, фейерверками и братаниями на улицах. Военные же, ощущая себя богами Олимпа, строили грандиозные планы, вдохновляясь не только зрелищем покоренной Лимы, но и новостями из Кальяо, самой мощной морской крепости бывшей Испанской Америки, примерно в те же дни, впервые в своей истории сдавшейся осаждающим, правда, перед капитуляцией затопив остатки ВМФ, - и под сурдинку головокружения от успехов, было решено, наконец, покончить с еще одной давней проблемой. Привычной и, казалось бы, на фоне событий в Перу, мелкой, но это как сказать...

Еще осенью 1880 года, даже раньше, в чилийской прессе, помимо бодрых репортажей с фронтов, стала популярна тема Араукании, и мало кто сомневался, что с подачи правительства, причем, не без веских причин. Аккурат в унисон старту Войны за селитру, соседняя Аргентина приступила к операции "Завоевание пустыни", то есть, формальному включению в состав территорий мапуче (о чем подробно рассказано в "ла-платском" цикле). А это было серьезнейшим поводом для беспокойства, поскольку границы в пампе все еще не существовало, и Чили оспаривала у Аргентины права на ее нынешний юг аж до Атлантики.

Мнения на сей счет в Сантьяго и Байресе бытовали полярные, так что, ситуация из года в год балансировала в рамках Si vis pacem, para bellum. Поэтому, в принципе, после атаки на Антофагасту можно было ждать вмешательства аргентинцев в войну на стороне пострадавшей от агрессии Боливии, с которой, тем паче, издавна поддерживались дружеские связи. Правда, ситуацию тогда удалось разрулить с помощью Лондона, однако Аргентина, дав согласие не вмешиваться, считала Патагонию, рассматриваемую в Чили, как естественное продолжение Араукании, пристойной компенсацией.

Короче говоря, следовало спешить, и чилийцы, без отрыва от основной работы, летом 1880 года начали понемногу, явочным порядком продвигать линию фортов, занимая земли независимых мапуче, которые, конечно, огрызались, но не сильно, ибо не понимали, насколько все скверно.

А вот осенью, когда к крупному лонко Эстебану Ромеро приехал на побывку сын, учившийся в Чили, и привез пачку газет, рассказав батюшке новости, - поняли. А когда поняли, реакция была такой, какой бывала всегда, начиная с XVI века, когда тогдашним лонко и токи стало ясно, что белых людей можно унять, только крепко ударив. И что интересно, по словам Хосе Бенгоа, "впервые в истории очень раздробленные кланы восстали все до единого, чего не случалось и при великих вождях".

27 января 1881 года (Лима еще дымилась, а в Сантьяго вовсю пенилось шампанское) 3000 всадников, прорвав Фронтир, сожгли все поселенческие фермы в районе Трайгена и атаковали сам город, выгнав (но не перебив) понаехавших. Крупный форт Лебульман, взять, правда, не смогли, как и другой ключевой форт, Лос-Сальсас, но потрепали защитников крепко, так, что те забыли о вылазках.

Ну и, - уже оравой в 32 тысячи копыт (или, если угодно, в 8000 грив), - пошли вдоль "линии Мальпеко", показывая всему, что двигалось, кто в доме хозяин. А после разгрома двух карательных отрядов на холмах Сьелола (не помогли и "круппы", доставшиеся мапуче, которые, правда, их выбросили), в осаде оказались все форты линии, а один из них, Nueva Imperial, даже пал, не выдержав штурма, что вообще-то теоретически считалось невозможным.



Поймал сеньор медведя...

Сама по себе ситуация, при всей неприятности, фатальной не была, напротив, давала повод для окончательного решения вопроса с таким досадным рудиментом средневековья, как индейской независимость, и три полка ветеранов во главе с полковником Грегорио Уррутия уже даже приступили.

Однако имел место еще и аргентинский фактор. Байрес ультимативно потребовал "прекратить нарушения договора с независимой нацией мапуче", намекнув, что отказ расценит, как casus belli. Вот этого уже не хотелось: в отличие от армий Боливии и Перу, аргентинская армия ничем, включая арту, не уступала чилийской и была обстреляна в многочисленных гражданских войнах, Англия же, с которой у Байреса были наилучшие отношения, после "досадных инцидентов в Лиме" молчала.

Вариантов не просматривалось, и напоминать аргентинцам что они сами "нарушают договор с независимой нацией" не приходилось, чтобы партнеры не обиделись. Пришлось садиться за стол переговоров, и 23 июля (бои в Араукании как раз вошли в зенит) представители Сантьяго и Байреса подписали, наконец, десятилетиями обсуждавшийся Договор о границах, признав, что рубеж будет проходить по вершинам Анд.

Таким образом, за Аргентиной осталась вся Патагония, включая предгорья, и сегодня многие чилийские историки рассуждают, а не прогадали ли, отдав за казавшиеся тогда завидной добычей четыре порта и селитра колоссальную территорию всей нынешней южной Аргентины, в недрах которой, не говоря уж о выходе к Атлантике, как позже оказалось, имеется много всякого.

Впрочем, снявши голову, по волосам не плачут. Получив желаемое, Аргентина признала, что "нарушений договора нет", и судьба мапуче была решена, хотя сами они об этом еще не догадывались. Напротив, им везло, они взяли форт Шьеоль, сильнейшее укрепление Фонтира, разбили несколько крупных отрядов полковника Уррутия, и война затянулась аж до ноября, когда объединенные силы индейцев все же проиграли долгое (3-10 ноября) генеральное сражение в районе форта Темуко.

Далее оставалось только закрепить победу. Что и произошло в ходе нескольких карательных походов 1882 года, с непременным возведением фортов, а 1 января 1883 большой совет лонко принял решение прекратить борьбу и отказаться от прав, предоставленных "старыми договорами", полностью положившись на "гуманизм и добродетель" победителей.

Итак, ценой последней и решительной крови (почти 600 солдат, примерно 3000 воинов) подвели черту под Трехсотлетней войной. Юг и север сомкнулись, а мапуче пришлось выбирать: либо оставаться жить, как привыкли, на 6.18% исконной территории, причем самых скверных, либо выбираться в большой мир, - и скажем, токи Коэнэпан, один из вождей последней войны, умер, лишь чуть-чуть не дожив до назначения своего младшего сына, Венансио Коэннэпан Уэчуаля, министром Республики Чили.

Впрочем, арауканский фронт был второстепенным. А на первостепенном, несмотря на впечатляющие победы, все складывалось как-то не так. В Сантьяго-то праздновали, даже, подтверждая лозунг о "полной и окончательной", сократили армию почти на 8000 штатных единиц, но, глядя правде в глаза, правительство (по ходу дела сеньор Пинто ушел, сдав пост сеньору Санта-Мария, что, впрочем, ничего не изменило), ничего хорошего не видело.

Уже было совершенно понятно, что "Нам нужно все Перу" не пройдет, и даже на Кальяо старшие партнеры замахиваться не позволят. Срочно нужен был мир и юридическое закрепление достигнутого, но вот как раз с этим возникли проблемы: после захвата столицы перуанцы, вот ведь странный народ, еще больше нацелились воевать до победного конца, и упрямый президент Пьерола, осев в высокогорном Аякучо, идти куда чилийцы боялись, ни на миг не падая духом, создавал новую армию и никакого мира заключать не собирался.

В такой ситуации, поскольку журавль высоко, пришлось брать синицу, то есть, иметь дело с "временным президентом" Франсиско Гарсия Кальдероном, избранным в феврале тремя десятками "столпов" лимской элиты. К политике дон Франсиско раньше отношения не имел, слыл пацифистом, и возражать против "избрания" оккупанты не стали, разрешив даже продвинуть в "вице" адмирала Лисардо Монтеро, застрявшего в Лиме по ранению. Он-то пацифистом отнюдь не слыл, однако, не имея реальной власти, и опасен не был, зато, будучи авторитетен в войсках, самим фактом своего присутствия агитировал за "прекращение ненужной войны".

Правду сказать, "новая власть" была властью очень условно. Кроме районов, занятых чилийцами, ее признал только северный город Трухильо, где у жены "временного президента" имелась влиятельная родня, а "новая армия Перу" (400 штыков для показухи) вызывала разве что смех. Но все-таки это было лучше, чем ничего, и когда созванный под Лимой "национальный конгресс" (два десятка не сбежавших депутатов, которых настоятельно попросили, да часть столичной знати) проголосовал за разрыв союза с Боливией и мир с Чили (разумеется, с территориальными уступками), в Сантьяго слегка перевели дух.

В отличие от военных, поймавших звезду и готовых маршировать хоть до Байреса, а хоть и до Мехико, политики уже не видели смысла воевать. Они хотели осваивать селитру и гуано на новых территориях, прекратить тратить деньги на военные нужды, погасить непонимание в отношениях с Европой (этого они так хотели, что даже позволили "временному президенту" гасить долги парижским Дрейфусам, кредиторам Пьеролы), они спешили вывести из Лимы становящийся обузой "ограниченный контингент", притормозить растущие амбиции генералов… Да мало ли дел, в конце концов?

Иными словами, политикам, свое взявшим и знающим, что навсегда, уже плевать было и на Боливию, и на Перу, и лично на сеньора Гарсия Кальдерона. Они хотели только получить важную для партнеров бумажку с подписью, - а уж в том, что тихий немолодой юрист в больших очках, сидящий практически под арестом, это бумажку подмахнет, никто даже не думал сомневаться. И зря…

Продолжение следует.

https://putnik1.livejournal.com/6424482.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_putnik1

ХОЗЯЕВА МЕДНЫХ ГОР (21)

Пятница, 15 Декабря 2017 г. 05:53 (ссылка)



Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.




Было ваше, стало наше...

Затишье всегда хорошо. Можно чистить перышки. И чистили. Войска, оружие, флот, - все как полагается, но мудрые люди из Сантьяго работали тоньше. Имея в полном распоряжении, помимо боливийской Атакамы с ее селитрой, еще и перуанскую Тарапаку, где, помимо селитры, имелись последние еще не растащенные груды гуано, чилийское правительство заявило, что считает своим долгом выплатить Англии все, что задолжала Лима. За счет продажи перуанского сырья, естественно.

Это было вопиюще противозаконно, с какой стороны ни посмотри. Однако Комитет владельцев перуанских ценных бумаг, собравшись в феврале 1880 года на экстренное совещание по этому вопросу, приветствовал "мудрое и благородное решение" овациями и троекратным Gip-gip-hooray . А 18 марта лорд Солсбери, министр иностранных дел Её Величества, официально заявил о полной поддержке Англией "бесспорного права" Чили "распоряжаться всеми доходами на временно или постоянно занятых ею территориях по своему усмотрению".

Убедившись, что шаг сделан в верном направлении, правительство Чили отменило на "временно или постоянно занятых территориях" Перу перуанский закон о государственной монополии на селитру, после чего начались аукционы, победителями которых становились частные лица, "просто рекомендованные" лондонскими партнерами, в основном, Английским банком, которым ведал один из братьев Джиббс, - и кстати, поскольку этот момент важен, отмечу, что одним из главных скупщиков стал некто Томас Норт, на тот момент крупный, но мало кому известный британский маклер, о котором нам еще предстоит говорить.

Излишне говорить, что столь здравые действия сразу же дали эффект. Если Англия, сразу же после начала войны объявившая the absolute neutrality, и раньше подыгрывала Чили, то теперь процесс начал принимать уже вовсе неприличные формы. Не говоря уже о поставках оружия, оплачиваемого Чили за перуанский счет, дело дошло до того, что попытка Николаса Пьероры, нового лидера Перу, взять заем на покупку того же оружия у парижского банка братьев Дрейфус, с которым он поддерживал давние деловые связи, было нагло блокированы Лондонским комитетом держателей облигаций перуанского долга: Сити просто пригрозило Парижу спровоцировать дефолт.

И все же такая, будем говорить прямо, наглость имела и обратную сторону: правительства и общественность Перу и Боливии, и так настроенные на реванш, получили дополнительный стимул к борьбе. Бешено энергичный полковник Пьерола призвал в армию всех мужчин от 18 до 60 лет, - то есть, по сути, всех перуанцев, потому что в Перу в те годы мало кто жил дольше. Все доходы от селитры и гуано провинций, не занятых чилийцами, были брошены на закупку оружия в США, выражавших "сочувствие и моральную жертвам агрессии".

В этом же направлении работал новый боливийский лидер, генерал Камперо, по согласованию с Лимой ставший командующим объединенной армией. Как бы и не по чину, но сеньор Пьерола, имея звание полковника (гражданской милиции) и потрясающе лично храбрый, никакого военного опыта не имел, зато имел мужество это признать.

В общем, к началу февраля 1880 года в департаментах Такна и Арика, севернее оккупированной Тарапаки, сконцентрировались весьма серьезные силы союзников, и в Сантьяго, читая рапорты с мест, понимали, что только полный разгром этих войск может переломить ход войны, а то и, поскольку Боливия уже выдыхалась, к распаду альянса. В действующую армию ушел соответствующий приказ, после чего отдохнувшие, полностью пришедшие в себя чилийцы во главе с опытным генералом Мануэлем Бакедано перешли в наступление.

В очередной раз чилийский генштаб действовал, как отмечает Карл Бухнер, "по-европейски". Опираясь на англо-французский опыт действий в Крыму, десанты высадились одновременно в двух точках. Основные силы, чуть больше 10 тысяч бойцов, 26 февраля с налета заняли небольшой, но важный порт Ило, а севернее нанесли удар по стратегически важной Арекипе. Правда, ее перуанцы сумели удержать, но ценой отвода части сил с направления главного удара, которое сочли вспомогательным.

Таким образом, укрепленный район Такна-Арика был отрезан от возможных пополнений, спешно комплектуемых Пьеролой в Лиме. Десять дней спустя войска Бакедано двинулись на порт Арика, уже плотно блокированный с моря, однако еще через десять дней спустя неожиданно развернулись на юг, и 21 марта при Лос-Анхелесе разбили перуанский заслон, пробив дорогу к Такне.

На первый взгляд, шансы были примерно равны. У союзников где-то 12 тысяч бойцов, у интервентов чуть меньше, но огнестрел лучше, особенно пушки, зато защитники города заняли выгодные позиции на высотах, и там укрепились. Правда, не имея никакой надежды на подкрепления: армия в Лиме еще не была вполне готова, а сильный гарнизон Арекипы на помощь не шел, опасаясь десанта, так что, на рассвете 26 мая, после серии небольших "пристрелочных" стычек, генералу Камперо пришлось принимать бой с тем, что было.

Сражения, как известно, в деталях описывать не люблю, но драка вышла предельно жестокой, с обоюдными проявлениями героизма. Первая атак чилийцев разбилась об огонь союзников, однако в начале второй атаки орудийный огонь превратил в фарш весь левый фланг обороняющихся, боливийскую кавалерию, и хотя перуанцы отчаянно бились еще более двух часов, это предрешило исход сражения, а вовремя и к месту введенный в дело резерв поставил точку.

Понеся огромные потери, уже не имея боеприпасов, подразделения союзников в панике рассеялись по пустыне: остатки боливийцев, унося на плечах раненого президента, ушли за кордон, остатки перуанцев - в направлении Лимы. Жители же Такны, начитавшиеся в газетах, что, дескать, "идет зверье", кинулись в консульства и дома иностранцев, защищенные статусом.

И оказалось, что газетные страшилки не были военной пропагандой, больше того, смягчали реальность. Озлобленные огромными (2300 душ, всего в полтора раза меньше, чем у противника) потерями, чилийские солдаты, войдя в беззащитный город, не церемонились. На улицах начались избиения, грабежи, убийства (убивали, в основном, раненых солдат), даже изнасилования, что вообще-то в те времена и в тех местах не практиковалось.

Попытки отрицать эксцессы позже ни к чему не привела: показания врача Клаудиуса Алиага, данные 27 июня под присягой, были названы "клеветой", на том основании, что врач – боливиец, однако его слова подтвердили несколько иностранцев, чьи жены и добришко стали жертвами беспредела, а также консулы, заявившие Сантьяго официальный протест. После чего отдали под трибунал и расстреляли некоего капрала Сильву, обвиненного в совершении всех 211 признанных актов насилия, и дело было закрыто. Больше претензии не принимались: все внимание генерала Бакедано сосредоточилось на Арике.



Кондуктор, нажми на тормоза...

La última batalla de la Alianza (Последняя битва Союза), - так называют битву при Такне, после которой обескровленная Боливия фактически вышла из войны, - сделала чилийцев, уже хозяев Воды, еще и хозяевами южного побережья Перу. Единственным еще державшимся портом, - и очень важным портом, - оставалась Арика, но судьба ее была уже практически предрешена: имея, согласно ведомостям, две свежие полнокровные дивизии, полковник Франсиско Болоньези, герой войны с Испанией и нескольких гражданских, прозванный за внешность Дон Кихотом и считавшийся в Перу "солдатом номер один", реально располагал слава Богу, если двумя полками, включая моряков (всего менее двух тысяч). Об артиллерии и говорить не приходится, но, по крайней мере, укрепления были очень хороши, - да еще с моря гарнизону мог помочь старенький, но довольно сильный монитор "Манко Капак".

В самом конце мая, собрав военный совет, полковник изложил офицерам свое видение ситуации, не скрыв, что дела очень плохи, но прорваться еще можно, и сообщив, что кто бы какое решение ни принял, он не осудит, но сам намерен защищать Арику "до последнего патрона и пока не сломана сабля". В ответ офицеры высказали огорчение сомнениями командира в их готовности стоять до конца, постановив "умереть, но не отдать кусочек Отечества пришельцам и насильникам", а со 2 июня ни о каком прорыве уже и речи не было: блокада сомкнулась с суши и с моря.

Особость ситуации под Арикой заключалась в том, что командир дивизий, взявших город в кольцо, полковник Педро Лагос, очень хотел боя. По личным мотивам: в армии его, достойного и храброго вояку уважали, но после поражения, понесенного от мапуче при Кекерегуасе, прозвали Еl Рerdedor ("Неудачник"), и под Арикой ему выдался случай смыть клеймо. Тем не менее, скрупулезно подготовив все, что нужно, и воодушевив войска (5379 штыков), полковник все же счел необходимым исполнить формальности: рано утром 5 июня гарнизону предложили сдаться, а после предсказуемого отказа Арику накрыли огнем.

Двое суток небольшой городок расстреливали беспрерывно и методично, однако Арика огрызалась, время от времени, но больно. В ходе перестрелки тяжелые повреждения получили чилийские броненосцы, выйдя из строя и утратив возможность стрелять. Анализируя ход боя, многие специалисты склоняются к мнению, что будь в арсеналах Арики больше боеприпасов, у защитников была бы возможность, по крайней мере, продержаться долго, однако арсеналы пустели на глазах, и к полудню 7 июня, когда сеньор Лагос скомандовал штурм, мало у кого оставались даже патроны в подсумках.

Дрались штыками, прикладами, банниками, даже топорами и мачете, но в таких ситуациях не продержишься. Укрепления пали одно за другим, "Манко Капак" ушел на дно, затопленный своей командой, и только на крутом холме Морро, перуанцы, - 598 человек - еще держались, но к сумеркам погибли последние. В их числе, полковник Болоньези, накинувший на плечи перуанский флаг. Немногих пленных, взятых на улицах, - в основном, раненых, - чилийцы, как и после Такны, озлобленные потерями и не считая индейцев людьми, расстреляли на церковной паперти, и теперь Чили полностью контролировала весь юг перуанской "косты" - побережья.

И вновь стало тихо. Не навсегда, но надолго, - и в ситуации, идеальной для Чили, имевшей отныне только одного противника, потому что Боливия, хотя мира и не просила, воевать больше не могла, а идти в боливийские горы никто и не собирался: чилийцы хотели только Атакаму, и они ее получили. Да, в общем, и с Перу они уже взяли все, что хотели, и на высшем уровне уже шли разговоры, что можно бы и подводить баланс. На вполне скромных условиях, оглашенных 6 сентября в Конгрессе министром иностранных дел Хосе Мануэлем Бальмаседой, считавшимся крайним голубем:"Без уступок не обойтись, но нам нужна Тарапака как источник богатства и Арика как выгодный пункт торговли на побережье. Таков наш минимум".

Однако мнение правительства определяло далеко не все. С ним категорически не соглашались военные, как всегда, в пору успехов желавшие большего, - "Нам нужен Кальяо, без Кальяо победа не будет полной и окончательной", - а с военными вполне соглашалась общественность, добела разогреваемая СМИ, по мнению которых, победа не могла быть окончательной без Арекипы, а вполне возможно (почему нет?) и Лимы.

Тем не менее, садиться за стол переговоров пришлось, потому что так посоветовали из Лондона, где многие влиятельные люди и компании, делавшие гешефт не на селитре и гуано, а на торговле с Перу в целом, считали, что с войной пора кончать. Любые сомнения, выражаемые по этому поводу в Сантьяго, в расчет не принимались, в Вестминстере начались даже бурные дебаты на тему, "а не агрессоры ли эти чилийцы?", и чилийское лобби, при всем своем могуществе, с трудом сдерживало натиск.

Очень сердилась и Франция, два-три десятка граждан которой, мягко говоря, пострадали. А вот Берлин, напротив, поддержал Чили безоговорочно. Еще с начала войны, с согласия Лондона, в те времена, при Бисмарке, с Рейхом очень дружившего, несколько кораблей Кригсмарине базировались в Вальпараисо, в знак симпатии к чилийским камрадам, а сам Бисмарк аккуратно вбрасывал в прессу комментарии о вреде насилия, развязанного "этими перуанцами". Правда, особого влияния у немцев в регионе не было, и ничем особым помочь он не могли, однако такая позиция запомнилась, и позже имела последствия.

В конечном итоге, правительство Чили дало согласие. Уговорили и перуанцев. Хотя Николас Пьерола в успех и не верил, будучи убежден, что чилийцев можно остановить только свинцом, но он создавал новую армию, и мужчины на его призыв шли поголовно, даже индейцы с гор, которых никто не мог бы заставить, а чтобы превратить толпу в армию, нужно было время. Так что, Лима, получив предложение, не сочла возможным отказаться, - а "честным маклером", который уж точно в стороне и никому подыгрывать не станет, по общей договоренности, определили США, которые охотно дали согласие.



А корабль плывет...

Итак, 22 октября на борту американского фрегата "Lackawanna" на рейде официально еще перуанской, а фактически уже чилийской Арики начались переговоры, заранее обещавшие быть непростыми, ибо условия Сантьяго были откровенно грабительскими. Вкратце. Хотим Антофагасту и Тарапаку, хотим 11 миллионов песо с Перу и 9 миллионов песо с Боливии, как возмещение расходов на войну, хотим, чтобы Перу и Боливия признали, что мы их селитру и гуано продавали законно. А кроме того, хотим, чтобы Такна и Арика остались у нас, как залог, пока все предыдущее не будет выполнено. И никаких споров: мы полагаем, что это не повод для торговли.

Естественно, чилийское правительство понимало, что такой подход перуанцев (боливийская делегация присутствовала в виде необходимого, но чисто декоративного элемента) не устроит, а потому заранее, когда условия перемирия только обсуждались с англичанами, приняло меры, чтобы смягчить неизбежно жесткую позицию Лимы, и СМИ рассуждали об этих мерах вполне открыто.

"Хотим ли мы войны? – рассуждал 8 сентября 1880 ведущий колумнист влиятельнейшей El Ferrocarril. – Разумеется, нет! Мы, чилийцы, спокойный, миролюбивый народ. Войны хотят злобные враги, кровожадные горные индейцы, куда большие варвары, чем наши дикие, но благородные арауканы. Мы должны убедить их в преимуществах мира! Для этого необходимо уничтожать и солдат, и промышленность, и ресурсы. Ни одна хижина не должна остаться вне досягаемости миротворческого огня нашей морской артиллерии... Никакой жалости, только разрушать и убивать. Сегодня, и именно сегодня нужно действовать во имя одной цели, с одной мыслью - полностью уничтожить все ресурсы и все богатства наших врагов, во имя мира и жизни на земле!".

Ну хорошо, это пресса. Она без патетики не может. Но и президент Пинто, милый, интеллигентный либеральный гуманист 20 сентября писал своему другу, профессору консерватории: "Я убежден, что Перу не пойдет на заключение мира на тех условиях, которые мы ей предложим. На такие условия нельзя пойти, пока тебя не повалили на спину, и Пьерола уступит лишь тогда, когда его страна будет полностью испепелена. На мой взгляд, это лучше всего может быть достигнуто сохранением ок¬купации территорий, которые мы завоевали. Наш флот должен бомбить Перу, должен подорвать ее торговлю, должен высаживать десанты на побережье, чтобы парализовать ее торговлю и дезорганизовать ее сахарную промышленность, последнюю основу ее доходов".

Ну а должен, значит, должен. В сентябре 1880 года эскадра капитана Патрисио Линча двинулась в рейд вдоль побережья Перу до самой границы с Эквадором, высаживаясь в приморских городах и равняя с землей все, кроме жилых домов, хотя зачастую жгли и жилье. Особое внимание уделяли всему, связанному с сахаром, и тем паче, если владельцы имели репутацию патриотов, жертвовавших на восстановление перуанской армии.

Имущество таких просто равняли с землей, однако и "нейтралов" заставляли платить колоссальные контрибуции, при малейшем намеке на несогласие взывая динамитом здания, железные дороги, вырубая деревья, сжигая урожай, угоняя или убивая лошадей и мулов, конфискуя продовольствие подчистую, вплоть до буханок хлеба в небогатых домах.

Так, кстати, повествуют чилийские источники, в перуанском изложении все куда круче, а сопротивляться было некому (за весь рейд парни Линча потеряли всего 3 камрадов), но, надо сказать, чилийцы брезговали грязной работой: их приказы исполняли китайские кули, завезенные на сахарные плантации и жившие там в совершенно скотских условиях. Зная китайский язык (он, будучи на службе у англичан, побывал на Опиумной), дон Патрисио представлялся им "красным ваном, посланником Сына Неба", повелевшим восстать и завоевать для Поднебесной Перу.

Подкрепленное лозунгом "Грабь награбленное!", это действовало. Китайцы оказались прекрасными проводниками, грузчиками и карателями. Вот они да, погибали сотнями, - главным образом, в стычках с неграми, бывшими рабами, а ныне пеонами, ненавидевшими желтых, как понаехавших и отнявших работу, и кроме того, полагавших своим долгом защищать от насилий бывших хозяев, - но это же не в счет.

В итоге, испепелив побережье, наведя ужас даже на Эквадор, который случайно задели (сразу же, разумеется, принеся извинения и вернув все) и разрушив множество судеб, эскадра вернулась, доставив в закрома Родины миллион франков звонкой монетой и 35 миллионов ею же в ассигнациях, не считая неведомо сколько сахара, риса, хлопка и прочих полезных трофеев.

К чести правительства, оно покачало головой, однако, поскольку сеньор Линч прекратил безобразничать утром 22 октября, день в день с началом "переговорного" перемирия, бранить его всерьез никто не стал, ибо война есть война. А представителю США, позволившему себе упрек в "бессмысленной и ненужной жестокости", бравый флотоводец кротко ответил, что "всего лишь брал пример с вашего великого генерала Шермана, сделавшего то же самое в Атланте, а что касается китайцев, так разве не вы науськивали негров на белых?", - и вопрос заглох как-то сам по себе.

И все-таки, страшный рейд Линча не стал, как надеялись в Сантьяго, "убедительным разъяснением". Напротив, перуанцы ожесточились до предела, и переговоры, едва начавшись, забуксовали. Представители Лимы отказались даже обсуждать вопрос о территориальных уступках, заявив, что "присутствие войск Чили на территории Перу явление временное, партизанская война идет, следовательно, “позиция победителей” невозможна".

Провалилась и попытка приватно переговорить с делегацией Боливии, предложив отдать ей пару кусков перуанской территории в обмен на сепаратный мир. Вернее, не совсем провалилась, боливийский вице-президент Анисето Арсе, имевший деловые связи с Чили, в принципе, не возражал, однако позже, когда он, вернувшись в Ла-Пас, сообщил президенту, что есть-де и такое предложение, которое стоило бы рассмотреть, потому что Сантьяго щедро заплатит, генерал Камперо обвинил его в государственной измене и выслал из страны, говорят, даже дав пощечину.

Окончательно тупик создала позиция Штатов, поскольку "честный маклер" имел в вопросе свой интерес. Как экономический ("Американская селитряная компания" очень хотела внедриться в регион), так и политический (только что пришедшая к рулю администрация Джеймса Гарфилда, особенно его "правая рука", госсекретарь Джеймс Блейн, были убежденными "панамериканистами", считавшими, что Англии в Новом Свете пора потесниться). А потому м-р Ли Христианси, добрый янки, беспристрастно модерируя процесс, в свободное время нашел возможность, тайно встретившись с перуанцами и боливийцами, дать им понять, что дела их не так уж плохи, потому что в Вашингтоне есть верные друзья, которые своих не бросают.

Учитывая и без того предельно жесткую позицию сеньора Пьеролы, ненависть к чилийцам генерала Камперо и редкостное единство власти с народом в этом вопросе, лучшего триггера невозможно было придумать: 27 октября делегации союзников совместно потребовали удаления с конференции представителей Лондона и Берлина, "объективность которых находится под серьезным вопросом", после чего стало понятно, что всем спасибо, все свободны, гасите свет.

Излишне говорить, что такой оборот событий сыграл на руку "чилийскому лобби" в Лондоне, поскольку даже его оппоненты согласились, что терпеть такие демарши от каких-то латиноамериканцев, тем более, если за ними торчат уши Дяди Сэма, нельзя, - а соответственно, и ястребам в Сантьяго. К этому моменту они уже тоже поняли, что разевать рот шире желудка не нужно, ибо и партнерам невыгодно, и для Чили бесконечная война может стать "черной дырой", но от формулы "Тарапака-Такна-Арика" отступаться не собирались. А перуанцы, со своей стороны, не собирались признавать даже фактический захват этих провинций, что исключало любые переговоры.

Такой вот сложился пат, из которого прямо проистекало, что оккупацию части страны они признают только в том случае, если оккупирована будет вся страна или хотя бы столица. И стало быть, как отмечала 3 ноября по итогам провалившейся конференции та же El Ferrocarril, "Любой сторонник мира должен поддержать продолжение войны, потому что путь к миру лежит через Лиму".

Продолжение следует.

https://putnik1.livejournal.com/6424161.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_putnik1

ХОЗЯЕВА МЕДНЫХ ГОР (21)

Пятница, 15 Декабря 2017 г. 05:53 (ссылка)



Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.




Было ваше, стало наше...

Затишье всегда хорошо. Можно чистить перышки. И чистили. Войска, оружие, флот, - все как полагается, но мудрые люди из Сантьяго работали тоньше. Имея в полном распоряжении, помимо боливийской Атакамы с ее селитрой, еще и перуанскую Тарапаку, где, помимо селитры, имелись последние еще не растащенные груды гуано, чилийское правительство заявило, что считает своим долгом выплатить Англии все, что задолжала Лима. За счет продажи перуанского сырья, естественно.

Это было вопиюще противозаконно, с какой стороны ни посмотри. Однако Комитет владельцев перуанских ценных бумаг, собравшись в феврале 1880 года на экстренное совещание по этому вопросу, приветствовал "мудрое и благородное решение" овациями и троекратным Gip-gip-hooray . А 18 марта лорд Солсбери, министр иностранных дел Её Величества, официально заявил о полной поддержке Англией "бесспорного права" Чили "распоряжаться всеми доходами на временно или постоянно занятых ею территориях по своему усмотрению".

Убедившись, что шаг сделан в верном направлении, правительство Чили отменило на "временно или постоянно занятых территориях" Перу перуанский закон о государственной монополии на селитру, после чего начались аукционы, победителями которых становились частные лица, "просто рекомендованные" лондонскими партнерами, в основном, Английским банком, которым ведал один из братьев Джиббс, - и кстати, поскольку этот момент важен, отмечу, что одним из главных скупщиков стал некто Томас Норт, на тот момент крупный, но мало кому известный британский маклер, о котором нам еще предстоит говорить.

Излишне говорить, что столь здравые действия сразу же дали эффект. Если Англия, сразу же после начала войны объявившая the absolute neutrality, и раньше подыгрывала Чили, то теперь процесс начал принимать уже вовсе неприличные формы. Не говоря уже о поставках оружия, оплачиваемого Чили за перуанский счет, дело дошло до того, что попытка Николаса Пьероры, нового лидера Перу, взять заем на покупку того же оружия у парижского банка братьев Дрейфус, с которым он поддерживал давние деловые связи, было нагло блокированы Лондонским комитетом держателей облигаций перуанского долга: Сити просто пригрозило Парижу спровоцировать дефолт.

И все же такая, будем говорить прямо, наглость имела и обратную сторону: правительства и общественность Перу и Боливии, и так настроенные на реванш, получили дополнительный стимул к борьбе. Бешено энергичный полковник Пьерола призвал в армию всех мужчин от 18 до 60 лет, - то есть, по сути, всех перуанцев, потому что в Перу в те годы мало кто жил дольше. Все доходы от селитры и гуано провинций, не занятых чилийцами, были брошены на закупку оружия в США, выражавших "сочувствие и моральную жертвам агрессии".

В этом же направлении работал новый боливийский лидер, генерал Камперо, по согласованию с Лимой ставший командующим объединенной армией. Как бы и не по чину, но сеньор Пьерола, имея звание полковника (гражданской милиции) и потрясающе лично храбрый, никакого военного опыта не имел, зато имел мужество это признать.

В общем, к началу февраля 1880 года в департаментах Такна и Арика, севернее оккупированной Тарапаки, сконцентрировались весьма серьезные силы союзников, и в Сантьяго, читая рапорты с мест, понимали, что только полный разгром этих войск может переломить ход войны, а то и, поскольку Боливия уже выдыхалась, к распаду альянса. В действующую армию ушел соответствующий приказ, после чего отдохнувшие, полностью пришедшие в себя чилийцы во главе с опытным генералом Мануэлем Бакедано перешли в наступление.

В очередной раз чилийский генштаб действовал, как отмечает Карл Бухнер, "по-европейски". Опираясь на англо-французский опыт действий в Крыму, десанты высадились одновременно в двух точках. Основные силы, чуть больше 10 тысяч бойцов, 26 февраля с налета заняли небольшой, но важный порт Ило, а севернее нанесли удар по стратегически важной Арекипе. Правда, ее перуанцы сумели удержать, но ценой отвода части сил с направления главного удара, которое сочли вспомогательным.

Таким образом, укрепленный район Такна-Арика был отрезан от возможных пополнений, спешно комплектуемых Пьеролой в Лиме. Десять дней спустя войска Бакедано двинулись на порт Арика, уже плотно блокированный с моря, однако еще через десять дней спустя неожиданно развернулись на юг, и 21 марта при Лос-Анхелесе разбили перуанский заслон, пробив дорогу к Такне.

На первый взгляд, шансы были примерно равны. У союзников где-то 12 тысяч бойцов, у интервентов чуть меньше, но огнестрел лучше, особенно пушки, зато защитники города заняли выгодные позиции на высотах, и там укрепились. Правда, не имея никакой надежды на подкрепления: армия в Лиме еще не была вполне готова, а сильный гарнизон Арекипы на помощь не шел, опасаясь десанта, так что, на рассвете 26 мая, после серии небольших "пристрелочных" стычек, генералу Камперо пришлось принимать бой с тем, что было.

Сражения, как известно, в деталях описывать не люблю, но драка вышла предельно жестокой, с обоюдными проявлениями героизма. Первая атак чилийцев разбилась об огонь союзников, однако в начале второй атаки орудийный огонь превратил в фарш весь левый фланг обороняющихся, боливийскую кавалерию, и хотя перуанцы отчаянно бились еще более двух часов, это предрешило исход сражения, а вовремя и к месту введенный в дело резерв поставил точку.

Понеся огромные потери, уже не имея боеприпасов, подразделения союзников в панике рассеялись по пустыне: остатки боливийцев, унося на плечах раненого президента, ушли за кордон, остатки перуанцев - в направлении Лимы. Жители же Такны, начитавшиеся в газетах, что, дескать, "идет зверье", кинулись в консульства и дома иностранцев, защищенные статусом.

И оказалось, что газетные страшилки не были военной пропагандой, больше того, смягчали реальность. Озлобленные огромными (2300 душ, всего в полтора раза меньше, чем у противника) потерями, чилийские солдаты, войдя в беззащитный город, не церемонились. На улицах начались избиения, грабежи, убийства (убивали, в основном, раненых солдат), даже изнасилования, что вообще-то в те времена и в тех местах не практиковалось.

Попытки отрицать эксцессы позже ни к чему не привела: показания врача Клаудиуса Алиага, данные 27 июня под присягой, были названы "клеветой", на том основании, что врач – боливиец, однако его слова подтвердили несколько иностранцев, чьи жены и добришко стали жертвами беспредела, а также консулы, заявившие Сантьяго официальный протест. После чего отдали под трибунал и расстреляли некоего капрала Сильву, обвиненного в совершении всех 97 признанных актов мародерства и насилия, и дело было закрыто. Больше претензии не принимались: все внимание генерала Бакедано сосредоточилось на Арике.



Кондуктор, нажми на тормоза...

La última batalla de la Alianza (Последняя битва Союза), - так называют битву при Такне, после которой обескровленная Боливия фактически вышла из войны, - сделала чилийцев, уже хозяев Воды, еще и хозяевами южного побережья Перу. Единственным еще державшимся портом, - и очень важным портом, - оставалась Арика, но судьба ее была уже практически предрешена: имея, согласно ведомостям, две свежие полнокровные дивизии, полковник Франсиско Болоньези, герой войны с Испанией и нескольких гражданских, прозванный за внешность Дон Кихотом и считавшийся в Перу "солдатом номер один", реально располагал слава Богу, если двумя полками, включая моряков (всего менее двух тысяч). Об артиллерии и говорить не приходится, но, по крайней мере, укрепления были очень хороши, - да еще с моря гарнизону мог помочь старенький, но довольно сильный монитор "Манко Капак".

В самом конце мая, собрав военный совет, полковник изложил офицерам свое видение ситуации, не скрыв, что дела очень плохи, но прорваться еще можно, и сообщив, что кто бы какое решение ни принял, он не осудит, но сам намерен защищать Арику "до последнего патрона и пока не сломана сабля". В ответ офицеры высказали огорчение сомнениями командира в их готовности стоять до конца, постановив "умереть, но не отдать кусочек Отечества пришельцам и насильникам", а со 2 июня ни о каком прорыве уже и речи не было: блокада сомкнулась с суши и с моря.

Особость ситуации под Арикой заключалась в том, что командир дивизий, взявших город в кольцо, полковник Педро Лагос, очень хотел боя. По личным мотивам: в армии его, достойного и храброго вояку уважали, но после поражения, понесенного от мапуче при Кекерегуасе, прозвали Еl Рerdedor ("Неудачник"), и под Арикой ему выдался случай смыть клеймо. Тем не менее, скрупулезно подготовив все, что нужно, и воодушевив войска (5379 штыков), полковник все же счел необходимым исполнить формальности: рано утром 5 июня гарнизону предложили сдаться, а после предсказуемого отказа Арику накрыли огнем.

Двое суток небольшой городок расстреливали беспрерывно и методично, однако Арика огрызалась, время от времени, но больно. В ходе перестрелки тяжелые повреждения получили чилийские броненосцы, выйдя из строя и утратив возможность стрелять. Анализируя ход боя, многие специалисты склоняются к мнению, что будь в арсеналах Арики больше боеприпасов, у защитников была бы возможность, по крайней мере, продержаться долго, однако арсеналы пустели на глазах, и к полудню 7 июня, когда сеньор Лагос скомандовал штурм, мало у кого оставались даже патроны в подсумках.

Дрались штыками, прикладами, банниками, даже топорами и мачете, но в таких ситуациях не продержишься. Укрепления пали одно за другим, "Манко Капак" ушел на дно, затопленный своей командой, и только на крутом холме Морро, перуанцы, - 598 человек - еще держались, но к сумеркам погибли последние. В их числе, полковник Болоньези, накинувший на плечи перуанский флаг. Немногих пленных, взятых на улицах, - в основном, раненых, - чилийцы, как и после Такны, озлобленные потерями и не считая индейцев людьми, расстреляли на церковной паперти, и теперь Чили полностью контролировала весь юг перуанской "косты" - побережья.

И вновь стало тихо. Не навсегда, но надолго, - и в ситуации, идеальной для Чили, имевшей отныне только одного противника, потому что Боливия, хотя мира и не просила, воевать больше не могла, а идти в боливийские горы никто и не собирался: чилийцы хотели только Атакаму, и они ее получили. Да, в общем, и с Перу они уже взяли все, что хотели, и на высшем уровне уже шли разговоры, что можно бы и подводить баланс. На вполне скромных условиях, оглашенных 6 сентября в Конгрессе министром иностранных дел Хосе Мануэлем Бальмаседой, считавшимся крайним голубем:"Без уступок не обойтись, но нам нужна Тарапака как источник богатства и Арика как выгодный пункт торговли на побережье. Таков наш минимум".

Однако мнение правительства определяло далеко не все. С ним категорически не соглашались военные, как всегда, в пору успехов желавшие большего, - "Нам нужен Кальяо, без Кальяо победа не будет полной и окончательной", - а с военными вполне соглашалась общественность, добела разогреваемая СМИ, по мнению которых, победа не могла быть окончательной без Арекипы, а вполне возможно (почему нет?) и Лимы.

Тем не менее, садиться за стол переговоров пришлось, потому что так посоветовали из Лондона, где многие влиятельные люди и компании, делавшие гешефт не на селитре и гуано, а на торговле с Перу в целом, считали, что с войной пора кончать. Любые сомнения, выражаемые по этому поводу в Сантьяго, в расчет не принимались, в Вестминстере начались даже бурные дебаты на тему, "а не агрессоры ли эти чилийцы?", и чилийское лобби, при всем своем могуществе, с трудом сдерживало натиск.

Очень сердилась и Франция, два-три десятка граждан которой, мягко говоря, пострадали. А вот Берлин, напротив, поддержал Чили безоговорочно. Еще с начала войны, с согласия Лондона, в те времена, при Бисмарке, с Рейхом очень дружившего, несколько кораблей Hochseeflotte гостили в Вальпараисо, в знак симпатии к чилийским камрадам, а сам Бисмарк аккуратно вбрасывал в прессу комментарии о вреде насилия, развязанного "этими перуансими милитаристами". Правда, особого влияния у немцев в регионе не было, и ничем особым помочь он не могли, однако такая позиция запомнилась, и позже имела последствия.

В конечном итоге, правительство Чили дало согласие. Уговорили и перуанцев. Хотя Николас Пьерола в успех и не верил, будучи убежден, что чилийцев можно остановить только свинцом, но он создавал новую армию, и мужчины на его призыв шли поголовно, даже индейцы с гор, которых никто не мог бы заставить, а чтобы превратить толпу в армию, нужно было время. Так что, Лима, получив предложение, не сочла возможным отказаться, - а "честным маклером", который уж точно в стороне и никому подыгрывать не станет, по общей договоренности, определили США, которые охотно дали согласие.



А корабль плывет...

Итак, 22 октября на борту американского фрегата "Lackawanna" на рейде официально еще перуанской, а фактически уже чилийской Арики начались переговоры, заранее обещавшие быть непростыми, ибо условия Сантьяго были откровенно грабительскими. Вкратце. Хотим Антофагасту и Тарапаку, хотим 11 миллионов песо с Перу и 9 миллионов песо с Боливии, как возмещение расходов на войну, хотим, чтобы Перу и Боливия признали, что мы их селитру и гуано продавали законно. А кроме того, хотим, чтобы Такна и Арика остались у нас, как залог, пока все предыдущее не будет выполнено. И никаких споров: мы полагаем, что это не повод для торговли.

Естественно, чилийское правительство понимало, что такой подход перуанцев (боливийская делегация присутствовала в виде необходимого, но чисто декоративного элемента) не устроит, а потому заранее, когда условия перемирия только обсуждались с англичанами, приняло меры, чтобы смягчить неизбежно жесткую позицию Лимы, и СМИ рассуждали об этих мерах вполне открыто.

"Хотим ли мы войны? – рассуждал 8 сентября 1880 колумнист влиятельнейшей El Ferrocarril. – Разумеется, нет! Мы, чилийцы, спокойный, миролюбивый народ. Войны хотят злобные враги, кровожадные индейцы, куда большие варвары, чем наши дикие, но благородные арауканы. Мы должны убедить их в преимуществах мира! Для этого необходимо уничтожать и солдат, и промышленность, и ресурсы. Ни одна хижина не должна остаться вне досягаемости миротворческого огня нашей морской артиллерии... Никакой жалости, только разрушать и убивать. Сегодня, и именно сегодня нужно действовать во имя одной цели, с одной мыслью - полностью уничтожить все ресурсы и все богатства наших врагов, во имя мира и жизни на земле!".

Ну хорошо, это пресса. Она без патетики никак. Но и президент Пинто, милый, интеллигентный либерал 20 сентября писал своему другу, профессору консерватории: "Я убежден, что Перу не пойдет на заключение мира на тех условиях, которые мы ей предложим. На такие условия нельзя пойти, пока тебя не повалили на спину, и они уступят лишь тогда, когда их страна будет полностью испепелена. На мой взгляд, это лучше всего может быть достигнуто сохранением оккупации территорий, которые мы завоевали. Наш флот должен бомбить Перу, должен подорвать ее торговлю, должен высаживать десанты на побережье, чтобы парализовать ее торговлю и дезорганизовать ее сахарную промышленность, последнюю основу ее доходов".

Ну а должен, значит, должен. В сентябре 1880 года эскадра капитана Патрисио Линча двинулась в рейд вдоль побережья Перу до самой границы с Эквадором, высаживаясь в приморских городах и равняя с землей все, кроме жилых домов, хотя зачастую жгли и жилье. Особое внимание уделяли всему, связанному с сахаром, и тем паче, если владельцы имели репутацию патриотов, жертвовавших на восстановление перуанской армии.

Имущество таких просто равняли с землей, однако и "нейтралов" заставляли платить колоссальные контрибуции, при малейшем намеке на несогласие взывая динамитом здания, железные дороги, вырубая деревья, сжигая урожай, угоняя или убивая лошадей и мулов, конфискуя продовольствие подчистую, вплоть до буханок хлеба в небогатых домах.

Так, кстати, повествуют чилийские источники, в перуанском изложении все куда круче, а сопротивляться было некому (за весь рейд парни Линча потеряли всего 3 камрадов), но, надо сказать, чилийцы брезговали грязной работой: их приказы исполняли китайские кули, завезенные на сахарные плантации и жившие там в совершенно скотских условиях. Зная путунхуа (он, будучи на службе UK, побывал на Опиумной), дон Патрисио представлялся им "алым ваном, посланником Сына Неба", повелевшим восстать и завоевать для Поднебесной Перу.

Подкрепленное лозунгом "Грабь награбленное!", это действовало. Китайцы оказались прекрасными проводниками, грузчиками и карателями. Вот они да, погибали сотнями, - главным образом, в стычках с неграми, бывшими рабами, а ныне пеонами, ненавидевшими желтых, как понаехавших и отнявших работу, и кроме того, полагавших своим долгом защищать от насилий бывших хозяев, - но это же не в счет.

В итоге, испепелив побережье, наведя ужас даже на Эквадор, который случайно задели (сразу же, разумеется, принеся извинения и вернув все) и разрушив множество судеб, эскадра вернулась, доставив в закрома Родины миллион франков звонкой монетой и 35 миллионов ею же в ассигнациях, не считая неведомо сколько сахара, риса, хлопка и прочих полезных трофеев.

К чести правительства, оно покачало головой, однако, поскольку сеньор Линч прекратил безобразничать утром 22 октября, день в день с началом "переговорного" перемирия, бранить его всерьез никто не стал, ибо война есть война. А представителю США, позволившему себе упрек в "бессмысленной и ненужной жестокости", бравый флотоводец кротко ответил, что "всего лишь брал пример с вашего великого генерала Шермана, сделавшего то же самое в Атланте, а что касается китайцев, так разве не вы науськивали негров на белых?", - и вопрос заглох как-то сам по себе.

И все-таки, страшный рейд Линча не стал, как надеялись в Сантьяго, "убедительным разъяснением". Напротив, перуанцы ожесточились до предела, и переговоры, едва начавшись, забуксовали. Представители Лимы отказались даже обсуждать вопрос о территориальных уступках, заявив, что "присутствие войск Чили на территории Перу явление временное, партизанская война идет, следовательно, “позиция победителей” невозможна".

Провалилась и попытка приватно поговорить с людьми из Ла-Паса, предложив пару кусков перуанской территории в обмен на сепаратный мир. Вернее, боливийский вице-президент Анисето Арсе, имевший серьезные деловые связи с Чили, в принципе, не возражал, однако когда он, вернувшись, сообщил президенту, что есть-де и такое предложение, которое стоило бы рассмотреть, потому что Сантьяго щедро заплатит, генерал Камперо обвинил его в государственной измене и выслал из страны, говорят, даже дав пощечину.

Окончательно тупик создала позиция Штатов, поскольку "честный маклер" имел в вопросе свой интерес. Как экономический ("Американская селитряная компания" очень хотела внедриться в регион), так и политический (только что пришедшая к рулю администрация Джеймса Гарфилда, особенно его "правая рука" и без пяти минут госсекретарь Джеймс Блейн, были убежденными "панамериканистами", считавшими, что Англии в Новом Свете пора потесниться). А потому м-р Ишайя Христианси, добрый янки, беспристрастно модерируя процесс, в свободное время нашел возможность, тайно встретившись с перуанцами и боливийцами, дать им понять, что дела их не так уж плохи, потому что в Вашингтоне есть верные друзья, которые своих не бросают.

Учитывая и без того предельно жесткую позицию сеньора Пьеролы, ненависть к чилийцам генерала Камперо и редкостное единство власти с народом в этом вопросе, лучшего триггера невозможно было придумать: 27 октября делегации союзников совместно потребовали удаления с конференции представителей Лондона и Берлина, "объективность которых находится под серьезным вопросом", после чего стало понятно, что всем спасибо, все свободны, гасите свет.

Излишне говорить, что такой оборот событий сыграл на руку "чилийскому лобби" в Лондоне, поскольку даже его оппоненты согласились, что терпеть такие демарши от каких-то латиноамериканцев, тем более, если за ними торчат уши Дяди Сэма, нельзя, - а соответственно, и ястребам в Сантьяго. К этому моменту они уже тоже поняли, что разевать рот шире желудка не нужно, ибо и партнерам невыгодно, и для Чили бесконечная война может стать "черной дырой", но от формулы "Тарапака-Такна-Арика" отступаться не собирались. А перуанцы, со своей стороны, не собирались признавать даже фактический захват этих провинций, что исключало любые переговоры.

Такой вот сложился пат, из которого прямо проистекало, что оккупацию части страны пострадавшие признают только в том случае, если оккупирована будет вся страна или хотя бы столица. И стало быть, как отмечала 3 ноября по итогам провалившейся конференции та же El Ferrocarril, "Любой сторонник мира должен поддержать продолжение войны, потому что путь к миру лежит через Лиму".

Продолжение следует.

https://putnik1.livejournal.com/6424161.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_putnik1

ХОЗЯЕВА МЕДНЫХ ГОР (20)

Среда, 14 Декабря 2017 г. 03:24 (ссылка)



Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.




На старт! Внимание...

Рассказывать о Тихоокеанской войне сложно. Не потому, что сложно, а потому, что война эта коснулась сразу трех стран, определив будущее всех, а одну из трех на много десятилетий выкинув в кювет истории. Поэтому о ней придется рассказывать и в книге про Перу, и в книге про Боливию, - а как это сделать, не повторяясь. Надо думать. Что-нибудь придумается. А пока буду рассказывать, избегая деталей, не связанных с Чили напрямую…

Всего через несколько дней после объявления Боливией войны, флаги Чили, войну по-прежнему не объявлявшей и утверждавшей, что никаких чилийских войск в Антофагасте, Каламе и других городах боливийской Атакамы нет, реяли над всей Атакамой. Аж до рубежей перуанской Тарапаки. Это нервировало, и правительство Перу, всерьез озаботившись, поручило своему посланнику в Сантьяго, Хуану Лавалье, предложить посредничество в переговорах. При условии, что перед началом консультаций те, кого нет, уйдут.

В ответ президент Пинто, предельно вежливо подчеркнув, что Чили, собственно, ни с кем не воюет, - это злая Боливия объявила войну, - а приказывать тем, кого нет, не может, потому что их нет, признал, что вот-вот всякое терпение кончится, и война будет объявлена. Но, в принципе, Сантьяго готов и поговорить, при обязательном условии, что Перу официально заявит о нейтралитете в возможной "горячей стадии", то есть, об полном отсутствии какой-либо заинтересованности, кроме любви к миру.

И вот тут возникла сложность. В свое время, еще в 1873-м, Ла-Пас и Лима заключили секретный договор о военном союзе, как раз на случай чилийской агрессии. Правда, секретность договора предполагала возможность лавировать, но тут правительство Боливии, которому терять было уже нечего, подбадривая электорат и армию, 2 апреля 1879 года опубликовало текст пакта, и Перу оказалось в положении хуже губернаторского.

Чилийцы потребовали денонсации договора, который, по их словам, исключал возможность рассматривать Перу не только как потенциального посредника, но и вообще, как "нейтрала". Сеньор Лавалье ответил, что лично он сделать этого не может, поскольку такой шаг – исключительная прерогатива парламента, и попросил отсрочку в две недели.

Казалось бы, все как должно. Однако президент Пинто, честно сообщив в ходе личной встречи, что "чилийские военные и моряки считают настоящий момент подходя¬щим для движения как на Боливию, так и на Перу, поскольку именно сейчас Чили сильнее", дал понять, что любые проволочки рассматривает, как попытку выиграть время для подготовки к войне.

Естественно, взять на себя функции президента и парламента посол не мог, о чем 3 апреля и сообщил президенту на очередном приеме, после чего 5 апреля Чили, наконец, объявило войну и Боливии, и Перу, - хотя юг Тарапаки "те, кого нет", заняли днем раньше. Тогда же полковник Сотомайор, командир "тех, кого нет", был отмечен за "оперативное исполнение приказа", ибо официально считалось, что он начал работу только теперь. А 11 апреля лондонский Economist в разделе Financial reports отметил: "Цена перуанских бон растет. Это, по нашему мнению, вызвано неприятностями перуанцев. Кредиторы нашей страны надеются, что чилийцы будут больше уважать их права".

Ну а теперь, пока танцы с саблями еще не начались, самое время сказать пару слов о соотношении сил, на первый взгляд, далеко не идеальном для Сантьяго. Под ружьем у Чили стояло около 3000 штыков и сабель (население 2,5 человек), кадровая армия Боливии примерно такая же (население где-то 2 миллиона), а у Перу плюс-минус восемь тысяч (при населении более трех миллионов). Однако количеством преимущество и исчерпывалось, с качеством все обстояло гораздо хуже, причем по всем параметрам.

Финансы? У Сантьяго, несмотря на кризис, какая-то, даже неплохая экономика имелась, а у Ла-Паса и Лимы, почитай, нуль. Внутреннее состояние? В Чили идеальный порядок, а в Боливии вечная тряска, а в Перу и вовсе кто-то с кем-то постоянно воевал, и даже в короткие периоды перемирий покой только снился. Внешняя поддержка? Как бы и да: у Аргентины сложные терки с Чили за Патагонию, с Испанией у Перу и вовсе договор о дружбе, но все это обнуляет "цыц" из Лондона, а у Штатов нет влияния в регионе. Ну и, тоже ведь немаловажно, чилийцы уже на месте и разворачивают фронт, боливийцам же еще нужно перейти Анды, а перуанцам топать через всю Атакаму.

Сравнение же чисто военных потенциалов и вовсе нагоняет тоску, ибо Чили в полной мере освоила опыт франко-прусской войны, первой европейской "войны нового типа" (к слову, именно тогда в военных кругах возникло "немецкое лобби", добившееся, чтобы юных офицеров отправляли учиться не только в Сандхерст, но и в Рейх).

Незадолго до "визита в Антофагасту" завершилось перевооружение, армия перешла на винтовки г-на Комблена, обзавелась 72 орудиями Круппа, сформировала штабы, создала топографический отдел, очень помогавший офицерам на местности (позже, когда бои уже шли вовсю, перуанские вояки обыскивали тела павших чилийских коллег, чтобы разжиться картами собственной территории). И обучение рядового состава велось по германским уставам.

В этом смысле, с противниками можно было даже не сравнивать: что перуанские кадровики, что боливийские, не считая пары-тройки парадных батальонов, больше напоминали крестьянское ополчение, да в значительной мере, им и были, поскольку немалую часть подразделений возглавляли "полковники", - богатые помещики, ради красивого звания сформировавшие "полк" из своих индейских пеонов.

Несколько лучше для союзников обстояло дело с ВМФ, в тех условиях принципиально важным: поскольку основная часть коммуникаций шла по воде, шансы того, кто контролировал воду, были неизмеримо выше. Здесь на старте событий счет был не в пользу Чили: не говоря о всякой плавучей мелочи, один немолодой (1862 постройки) монитор против двух перуанских (боливийский военный флот в природе отсутствовал).

При этом легендарный перуанский флагман "Уаскар", - фанаты флота, знающие о броненосцах все, не дадут соврать, - считался "кораблем с боевым характером и счастливой судьбой" (о чем подробно в "перуанском" цикле), а это, как говорят иные морские волки, тоже очень важно. Однако со дня на день ожидался приход из Англии двух уже готовых броненосцев нового поколения, с вдвое более прочной броней.

В общем, у чилийского командования была уверенность в успехе, и тем большая, что старт войны оно сумело выиграть вчистую, в полной мере воспользовавшись всеми своими преимуществами, и сумев почти без потерь занять обширную, богатую и стратегически важную территорию.



Есть такая профессия...

После первых успехов "тех, кого нет", ставших, наконец, "теми, кто есть", ситуация зависла. В принципе, чилийцы взяли у Боливии все, чего хотели, у Перу тоже откусили вкусный, хотя и маленький кусочек, и могли бы тормозить, - но аппетит приходит во время еды, хотелось еще вкусненького, а кроме того, ни в Ла-Пасе, ни в Лиме не собирались выбрасывать белые флаги. Союзники готовили ответ, и чилийцы спешно наращивали силы, однако получилось плохо. Наступать через каменистую, безводную Атакаму без стабильного снабжения, было немыслимо, все зависело от поставок с моря, а тут поводов для радости не могли бы найти даже самые записные оптимисты, - Большую Воду держало Перу.

То есть, чилийцы начали борзо и на воде. Рейд на порт Икике, блокада установлена, основная часть флота, оставив на хозяйстве мощную "Эсмеральду" и "Ковадонгу", тоже судно не слабое, ушла кошмарить Кальяо, - и тут появился "Уаскар". Да еще с напарником, "Индепенденсией", тоже монитором, но без особой легенды, просто хорошим судном. 21 мая грянул бой, полный героизма (в этот день погиб и стал национальным героем Чили капитан Артуро Прат), но стоивший чилийцам их лучшего на тот момент корабля, "Эсмеральды".

Правда, не повезло и перуанцам, - "Индепенденсия", охотясь за "Ковандонгой", села на риф и была сожжена командой, - но хозяином океана с этого дня стал "Уаскар", под флагом адмирала Мигеря Грау, "рыцаря морей", трепетно уважаемого даже чилийцами. То, что он творил на коммуникациях чилийцев полгода, не поддается описанию. Обстрелы портов, уничтожение транспортов (людей неуклонно брали на борт и отпускали), приведение в негодность лучших боевых судов чилийского ВМФ, захват военных караванов, частенько с подкреплениями, идущими в Антофагасту, и так далее.

В итоге, пришлось отменить операцию "Кальяо" и отозвать флот в Вальпараисо. Потерял должность командующий чилийским флотом. Новому главному по морским делам было приказано забыть обо всем, кроме охоты на "Уаскара", и после появления долгожданных броненосцев нового типа, "Кокрейн" и "Бланко Энкалада", охота началась. Однако сперва без особого успеха, - и даже 8 октября, когда один из "новичков" в сопровождении полудюжины "старичков" поймал корабль-легенду у мыса Ангамос, адмирал Грау, как вспоминали его офицеры, был спокоен, как обычно: дескать, ничего страшного, мы покусаем их, а потом прорвемся и уйдем.

Возможно, так оно и было бы: "Уаскару" на его веку доводилось бывать и в более крутых переделках, бодаясь аж с Royal Navy, однако у всякой удачи есть лимит, и никому не дано знать, когда Судьба его закроет. Первый же залп "Кокрэйна" смел все живое с капитанского мостика, разорвав дона Мануэля на куски. Затем, в течение двух часов, погибли три принимавших командование на себя офицера, и команда продолжала бой, подчиняясь приказам боцмана. Потом догнало и боцмана, после чего матросы дрались уже без приказов, - пока на помощь "Кокрэйну" не прибыл "Бланко Энкалада".

Драться дальше не имело смысла. Получив очередное предложение сдаться, примерно 40 израненных матросиков, посовещавшись, капитулировали, потребовав спустить перуанский флаг только в порту, куда уведут судно. Это условие чилийцы приняли, и "Уаскар" под своим флагом пришел в Вальпараисо, где его привели в порядок и включили в состав чилийских ВМФ.

Матросов отпустили под честное слово больше не воевать, останки адмирала Грау с невиданными почестями передали перуанцам, а через пару недель к флоту Чили присоединился быстроходный "Ангамос", купленный в Германии, и чилийское господство на Воде стало абсолютным, что сделало, наконец, возможным начинать серьезную войну на суше.

Теперь целью стала провинция Тарапака, "столица" перуанской селитры, юг которой и так был уже оккупирован. Взяв ее под контроль, чилийцы убивали двух зайцев: лишали противника денег на продолжение войны, а сами, наоборот, получали дополнительный источник дохода. Логика развития сюжета была так ясна, что союзники имели время подготовиться: в Икике, столице соседней провинции, сконцентрировались войска генерала Хосе Буэндиа. Наспех обученные, с плохой артой, но солидные числом, - почти 10 тысяч штыков, перуанских и боливийских. И к тому же, с резервом: чуть южнее, в Такне, стояли еще 4 тысячи бойцов во главе с самим генералом Иларионом Даса, президентом Боливии.

2 ноября, спокойно высадившись с 19 транспортных пароходов в порту Писагуа, 10-тысячный чилийский корпус занял удобный плацдарм, и 4 ноябры примерно половина десанта во главе с полковником Сотомайором, "героем Антофагасты", двинулась на север, отсекая армию генерала Буэндиа от резервов. В тот же день выступил в поход и Буэндиа, послав Илариону Даса призыв идти на подмогу, потому что "в этом бою решится всё". Однако генерал Даса спешить не стал. То есть, на подмогу-то пошел, не отказался, но шел крайне медленно и осторожно, то и дело останавливаясь, а 16 ноября и вовсе прекратил марш, заявив, что "солдаты выдохлись" и приказав возвращаться в Такну.

Позже разобрав это дивное решение по косточкам, и современники, и военные историки, и просто историки единогласно вынесли вердикт: "трус", а уж чего боялся боливийский лидер, потерпеть поражение и лишиться поста или просто за свою шкурку, неведомо. Но, в любом случае, для войск Хосе Буэндиа, упорно бредущих сквозь пыльную жару, это был нехороший сюрприз, и когда 19 ноября, через две недели тяжелейшего марша, измученные и голодные союзники вышли, наконец, к деревушке Долорес, к позициям сытых и всем довольных чилийцев, занявших удобные позиции на высотах, итог был предсказуем.

Никто, в том числе и чилийцы, не оспаривают героизма перуанских и боливийских солдат, за два часа поднявшихся в семь атак, и личного мужества генерала Буэндиа, получившего три ранения, тоже не оспаривает никто, - однако орудия пришельцев были гораздо лучше, и когда их огонь полностью подавил слабенькую арту союзников, союзники побежали. Правда, и преследовать их, опасаясь подвоха, чилийцы не стали, так что, боливийцы, оклемавшись и не зная, что с их президентом, отошли на свою территорию, а сильно поредевшие (всего-то 2 тысячи штыков) перуанцы, не заходя в обреченный Икике, направились в Тарапаку, подбирая по пути мелкие гарнизоны.

27 ноября чилийский авангард все же настиг отступающих, и тут уже Фортуна улыбнулась Хосе Буэндиа: его солдаты отбили удар и даже захватили несколько чилийских пушек, однако преследовать бегущего в панике врага перуанцы не могли, - совсем не было конницы, - а сил было так мало, что генерал решил продолжать отход, и в конце концов, знаменитый "марш без воды" по раскаленным камням завершился удачно.

19 декабря дон Хосе, сумев почти не допустить потерь, вывел своих людей к Арике, в ставку президента Мариано Игнасио Прадо, и сразу был арестован по приказу главы государства за "трусость, нераспорядительность, дезертирство с поля боя и сдачу врагу Тарапаки", - но, впрочем, позже суд и его, и его офицеров оправдал.




Хочу в Париж

А пока солдаты сражались, пока Хосе Буэндиа спасал остатки войск и сидел на нарах, генерал Прадо, лидер нации и главнокомандующий, решал куда более насущные вопросы. После известий о разгроме он покинул Арику, защищать которую "до последней капли крови", было приказано полковнику Франсиско Бологнеси, считавшемуся самым талантливым воякой Перу, вернулся в столицу и обратился к населению, очень искренне поведав о беде, и объявил сбор средств на нужды сопротивления агрессорам.

И Лима откликнулась. Все противоречия отошли на задний план. Нищие с паперти несли свои медяки, торговцы выгребали кассы, дамы из высшего света жертвовали драгоценности еще испанских времен, - да что там, даже ростовщики несли накопления, даже бандиты выгребали досуха общак. А когда (очень быстро) средств накопилось достаточно для того, чтобы, как красиво формулирует Альфредо Чавес Кастро, "скупить на корню все кладовые всех Круппов", президент Прадо утром 19 декабря исчез.

Просто исчез. Растворился, каким-то странным образом миновав стражу на въездах в город. Не предупредив ни парламент, ни военных, ни министров. Но, правда, оставив манифест, объясняющий, что страна в труднейшем положении, в связи с чем, место президента сейчас в Европе, а обязанности главы государства временно возлагаются на "вице", уважаемого, но очень старого и больного генерала Луиса Ла Пуэрта. Точка. Пишите письма.

К слову сказать, с этим бегством вопрос очень странный, ставший предметом ожесточенных споров. Противники сразу же оценили поступок президента, как дезертирство и казнокрадство, новый глава государства лишил беглеца гражданства и генеральского звания, очень многие с этим согласились, но звучали и голоса против. В частности, со ссылками на то, что несколькими месяцами раньше парламент разрешил сеньору Прадо эту поездку, но главное, указывая, что он, уезжая, оставил в Перу семью, которую очень любил, что, согласитесь, нелогично, реши он сбежать навсегда.

И в этом есть логика. Действительно ведь, супруга его первой сдала свои семейные украшениям, всег три его сына честно и храбро воевали с интервентами, один за другим пав в боях и став национальными героями Перу, а кроме того, сеньор Прадо, в самом деле, просил дать ему разрешение вернуться домой и сражаться хотя бы рядовым, но не позволили. Хотя, с другой стороны, собранные деньги и камушки куда-то делись, и когда через несколько лет ему разрешили вернуться, он, отвечая на этот вопрос бубнил что-то уклончивое, - типа, украли, - а потом, доказав, что, во всяком случае, не дезертир, опять уехал в Париж,где и умер в 1901-м, больше в Перу не возвращаясь.

В общем, темна вода во облацех, не все так уж однозначно просто, но, в любом случае, обстоятельства отъезда и тот факт, что деньги уехали, а оружие так и не появилось, людей сердил, и хорошим словом бывшего лидера нации долго не поминали, да и позже мало кто полностью простил ему сей эпизод биографии. Но, впрочем, подробно обо всем этом в книге про Перу.

Старик же Ла Пуэрта, честно пытавшийся что-то предпринимать, продержался всего четыре дня. Он просто не мог взять ситуацию под контроль. 23 декабря часть гарнизона Лимы восстала, требуя нового, нормального руководства. Тотчас объявились несколько претендентов на роль нормального, а поскольку каждый считал самым нормальным себя, два дня шли уличные бои, вслед за чем оказалось, что теперь в Перу за главного будет некто Николас Пьерола, полковник (и очень интересный дядька, но об этом опять же не здесь), старый враг выбывшего из игры Прадо, сходу объявивший себя не президентом (ведь не избирали же), а просто Верховным вождем Республики. А также и (чего мелочиться?) Защитником индейской расы.

Практически одновременно сменилась власть и в Ла-Пасе. После отказа Илариона Даса вернуться в столицу из Перу, куда он убыл, покинув Такну и войска, 28 декабря Государственный совет по требованию армии отстранил его от должности, избрав временным главой государства пожилого генерала Нарсисо Камперо, давно отошедшего от всякой политике, но на фронт пошедшего и там, во главе "железной" пятой дивизии, проявившего себя самым лучшим, каким можно было проявить себя в тех обстоятельствах, образом.

Информацию о решении Госсовета направили в Перу, предложив генералу Даса вернуться, сдать войсковую казну (собственно, всю казну страны, которую он, объявив войсковой, забрал в поход) и принять командование любой дивизией не его выбор, однако дон Иларион, смертельно обидевшись на "завистников и предателей", возвращаться отказался наотрез.

И добро бы сам, невелика потеря, но и казну возвращать тоже не пожелал, мотивировав отсутствие желания тем, что, "не испытывая доверия к людям, которые ее наверняка разворуют, считает своим долгом сберечь ее для народа", - после чего, как и сеньор Прадо, отбыл в Париж. Но тут уж без всяких сомнений насчет мотивации, потому что жил на очень широкую ногу, про Боливию вообще не вспоминая. Правда, много лет спустя, поиздержавшись, все же вспомнил, решил вернуться, - и на свою голову. Но об этом тоже не здесь.

Надо сказать, выбор новых лидеров и Лиме, и в Ла-Пасе был очень хорош. Лучший вариант. И полковник Пьерола, и генерал Камперо к понятиям чести, Родины и партиотизма относились серьезно, полковник был храбр и энергичен, генерал храбр и очень опытен, - но обе страны какое-то время трясло, и в принципе, весь этот бардак, будь у чилийцев силы наступать, создавал им идеальные условия для решительного удара.

Однако в данный момент сил не было. Блеск побед не означал легкости, а каменистая пустыня паспортов не спрашивает, она одинаково сурова ко всем. Победители и завоеватели, сами возможно, не ожидавшие такого масштабного успеха, выдохлись. Они нуждались в передышке, да и в Сантьяго людям нужно было определить, как быть дальше, - а передышка, хотя бы на месяц, не говоря уж про два, давала побежденным, растерянным и деморализованным, возможность осмыслить обстановку, собраться с силами и подготовиться к дальнейшему. Сдаваться не собирались ни Лима, ни Ла-Пас…

Продолжение следует.

https://putnik1.livejournal.com/6422869.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_putnik1

ХОЗЯЕВА МЕДНЫХ ГОР (20)

Среда, 14 Декабря 2017 г. 03:24 (ссылка)



Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.




На старт! Внимание...

Рассказывать о Тихоокеанской войне сложно. Не потому, что сложно, а потому, что война эта коснулась сразу трех стран, определив будущее всех, а одну из трех на много десятилетий выкинув в кювет истории. Поэтому о ней придется рассказывать и в книге про Перу, и в книге про Боливию, - а как это сделать, не повторяясь. Надо думать. Что-нибудь придумается. А пока буду рассказывать, избегая деталей, не связанных с Чили напрямую…

Всего через несколько дней после объявления Боливией войны, флаги Чили, войну по-прежнему не объявлявшей и утверждавшей, что никаких чилийских войск в Антофагасте, Каламе и других городах боливийской Атакамы нет, реяли над всей Атакамой. Аж до рубежей перуанской Тарапаки. Это нервировало, и правительство Перу, всерьез озаботившись, поручило своему посланнику в Сантьяго, Хуану Лавалье, предложить посредничество в переговорах. При условии, что перед началом консультаций те, кого нет, уйдут.

В ответ президент Пинто, предельно вежливо подчеркнув, что Чили, собственно, ни с кем не воюет, - это злая Боливия объявила войну, - а приказывать тем, кого нет, не может, потому что их нет, признал, что вот-вот всякое терпение кончится, и война будет объявлена. Но, в принципе, Сантьяго готов и поговорить, при обязательном условии, что Перу официально заявит о нейтралитете в возможной "горячей стадии", то есть, об полном отсутствии какой-либо заинтересованности, кроме любви к миру.

И вот тут возникла сложность. В свое время, еще в 1873-м, Ла-Пас и Лима заключили секретный договор о военном союзе, как раз на случай чилийской агрессии. Правда, секретность договора предполагала возможность лавировать, но тут правительство Боливии, которому терять было уже нечего, подбадривая электорат и армию, 2 апреля 1879 года опубликовало текст пакта, и Перу оказалось в положении хуже губернаторского.

Чилийцы потребовали денонсации договора, который, по их словам, исключал возможность рассматривать Перу не только как потенциального посредника, но и вообще, как "нейтрала". Сеньор Лавалье ответил, что лично он сделать этого не может, поскольку такой шаг – исключительная прерогатива парламента, и попросил отсрочку в две недели.

Казалось бы, все как должно. Однако президент Пинто, честно сообщив в ходе личной встречи, что "чилийские военные и моряки считают настоящий момент подходя¬щим для движения как на Боливию, так и на Перу, поскольку именно сейчас Чили сильнее", дал понять, что любые проволочки рассматривает, как попытку выиграть время для подготовки к войне.

Естественно, взять на себя функции президента и парламента посол не мог, о чем 3 апреля и сообщил президенту на очередном приеме, после чего 5 апреля Чили, наконец, объявило войну и Боливии, и Перу, - хотя юг Тарапаки "те, кого нет", заняли днем раньше. Тогда же полковник Сотомайор, командир "тех, кого нет", был отмечен за "оперативное исполнение приказа", ибо официально считалось, что он начал работу только теперь. А 11 апреля лондонский Economist в разделе Financial reports отметил: "Цена перуанских бон растет. Это, по нашему мнению, вызвано неприятностями перуанцев. Кредиторы нашей страны надеются, что чилийцы будут больше уважать их права".

Ну а теперь, пока танцы с саблями еще не начались, самое время сказать пару слов о соотношении сил, на первый взгляд, далеко не идеальном для Сантьяго. Под ружьем у Чили стояло около 3000 штыков и сабель (население 2,5 человек), кадровая армия Боливии примерно такая же (население где-то 2 миллиона), а у Перу плюс-минус восемь тысяч (при населении более трех миллионов). Однако количеством преимущество и исчерпывалось, с качеством все обстояло гораздо хуже, причем по всем параметрам.

Финансы? У Сантьяго, несмотря на кризис, какая-то, даже неплохая экономика имелась, а у Ла-Паса и Лимы, почитай, нуль. Внутреннее состояние? В Чили идеальный порядок, а в Боливии вечная тряска, а в Перу и вовсе кто-то с кем-то постоянно воевал, и даже в короткие периоды перемирий покой только снился. Внешняя поддержка? Как бы и да: у Аргентины сложные терки с Чили за Патагонию, с Испанией у Перу и вовсе договор о дружбе, но все это обнуляет "цыц" из Лондона, а у Штатов нет влияния в регионе. Ну и, тоже ведь немаловажно, чилийцы уже на месте и разворачивают фронт, боливийцам же еще нужно перейти Анды, а перуанцам топать через всю Атакаму.

Сравнение же чисто военных потенциалов и вовсе нагоняет тоску, ибо Чили в полной мере освоила опыт франко-прусской войны, первой европейской "войны нового типа" (к слову, именно тогда в военных кругах возникло "немецкое лобби", добившееся, чтобы юных офицеров отправляли учиться не только в Сандхерст, но и в Рейх).

Незадолго до "визита в Антофагасту" завершилось перевооружение, армия перешла на винтовки г-на Комблена, обзавелась 72 орудиями Круппа, сформировала штабы, создала топографический отдел, очень помогавший офицерам на местности (позже, когда бои уже шли вовсю, перуанские вояки обыскивали тела павших чилийских коллег, чтобы разжиться картами собственной территории). И обучение рядового состава велось по германским уставам.

В этом смысле, с противниками можно было даже не сравнивать: что перуанские кадровики, что боливийские, не считая пары-тройки парадных батальонов, больше напоминали крестьянское ополчение, да в значительной мере, им и были, поскольку немалую часть подразделений возглавляли "полковники", - богатые помещики, ради красивого звания сформировавшие "полк" из своих индейских пеонов.

Несколько лучше для союзников обстояло дело с ВМФ, в тех условиях принципиально важным: поскольку основная часть коммуникаций шла по воде, шансы того, кто контролировал воду, были неизмеримо выше. Здесь на старте событий счет был не в пользу Чили: не говоря о всякой плавучей мелочи, один немолодой (1862 постройки) монитор против двух перуанских (боливийский военный флот в природе отсутствовал).

При этом легендарный перуанский флагман "Уаскар", - фанаты флота, знающие о броненосцах все, не дадут соврать, - считался "кораблем с боевым характером и счастливой судьбой" (о чем подробно в "перуанском" цикле), а это, как говорят иные морские волки, тоже очень важно. Однако со дня на день ожидался приход из Англии двух уже готовых броненосцев нового поколения, с вдвое более прочной броней.

В общем, у чилийского командования была уверенность в успехе, и тем большая, что старт войны оно сумело выиграть вчистую, в полной мере воспользовавшись всеми своими преимуществами, и сумев почти без потерь занять обширную, богатую и стратегически важную территорию.



Есть такая профессия...

После первых успехов "тех, кого нет", ставших, наконец, "теми, кто есть", ситуация зависла. В принципе, чилийцы взяли у Боливии все, чего хотели, у Перу тоже откусили вкусный, хотя и маленький кусочек, и могли бы тормозить, - но аппетит приходит во время еды, хотелось еще вкусненького, а кроме того, ни в Ла-Пасе, ни в Лиме не собирались выбрасывать белые флаги. Союзники готовили ответ, и чилийцы спешно наращивали силы, однако получилось плохо. Наступать через каменистую, безводную Атакаму без стабильного снабжения, было немыслимо, все зависело от поставок с моря, а тут поводов для радости не могли бы найти даже самые записные оптимисты, - Большую Воду держало Перу.

То есть, чилийцы начали борзо и на воде. Рейд на порт Икике, блокада установлена, основная часть флота, оставив на хозяйстве мощную "Эсмеральду" и "Ковадонгу", тоже судно не слабое, ушла кошмарить Кальяо, - и тут появился "Уаскар". Да еще с напарником, "Индепенденсией", тоже монитором, но без особой легенды, просто хорошим судном. 21 мая грянул бой, полный героизма (в этот день погиб и стал национальным героем Чили капитан Артуро Прат), но стоивший чилийцам их лучшего на тот момент корабля, "Эсмеральды".

Правда, не повезло и перуанцам, - "Индепенденсия", охотясь за "Ковандонгой", села на риф и была сожжена командой, - но хозяином океана с этого дня стал "Уаскар", под флагом адмирала Мигеря Грау, "рыцаря морей", трепетно уважаемого даже чилийцами. То, что он творил на коммуникациях чилийцев полгода, не поддается описанию. Обстрелы портов, уничтожение транспортов (людей неуклонно брали на борт и отпускали), приведение в негодность лучших боевых судов чилийского ВМФ, захват военных караванов, частенько с подкреплениями, идущими в Антофагасту, и так далее.

В итоге, пришлось отменить операцию "Кальяо" и отозвать флот в Вальпараисо. Потерял должность командующий чилийским флотом. Новому главному по морским делам было приказано забыть обо всем, кроме охоты на "Уаскара", и после появления долгожданных броненосцев нового типа, "Кокрейн" и "Бланко Энкалада", охота началась. Однако сперва без особого успеха, - и даже 8 октября, когда один из "новичков" в сопровождении полудюжины "старичков" поймал корабль-легенду у мыса Ангамос, адмирал Грау, как вспоминали его офицеры, был спокоен, как обычно: дескать, ничего страшного, мы покусаем их, а потом прорвемся и уйдем.

Возможно, так оно и было бы: "Уаскару" на его веку доводилось бывать и в более крутых переделках, бодаясь аж с Royal Navy, однако у всякой удачи есть лимит, и никому не дано знать, когда Судьба его закроет. Первый же залп "Кокрэйна" смел все живое с капитанского мостика, разорвав дона Мануэля на куски. Затем, в течение двух часов, погибли три принимавших командование на себя офицера, и команда продолжала бой, подчиняясь приказам боцмана. Потом догнало и боцмана, после чего матросы дрались уже без приказов, - пока на помощь "Кокрэйну" не прибыл "Бланко Энкалада".

Драться дальше не имело смысла. Получив очередное предложение сдаться, примерно 40 израненных матросиков, посовещавшись, капитулировали, потребовав спустить перуанский флаг только в порту, куда уведут судно. Это условие чилийцы приняли, и "Уаскар" под своим флагом пришел в Вальпараисо, где его привели в порядок и включили в состав чилийских ВМФ.

Матросов отпустили под честное слово больше не воевать, останки адмирала Грау с невиданными почестями передали перуанцам, а через пару недель к флоту Чили присоединился быстроходный "Ангамос", купленный в Германии, и чилийское господство на Воде стало абсолютным, что сделало, наконец, возможным начинать серьезную войну на суше.

Теперь целью стала провинция Тарапака, "столица" перуанской селитры, юг которой и так был уже оккупирован. Взяв ее под контроль, чилийцы убивали двух зайцев: лишали противника денег на продолжение войны, а сами, наоборот, получали дополнительный источник дохода. Логика развития сюжета была так ясна, что союзники имели время подготовиться: в Икике, столице соседней провинции, сконцентрировались войска генерала Хосе Буэндиа. Наспех обученные, с плохой артой, но солидные числом, - почти 10 тысяч штыков, перуанских и боливийских. И к тому же, с резервом: чуть южнее, в Такне, стояли еще 4 тысячи бойцов во главе с самим генералом Иларионом Даса, президентом Боливии.

2 ноября, спокойно высадившись с 19 транспортных пароходов в порту Писагуа, 10-тысячный чилийский корпус занял удобный плацдарм, и 4 ноябры примерно половина десанта во главе с полковником Сотомайором, "героем Антофагасты", двинулась на север, отсекая армию генерала Буэндиа от резервов. В тот же день выступил в поход и Буэндиа, послав Илариону Даса призыв идти на подмогу, потому что "в этом бою решится всё". Однако генерал Даса спешить не стал. То есть, на подмогу-то пошел, не отказался, но шел крайне медленно и осторожно, то и дело останавливаясь, а 16 ноября и вовсе прекратил марш, заявив, что "солдаты выдохлись" и приказав возвращаться в Такну.

Позже разобрав это дивное решение по косточкам, и современники, и военные историки, и просто историки единогласно вынесли вердикт: "трус", а уж чего боялся боливийский лидер, потерпеть поражение и лишиться поста или просто за свою шкурку, неведомо. Но, в любом случае, для войск Хосе Буэндиа, упорно бредущих сквозь пыльную жару, это был нехороший сюрприз, и когда 19 ноября, через две недели тяжелейшего марша, измученные и голодные союзники вышли, наконец, к деревушке Долорес, к позициям сытых и всем довольных чилийцев, занявших удобные позиции на высотах, итог был предсказуем.

Никто, в том числе и чилийцы, не оспаривают героизма перуанских и боливийских солдат, за два часа поднявшихся в семь атак, и личного мужества генерала Буэндиа, получившего три ранения, тоже не оспаривает никто, - однако орудия пришельцев были гораздо лучше, и когда их огонь полностью подавил слабенькую, с бору по сосенке собранную арту союзников, союзники побежали. Правда, и преследовать их, опасаясь подвоха, чилийцы не стали, так что, боливийцы, оклемавшись и не зная, что с их президентом, отошли на свою территорию, а сильно поредевшие (всего-то 2 тысячи штыков) перуанцы, не заходя в обреченный Икике, направились в Тарапаку, подбирая по пути мелкие гарнизоны.

27 ноября чилийский авангард все же настиг отступающих, и тут уже Фортуна улыбнулась Хосе Буэндиа: его солдаты отбили удар, нанесли интервентам серьезные и даже захватили несколько крупповских чилийских пушек, однако преследовать бегущего в панике врага перуанцы не могли, - совсем не было конницы, - а сил было так мало, что генерал решил продолжать отход, и в конце концов, знаменитый "марш без воды" по раскаленным камням завершился удачно.

19 декабря дон Хосе, сумев почти не допустить потерь, вывел своих людей к Арике, в ставку президента Мариано Игнасио Прадо, и сразу был арестован по приказу главы государства за "трусость, нераспорядительность, дезертирство с поля боя и сдачу врагу Тарапаки", - но, впрочем, позже суд и его, и его офицеров оправдал.




Хочу в Париж

А пока солдаты сражались, пока Хосе Буэндиа спасал остатки войск и сидел на нарах, генерал Прадо, лидер нации и главнокомандующий, решал куда более насущные вопросы. После известий о разгроме он покинул Арику, защищать которую "до последней капли крови", было приказано полковнику Франсиско Бологнеси, считавшемуся самым талантливым воякой Перу, вернулся в столицу и обратился к населению, очень искренне поведав о беде, и объявил сбор средств на нужды сопротивления агрессорам.

И Лима откликнулась. Все противоречия отошли на задний план. Нищие с паперти несли свои медяки, торговцы выгребали кассы, дамы из высшего света жертвовали драгоценности еще испанских времен, - да что там, даже ростовщики несли накопления, даже бандиты выгребали досуха общак. А когда (очень быстро) средств накопилось достаточно для того, чтобы, как красиво формулирует Альфредо Чавес Кастро, "скупить на корню все кладовые всех Круппов", президент Прадо утром 19 декабря исчез.

Просто исчез. Растворился, каким-то странным образом миновав стражу на въездах в город. Не предупредив ни парламент, ни военных, ни министров. Но, правда, оставив манифест, объясняющий, что страна в труднейшем положении, в связи с чем, место президента сейчас в Европе, а обязанности главы государства временно возлагаются на "вице", уважаемого, но очень старого и больного генерала Луиса Ла Пуэрта. Точка. Пишите письма.

К слову сказать, с этим бегством вопрос очень странный, ставший предметом ожесточенных споров. Противники сразу же оценили поступок президента, как дезертирство и казнокрадство, новый глава государства лишил беглеца гражданства и генеральского звания, очень многие с этим согласились, но звучали и голоса против. В частности, со ссылками на то, что несколькими месяцами раньше парламент разрешил сеньору Прадо эту поездку, но главное, указывая, что он, уезжая, оставил в Перу семью, которую очень любил, что, согласитесь, нелогично, реши он сбежать навсегда.

И в этом есть логика. Действительно ведь, супруга его первой сдала свои семейные украшениям, всег три его сына честно и храбро воевали с интервентами, один за другим пав в боях и став национальными героями Перу, а кроме того, сеньор Прадо, в самом деле, просил дать ему разрешение вернуться домой и сражаться хотя бы рядовым, но не позволили. Хотя, с другой стороны, собранные деньги и камушки куда-то делись, и когда через несколько лет ему разрешили вернуться, он, отвечая на этот вопрос бубнил что-то уклончивое, - типа, украли, - а потом, доказав, что, во всяком случае, не дезертир, опять уехал в Париж,где и умер в 1901-м, больше в Перу не возвращаясь.

В общем, темна вода во облацех, не все так уж однозначно просто, но, в любом случае, обстоятельства отъезда и тот факт, что деньги уехали, а оружие так и не появилось, людей сердил, и хорошим словом бывшего лидера нации долго не поминали, да и позже мало кто полностью простил ему сей эпизод биографии. Но, впрочем, подробно обо всем этом в книге про Перу.

Старик же Ла Пуэрта, честно пытавшийся что-то предпринимать, продержался всего четыре дня. Он просто не мог взять ситуацию под контроль. 23 декабря часть гарнизона Лимы восстала, требуя нового, нормального руководства. Тотчас объявились несколько претендентов на роль нормального, а поскольку каждый считал самым нормальным себя, два дня шли уличные бои, вслед за чем оказалось, что теперь в Перу за главного будет некто Николас Пьерола, полковник (и очень интересный дядька, но об этом опять же не здесь), старый враг выбывшего из игры Прадо, сходу объявивший себя не президентом (ведь не избирали же), а просто Верховным вождем Республики. А также и (чего мелочиться?) Защитником индейской расы.

Практически одновременно сменилась власть и в Ла-Пасе. После отказа Илариона Даса вернуться в столицу из Перу, куда он убыл, покинув Такну и войска, 28 декабря Государственный совет по требованию армии отстранил его от должности, избрав временным главой государства пожилого генерала Нарсисо Камперо, давно отошедшего от всякой политике, но на фронт пошедшего и там, во главе "железной" пятой дивизии, проявившего себя самым лучшим, каким можно было проявить себя в тех обстоятельствах, образом.

Информацию о решении Госсовета направили в Перу, предложив генералу Даса вернуться, сдать войсковую казну (собственно, всю казну страны, которую он, объявив войсковой, забрал в поход) и принять командование любой дивизией не его выбор, однако дон Иларион, смертельно обидевшись на "завистников и предателей", возвращаться отказался наотрез.

И добро бы сам, невелика потеря, но и казну возвращать тоже не пожелал, мотивировав отсутствие желания тем, что, "не испытывая доверия к людям, которые ее наверняка разворуют, считает своим долгом сберечь ее для народа", - после чего, как и сеньор Прадо, отбыл в Париж. Но тут уж без всяких сомнений насчет мотивации, потому что жил на очень широкую ногу, про Боливию вообще не вспоминая. Правда, много лет спустя, поиздержавшись, все же вспомнил, решил вернуться, - и на свою голову. Но об этом тоже не здесь.

Надо сказать, выбор новых лидеров и Лиме, и в Ла-Пасе был очень хорош. Лучший вариант. И полковник Пьерола, и генерал Камперо к понятиям чести, Родины и партиотизма относились серьезно, полковник был храбр и энергичен, генерал храбр и очень опытен, - но обе страны какое-то время трясло, и в принципе, весь этот бардак, будь у чилийцев силы наступать, создавал им идеальные условия для решительного удара.

Однако в данный момент сил не было. Блеск побед не означал легкости, а каменистая пустыня паспортов не спрашивает, она одинаково сурова ко всем. Победители и завоеватели, сами возможно, не ожидавшие такого масштабного успеха, выдохлись. Они нуждались в передышке, да и в Сантьяго людям нужно было определить, как быть дальше, - а передышка, хотя бы на месяц, не говоря уж про два, давала побежденным, растерянным и деморализованным, возможность осмыслить обстановку, собраться с силами и подготовиться к дальнейшему. Сдаваться не собирались ни Лима, ни Ла-Пас…

Продолжение следует.

https://putnik1.livejournal.com/6422869.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_putnik1

ХОЗЯЕВА МЕДНЫХ ГОР (19)

Вторник, 13 Декабря 2017 г. 03:33 (ссылка)



Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.




Железная рука прогресса

…Начну, пожалуй, так. Ровно в 4 часа утра 14 февраля 1879 года 500 чилийских солдат, высадившись в Антофагасте, экономическом центре боливийской Атакамы, спокойно заняли город, прогнав крошечный, всего 40 не лучших солдатиков, гарнизон, а заодно и боливийских чиновников, подняв над всеми общественными зданиями флаги Чили. Хотя нет, стоп. Давайте не забегать вперед, на целых восемь лет, а потому вернемся назад, в 1871-й, чтобы понять, что, как и почему…

На всякий случай, напомню. Если смотреть в корень, смысл долгого и тяжкого конфликта чилийских консерваторов и либералов заключался в том, что старые аристократы, цари и богигигантских поместий Центральной долины, так или иначе ладя со "старыми" либералами (крупными оптовиками, которым они сбывали свое зерно), цеплялись за "блаженную стабильность", обеспеченную Конституцией 1833 года.

Взлетевшие на разработке руд "нувориши" и "парвеню" севера в их видение мира не укладывались, допускать их, пусть сколько угодно богатых, к власти они не хотели, а те, что называется, перли буром. Естественно, оформляя бур цветами свободы, равенства, братства. Отсюда все "революции" и все "гражданочки", а равно и все красивые лозунги, летевшие в доверчивые массы, падкие на сладкие словеса, потоком льющиеся из уст ораторов воссозданного в 1868-м "Клуба реформ" и Радикальной партии, рубаху на груди рвавшей "за народ".

"Долой покровительство аристократам и налоговое неравенство! Даешь протекционизм, централизацию, всеобщее избирательное право!", и многое другое из разряда "чтобы никто не ушел обиженным". И т. н. "народ", дура такая, слушал образованных людей, приходя к выводу, что вот они, его подлинные вожди и заступники. И лилась кровь. Всякие разночинцы и плебс умирали за интересы горнопромышленников, крестьяне, как правило, гибли за старых патриархальных господ, а купоны, естественно, стригли серьезные люди.

Старая, так сказать, "меритократическая" схема, придуманная Диего Порталесом, в рамках которой высшая власть, представленная всемогущим и лично безупречным президентом, контролировала личные и групповые амбиции бизнеса и политиканов, "новых политиков" не устраивала категорически. На этом, как мы уже знаем, споткнулись Chuncho и Chancho, а президент Перес, спокойный, неконфликтный человек, своего видения не имевший, создав коалицию из "не своих" людей, в дела особо не лез, вполне удовлетворившись десятью годами безмятежной власти, и Конгресс резвился невозбранно.

В начале 1871 года либералы в Конгрессе сумели, наконец, выбить одну из опор "Конституции Порталеса": вторичное избрание одного и того же лица на два срока подряд было запрещено. Сделано это было красиво, при полном непротивлении уходящего президента, которого это уже не касалось, и с согласия большинства консерваторов, которые сами хотели бы поучаствовать в выборах, не выжидая бесконечные десять лет. А лиха беда – начало.

Не очень яркие фигуры президентов Федерико Эррасурис Саньярту (1871-1876) и Франсиско Анибал Пинто (1876-1881), выдвинутых, как фигуры согласия, как и сеньор Перес, предпочитали своего мнения не иметь и в сложные верхушечные политические комбинации не вмешиваться, благодушно утверждая составы постоянно менявшихся кабинетов, и когда в 1873-м консерваторы, войдя в зону турбулентности, временно вышли из правительства, чтобы разобраться со своими делами, либералы, оставшись в одиночестве, поспешили подрезать поджилки нелюбимой Конституции по самому возможному максимуму.

Новые поправки, лучась безбрежным демократизмом, на самом деле, если вникнуть в суть, были сурово рациональны. Скажем, сокращение срока полномочий сенаторов в полтора раза (с 9 до 6 лет), равно как и прямая, а не косвенная, как раньше, система их выборов, давали возможность быстро обновить "старый" сенат. Отныне без "выборщиков". То есть, без людей, куда менее, нежели "народ", падких на трескучую демагогию "собраний и ассоциаций", обретших обрели полную свободу.

Или вот: резкое упрощение получения чилийского гражданства. Казалось бы, шаг навстречу тому же "народу", - а на поверку еще один козырь либералам, потому что понаехавшие шли работать не на плантации, где своих inquilinos хватало, а на заводы, фабрики и рудники, - тем самым, пополняя электоральную базу "новых людей", своих кормильцев.

А уж насчет ограничения права президента использовать чрезвычайные полномочия, и объяснять излишне: если раньше глава государства, решив, что политиканы заигрываются, мог распустить Конгресс, то отныне этот инструмент у него отняли, подсластив пилюлю запретом на импичмент "во всех случаях, кроме грубого нарушения закона или измены Отечеству".

В общем, время брало свое. Идеалы, завещанные Порталесом, отступали под давлением интересов, тем паче, что интересы ведь тоже меняются. Если "старая" аристократия дорожила традиционными, патриархальными ценностями, то молодое поколение "королей зерна" уже не видело ничего "низменного" в бизнесе и не имело ничего против продуктивного сотрудничества с "королями руд", разумеется, на долевой основе, против чего те нисколько не возражали.

В итоге, консерваторы разряда purisimo медленно, но неуклонно теряли влияние, а либералы, во всех их цветах и оттенках, наступали, используя все возможности для развития успеха. Скажем, в 1878-м, когда скончался старый, уже казавшийся бессмертным архиепископ, правительство, вопреки закону и обычаю, предложило Риму кандидатуру своего, либерального падре. А после отказа и выдвижения Папой другого иерарха, словно выдернутого из XVII века, консерваторы, поддержав его, в глазах общества оказались врагам прогресса и потеряли немало политических очков.

Иначе, впрочем, и быть не могло. Эпоха не предполагала иного. Его Величество Капитал понемногу покорял Чили, слывшую "кусочком Европы в Америке", и старое уходило, уступая место новому. Не без огрехов, конечно, - капитализм, и в Европе-то дикий, здесь просто рвал заживо, сводя "низы плебса" на уровень животных, с эмигрантами прибывали крамольные идеи, возникали первые ячейки, первые кружки, первые рабочие газеты…

Но этим умели справляться, - и в 1878-м при полном одобрении властей возникло уж-жасно левое "Общество Франсиско Бильбао", членами которого были рабочие, а основателями "представители прогрессивной интеллигенции, ориентировавшие трудящихся на обретение прав не путем разрушения, но через получение образования в вечерних школах".

Так что, все это общему оптимизму не мешало, - в отличие от мирового экономического кризиса второй половины 70-х годов, первого в истории человечества по-настоящему страшного бедствия такого рода, подмявшего всё, что шевелится, кроме разве глубинных районов Амазонии, Сахары, Черной Африки и, вероятно, Гималаев…



Кристалл преткновения

Кризис ударил по Чили, живущей за счет экспорта, страшно. Резко упали цены на "царицу-медь" и серебро, соответственно, рухнула добыча, шахты и заводы начали закрываться, и по стране покатилась безработица с неизбежно сопутствующими ей проблемами. В сочетании с давно наметившимся, а теперь грянувшим падением спроса на чилийское зерно (у Штатов появилось свое, калифорнийское), ситуация для привыкшей процветать страны сложилась тяжелая, даже пугающая. Правительству были нужны деньги, много, срочно, и летом 1878 года правительство президента Пинто приняло решение о займе.

Но не у Сити (заветы Порталеса помнили и старались соблюдать), а у своих банкиров, тесно связанных с правительством, которые, как ни странно, стояли на ногах очень хорошо (филиалы чилийских банков были даже в Европе, этот факт важен, но почему, объясню ниже). И банкиры не отказали, взамен получив право выпускать "банковские билеты", обязательные к приему наряду с государственной валютой. А чуть позже, когда банки заигрались в эмиссию, Конгресс сделал кредиторам одолжение, разрешив произвольно устанавливать курс. После чего, понятно, виток за витком покатилась инфляция.

Но вот ведь какая штука. В медной отрасли – полный провал, в серебряной – еще хуже, о сельском хозяйстве и речи нет, а банки, тем не менее, кредитуют. И более того, экспорт растет, деньги в страну поступают. Почему? А потому что селитра. Она в то время считалась лучшим из удобрений, и кризис ни на спрос, ни на цену не влиял: спрос рос, а цены повышались. Так что, правительству было чем заинтересовать банкиров. Однако тут имелась серьезная сложность…

Дело в том, что залежи селитры, единственной в тот момент надежды Чили, были не свои. То есть, свои, но не совсем. Разрабатывали-то их чилийцы, но не дома (в Чили месторождения были скудны и немногочисленны), а в Боливии, в прибрежной (тогда Боливия имела выход к морю) провинции Антофагаста и севернее, в Тарапаке, самой южной провинции Перу.

Этот вопрос висел в воздухе давно, порождал ненужные конфликты, и с ним работали. В 1866-м, после долгих переговоров, вроде договорились и провели границу с Боливией по 24-й параллели, поладив на том, что от 23-й до 25-й все плюшки от добычи гуано, селитры и прочего - пополам, а на боливийских таможнях будут бдить чилийские контролеры.

После чего в соседскую зону селитры, организовать добычу которой у властей Боливии не было средств, двинулись чилийские деньги и предприниматели, быстро став большинством в основных городах боливийской части Атакамы, и большинством весьма активным: очень скоро они создали "политическое землячество" La Patria и добились муниципальной автономии.

В 1874-м старый договор уточнили. Граница осталась прежней, а чилийцам (за "вклад в развитие приморских территорий") предоставили право льготной добычи гуано и селитры 23 и 24 параллелями, причем Боливия обязалась не повышать налоги с чилийцев выше существовавших на тот момент. По сути, справедливо, но со временем в Ла-Пасе, державшем страну в куда меньшем порядке, чем в Чили, и всегда сидевшем в дефиците, стали полагать, что как-то все это неправильно и надо бы условия договора подрихтовать, - а это уже было чревато всякими обострениями.

Та же селитра осложняла отношения и с Перу. Там пограничных проблем не имели, все решили еще при испанцах, но месторождения Тарапаки, поскольку Лима, как и Ла-Пас, денег хронически не имела, разрабатывали те же чилийцы, платившие обусловленный налог, но растущий спрос на селитру порождал соблазны и нежелание делиться кровным. В связи с чем, с 1873 по 1875 в Лиме штамповали законы, сперва аккуратные, но чем дальше, тем все более жесткие, в итоге объявив селитру государственной монополией.

В соответствии с новыми правилами, отрасль перестраивалась. Все уже накопленные частниками, своими и зарубежными, запасы предписывалось сдать, и оборудование oficines (предприятий по добыче) тоже. Конечно, недаром, взамен выдавались особые "селитряные боны", предполагающие компенсацию, но всем было ясно, что это просто красивый пипифакс, потому что Перу фактически было банкротом, и какого-то просвета в этом грустном факте не предвиделось.

Против лома нет приема. Уложив в саквояжи бессмысленные, хотя и очень красивые перуанские бумажки, злые и обиженные чилийские промышленники начали перебираться в боливийскую Атакаму, где создали концерн La Compañía de Salitres y Ferrocarril de Antofagasta ("Чилийская селитряная и железнодорожная компания Антофагасты"), сокращенно CSFA.

Однако проблемы шли по пятам. Власти Боливии, сидящей в еще более глубокой яме, вдохновленные примером, в феврале 1878 увеличили пошлины для "иностранцев, извлекающих неправомерно большую прибыль в ущерб национальному бюджету". А когда концерн, сославшись на договор 1874 года, отказался платить, боливийский президент Иларио Даса заявил, что вся селитра CSFA, а также ее инфраструктура, будут конфискованы и проданы с торгов.

И это было ошибкой. Большой ошибкой. Если совсем точно, то очень большой ошибкой. Потому вокруг селитры и железных дорог крутились не просто деньги, но очень, очень большие деньги, а когда вокруг чего-то крутятся очень, очень большие деньги, прежде чем влезать в вопрос, следует очень, очень крепко подумать. Тем более, если ты всего лишь Боливия.



Рука, качающая колыбель

Пожалуй, внесу уточнения. Вокруг селитры крутились не очень, очень большие деньги, как было сказано, а деньги громадные, и долю (естественно, не откаты, а законно, как акционеры CSFA) с них имели практически все сколько-нибудь влиятельные политики Сантьяго. Настолько влиятельные, что при всей нелюбви к подробностям, не могу не назвать хотя бы некоторых.

Военный министр сеньор Сааведра (тот самый, начавший покорение мапуче). Министр иностранных дел сеньор Санта-Мария (впоследствии президент). Министр внутренних дел сеньор Варгас. Министр юстиции сеньор Унееус. Министр финансов сеньор Сегерс. Начальник Генштаба генерал Сото. Крупный бизнесмен и политик сеньор Бальмаседа (еще один будущий президент), и это всего лишь малая часть длиннющего списка.

Уже достаточно, правда? И все эти солидные люди стояли за спинами ходоков, с 1873 года, и чем дальше, тем упорнее, обивавших пороги высоких кабинетов в Сантьяго, требуя "обуздать перуанцев", то есть, захватить Тарапаку и, как минимум, заставить Лиму отказаться от монополии. И другие солидные люди, тоже пайщики, все громче грохотали с трибуны Конгресса, бросая в зал и (через прессу) в народ лозунги типа "Атакама наша!", подразумевая весь "берег селитры", кому бы он ни принадлежал.

Но был и еще один аспект. По итогам десятилетий независимости, Чили считалась таким себе "филиалом Англии". Даже внешне: никакой привычной latinos веселой расхлябанности, никакого панибратства, никакого Hasta mañana, то есть, "отложим до завтра". Минимум эмоций. Сухая, деловитая, с оттенком ханжества викторианская чопорность. Прагматизм, настойчивость, упорство, - короче, ordnung und ordnung, - за что чилийцев частенько называли еще и "пруссаками Нового Света".

Почему так получилось, не наша тема. Поиску ответа посвящен не один десяток книг, а для нас важно, что Сантьяго был связан с Лондоном особыми, весьма крепкими узами. И не только из-за кредитов, хотя Королевство исстари было главным кредитором. И не только из-за торговли, хотя Королевство было основным экспортером и импортером. Значительно больше.

В ряду государств, порожденных Англией и ставших ее кормушкой, Чили занимала особое место. Сочтя в свое время по каким-то своим причинам целесообразным согласиться с "доктриной Порталеса", - если помните, любой бизнес при условии долевого участия с чилийцами, люди с Альбиона стали частью чилийского истеблишмента, и притом, органичной частью. От наличия огромной, влиятельной английской диаспоры, тесно связанной и с Островом, и с местной аристократией, до экономики, где уже было сложно понять, где кончаются интересы чилийских компаний (банков) и начинаются интересы британских. А в рамках этих интересов (во всех отраслях), селитра в данный момент стояла на первом месте.

Для полного колорита, пожалуй , осталось сообщить, что 42% акций CSFA контролировал богатейший чилийский банкир Артуро Эдвардс, представлявший интересы, в частности, своей ливерпульских родни. Еще 34% акций владел британский трест "Anthony Gibbs and Sons", а управляющим компанией (чилийская доля - 1,2 миллиона фунтов, английская – миллион их же) служил м-р Герберт Хикс, один из самых известных менеджеров Англии. И это даже не поминая чилийских, англо-чилийских и чилийско-английских банков, крепко-накрепко повязанных с Сити и подкармливавших правительство Пинто.

Ничего удивительного, что Сантьяго не собирался отступать, чего бы это ни стоило, и в том, что Сити, и стало быть, Англия, в обострявшемся конфликте были однозначно на стороне Сантьяго, тоже ничего странного. Разумеется, свой интерес у англичан был и в Перу, и в Боливии, но там не было такой тесной, вплоть до семейных контактов связки, там власти, не сумев стать партнерами, стали попрошайками, а главное, Сантьяго долги платил, Лима же и Ла-Пас, трепыхаясь в перманентном кризисе, давно уже ни за что не платили.

Хуже того, оказавшись главными держателями перуанских "ваучеров", британцы очень хорошо понимали, что Лима, обещающая рассчитаться по долгам с доходов от реквизированной селитры, слова если и сдержит, то очень не скоро, поскольку у Перу не было средств для организации монопольного производства, - так что, позиция Лондона была определена задолго до, и высказана совершенно однозначно.

"Эта монополия, конечно, выгодна перуанскому правительству, но при этом наносит очевидный ущерб нашим интересам, связанным с селитрой. Мои попытки объяснить м-ру Прадо положение дел столкнулись с непониманием", - писал в это время в отчете Форин-офис посол Королевства в Перу, и лондонский Economist, рупор Сити, подводил итог: "Мы всегда считали, что монополия, осуществляемая местным правительством, является гибельной политикой. Теперь мы с огорчением отмечаем, что гибель весьма вероятна..."

Но все-таки "перуанский" вопрос как-то обсуждался. Люди из Лимы неоднократно подтверждали, что так или иначе, не завтра, так через год или два, по "ваучерам" расплатятся, если совсем уж приткнет, льготами и концессиями, так что в этом направлении не особо нагнетали. А вот инициатива Боливии, президент которой поставил вопрос ребром: или повышение налогов, или полная конфискация, была расценена как шантаж и грабеж.

Тут компромисс не просматривался никак, и крупнейшие СМИ Чили, - либеральная El Mercurio, консервативная La Prensa и радикальная El Ferrocarril, никогда не соглашавшиеся решительно ни в чем, но обильно субсидируемые Джиббсами, - рубили "патриотические" тексты сплеча, как под копирку, разъясняя обществу, что иначе никак. И как отмечал британский посол в Сантьяго, докладывая шефам обстановку, "Общие настроения таковы, что Чили непременно постарается овладеть Антофагастой и всем побережьем. Это вполне определенно. Все мои собеседники уверены, что непопулярность президента Дасы и его правительства, незавидное состояние госказны и страны в целом да¬ют возможность приступить к аннексии".



Дипломаты и ихтамнеты

В общем, картина ясна. 8 ноября 1878 года чилийский посланник в Ла-Пасе вручил боливийскому президенту короткую и жесткую ноту: если закон о повышении налогов на иностранцев не будет отменен, а закон о конфискациях вступит в силу, Чили сочтет себя вправе денонсировать договор 1874 года о границах, а следовательно, будет реанимирована проблема принадлежности района Антофагасты, и ответственность за возможные последствия ляжет исключительно на власти Боливии.

Некоторое время дипломаты без всякого задора препирались. В Ла-Пасе стояли на том, что территория – их, и распоряжаться на ней их суверенное право, что, в общем, соответствовало истине. Чилийцы, вытащив из архивов старые протоколы и карты, парировали: дескать, во-первых, договор есть договор, а во-вторых, в 1866-м и 1874-м они уступили, в сущности, свою землю, но в обмен на компенсацию, то есть, льготы на 25 лет, и если уж возвращаться к вопросу, то не раньше 1899 года. Что тоже соответствовало истине.

Но все это шевеление осуществлялось уже сугубо ради соблюдения приличий. Лавина стронулась, и не могла не стронуться. "У нас в конгрессе есть несколько влиятельных друзей, акционеров нашей компании, - докладывал в январе 1879 года в Лондон представитель Джиббсов, - и если бы правительство не выполнило своих обещаний о немедленных действиях в разрешении этого вопроса, то на него было бы оказано сильнейшее давление. И несомненно, что правительство было бы вынуждено действовать более энергично. Однако правительство и без давления целиком на стороне добра и правды. Таким образом, что-то изменится только в том случае, если м-р Даса отменит свое безумное решение. Мое мнение таково, что этого не случится…"

Этого и не случилось. В том же январе боливийские власти начали прикрывать чилийский бизнес в Атакаме. В начале февраля было официально сообщено о скором секвестре имущества CSFA. А 14 февраля, - в день первого аукциона, - ровно в четыре часа утра 500 чилийских солдат, высадившись в Антофагасте, столице боливийской Атакамы, спокойно заняли город, прогнав крошечный гарнизон, а заодно и боливийских чиновников, подняв над общественными зданиями флаги Чили.

В ответ на спешный запрос Ла-Паса, - дескать, мы тут серьезно озабочены, что происходит? – незамедлительно последовал ответ. Дословно: “Lamentablemente, el Gobierno de la República de Chile no cuenta con información completa sobre los eventos en Antofagasta. En cuanto a las tropas chilenas en el territorio de la República de Bolivia, según nuestros datos, no están allí” ("К сожалению, правительство Республики Чили не располагает полной информацией о событиях в Антофагасте. Что касается чилийских военнослужащих на территории Республики Боливия, по нашим данным, их там нет").

Несколько дней руководство Боливии осмысливало сие сообщение, сравнивая с рапортами с мест, а 1 марта, когда президент Даса, устав выглядеть идиотом, с согласия парламента официально объявил незнайкам войну, чилийский Конгресс поставил общественность в известность о "чудовищной, жестокой, нарушающей все принципы добрососедства и ничем не спровоцированной агрессии, угрожающей чести, достоинству, территориальной целостности и самому существованию нашей страны".

Однако войну "руководствуясь нормами международного права и миролюбивыми мотивами", Сантьяго объявлять не стал, выразив надежду на то, что боливийские партнеры одумаются. Так что, зона оккупации продолжалась в режиме “no están allí”, и уже к 23 марта чилийский флаг реял над центром провинции, Каламой, а также портами Кобиха и Токопилья, - то есть, над всей боливийской Атакамой аж до границы Перу, после чего наступило затишье.

Но вот что пикантно: еще утром 13 февраля, за сутки до событий в Антофагасте, лондонский Комитет держателей чилийских ценных бумаг объявил о готовности отложить на пять лет получение дивидендов, "для помощи дружественной Чили в развитии важных экономических проектов". Без малейшего намека на политику, но, повторяю, за сутки до. Бывают же такие совпадения…

Продолжение следует.

https://putnik1.livejournal.com/6420735.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
joan111

Как быстро и просто извлечь звук из видео без программ

Вторник, 12 Декабря 2017 г. 22:57 (ссылка)

Это цитата сообщения mimozochka Оригинальное сообщение

Как быстро и просто извлечь звук из видео без программ

Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус!

Как быстро и просто извлечь звук из видео без программ

online-audio-converter-1 (565x500, 110Kb)

http://optimakomp.ru/kak-bystro-i-prosto-izvlech-zvuk-iz-video-bez-programm/
Аудио конвертер онлайн
Бесплатный онлайн сервис для конвертирования аудио файлов. Приложение поддерживает все форматы, быстро работает и не требует установки на компьютер.
http://online-audio-converter.com/ru/



Серия сообщений "конвертеры":

Часть 1 - Конвертер видео ВидеоМАСТЕР
Часть 2 - Скачать Aleo GIF to Flash Converter 1.2
...
Часть 16 - Сжать изображение в ОНЛАЙН
Часть 17 - Конвертор файлов
Часть 18 - Как быстро и просто извлечь звук из видео без программ


Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_putnik1

ХОЗЯЕВА МЕДНЫХ ГОР (18)

Воскресенье, 11 Декабря 2017 г. 00:29 (ссылка)



Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.




Вооружен и очень опасен

Вот тут-то в Сантьяго, ранее смотревшем на все спокойно, в полной уверенности, что с придурка, как уверяли люди, знающие нравы "соседей", вот-вот снимут скальп, заволновались. Во-первых, мапуче не спешили ни снимать скальп, ни даже просто гнать "сумасшедшего". Во-вторых, же началась интервенция Франции в Мексике, и это не могло не обеспокоить, потому что явная же "рука Парижа", забивающая колышки на завтра.

Неудивительно, что президент Перес поручил найти и арестовать. Это было не так уж просто, - посылать за речку группу захвата на верную погибель без гарантий успеха не хотелось, - но колесики завертелись, а системная работа всегда дает плоды, тем более, что де Тунен, будучи абсолютно уверен в том, что Чили будет вынуждена признать королевство, ибо оно провозглашено в строгом соответствии с международным правом, никакого худа не ждал.

Ну и. Уже 5 января 1862 года король, объезжая свои "владения" в рамках подготовки к первым выборам в парламент, был сдан чилийскому патрулю, поджидавшему в условленном месте, одним из "придворных", беглым капралом по имени Хуан Баутиста в обмен на прощение и малую мзду. А спустя два дня арестованного допросил лично полковник Сааведра.

По итогам допроса дело пошло в суд, прокурор обвинял по статье, предусматривавшей от восьми до пятнадцати, однако впаять срок и на том закрыть дело не вышло. Де Тунен "столь блестяще организовал свою защиту, безупречно доказав, что Чили не имеет суверенитета над Арауканией и не вправе на таковой претендовать", что когда новость дошла до европейских СМИ и вызвала интерес, ситуацию сочли за благо спустить на тормозах.

Процесс прервали. Подсудимого, освидетельствовав, признали психом и отправили в дурдом, в одиночку и на цепь, как "буйного одержимого", но затем, по ходатайству возмущенного французского консула, все же освободили и депортировали во Францию, навечно запретив въезд в Чили под страхом отбытия полного срока.

Естественный вопрос: а был ли вообще в этой истории "французский след"? В Сантьяго на сей счет не сомневались (или делали вид, что не сомневаются), но никаких доказательств не было и после не нашлось. Сам месье Антуан в толстых и обстоятельных мемуарах (аж два тома) указывает только на "внимание некоторых больших господ к моей мечте во имя Франции, понимание моей высокой цели и готовность оказать поддержку, если я проявлю достаточно упорства, чтобы достичь мечтаемого", - да и то, очень смутно.

Тем не менее, некоторые французские историки, найдя какие-то косвенные свидетельства, склонны считать, что "...увлечение Императора идеей колоний везде, где это не вступало в конфликт с интересами Англии, имело характер маниакальный. Энтузиастов негласно поощряли в Африке, в Полинезии, в Сиаме… Есть основания полагать, что некоторые чиновники Империи контролировали и эту миссию, и будь она более удачлива, у нее была бы поддержка со стороны Франции". Но это так, вилами по воде…

Тем временем, в отсутствие Ореля I, арест которого изрядно потряс мапуче, а деза о его расстреле, запущенная чилийцами, повергла в глубокую печаль, "план Сааведра" вступил в силу. Действуя методично и без спешки, благо, разрозненные кланы почти не сопротивлялись, предпочитая отходить, полковник занял плодородную долину реки Мальеко, - юг нынешней провинции Био-Био, - основал сеть фортов и город Анголь, но на том и завяз, наткнувшись на сопротивление сильных лонко побережья.

Итак, прогноз пропавшего короля, в который не все верили, оказался точен, и нужно было объединяться. Что всегда и везде сложно, а у мапуче к тому же существовало своего рода местничество, по старшинству кланов, роду и возрасту, и вожди следили за соблюдением очень внимательно. Однако все понимали, что считаться местами не лучшее время, и поскольку Хуан Мангин хворал, заранее обсуждали возможные расклады, приходя к компромиссу.

В итоге, примерно через год после ареста монарха, когда старый вождь горных гоэче закрыл глаза, совет вождей избрал новым Ñidol Lonco относительно молодого Квилипана, заодно (впервые за сто лет) назвав его и мапу-токи, и тем самым, наполнив церемониальный титул вполне реальными полномочиями, близкими к княжеским. При этом, как пишет историк и этнограф Хосе Бенгоа, знающий о мапуче всё, "избрание состоялось хотя и по старым обычаям, но именем короля и с соблюдением некоторых статей Конституции, что позволило обойти традицию избирать старейших".

Главную роль в решении "парламента", отмечает он же, сыграли "дружба наследника Мангина с Кальфукурой и его близость к королю", а программа избранника состояла, в сущности, из одного-единственного пункта: “Petu mülele rüngi deumayal taiñ wayki, kompalayay wingka taiñ mapu mew”. То есть, "Пока в предгорьях растут колигеи, мы можем делать копья, пока мы можем делать копья, wingka не войдут в наши земли". Точка.

Достаточно скоро слово стало делом. В конце 1867 года очень большое по тем временам и местам (около 5000 копий) ополчение гоэче спустилось с гор, и получило полную поддержку: на сторону Ñidol Lonco встал даже сильнейший лонко равнинных Венансио Коньэпан, считавшийся "цивилизованным" (все его сыновья учились в Чили). Как полагает Хосе Бенгоа, "вождей воодушевило не только количество всадников Квилапана, но и его уверенность в скором возвращении короля, который восстанет из мертвых и привезет оружие".

И слово, став делом, оказалось неприятным для чилийцев. Поселки Фронтира, не говоря уж о новых поселениях южнее Био-Био, горели, блок-посты гибли, погорельцы бежали на север, пало несколько фортов, а регулярные войска, несмотря на огромное превосходство в оружии, терпели одно поражение за другим.

Январь прошел скверно, февраль и март не лучше, а после поражения в двухдневном (25-26апреля 1868 года) сражении у Кекерегуаса и неудач при Тегуине, Курако, Пераско, присутствие белых в долине Мальпеко обозначали только три форта, устоявшие исключительно благодаря артиллерии.

Потом, правда, подошли дополнительные силы, появились новые карабины, умеющие стрелять быстро-быстро, и черная полоса началась у мапуче. Весь 1869-й полковник Сааведра наступал, атакуя поселки, угоняя скот, сжигая запасы провизии, - а попытки Квилапана контратаковать срывались. Не совсем, кое-что получалось, даже в Анколь удалось ворваться, - но эпизодами.

К тому же, дон Корнелио, умело чередуя кнут с пряником, лично выезжая на переговоры с колеблющимися кланами, играл на всех струнах, ссорил, пугал, льстил, делал уступки, - и в конце концов преуспел. 25 сентября большинство лонко и токи, включая почти всех равнинных, приехав в Анколь, где их встретили даже не по-дружески, а по-братски, как согражан, подписали договор, согласившись "навсегда уступить правительству Республики" не только долину Мальпеко, но и еще несколько участков, а главное, отказать в подчинении Квилапану.

В итоге, к началу декабря Ñidol Lonco, отошедший в предгорья, куда армия боялась заходить, мог полагаться только на 2500 копий гоэче и их вассалов. Остальные либо сложили оружие, либо (горцы) заняли выжидательную позицию, в ответ на требования мапу-токи прислать воинов отвечая: "Ты обещал, что король, которого убили, вернется. Где же он?".

Ответить было нечем, а у мапуче пустое слово считалось, да и теперь считается, тяжелым позором, лгущий же вождь и вовсе нечто из области глупых сказок. Встал вопрос об импичменте. И тут, в самый пикантный момент, Орель I, который, как все уже поверили, убит и никогда уже не возвратится, потому что из могил не встают, вернулся. Причем, как и обещал мапу-токи, не с пустыми руками. И не один.



На волю, в пампасы!

Шесть лет во Франции не прошли зря. Детали, к сожалению, почти неизвестны, но факт: месье Антуан развернул бешеную активность. Совершенно точно, побывал у нескольких министров, включая военного, но тут понимания не нашел: в Мексике дела шли очень скверно, и Наполеону III было не до новых приключений. Не отчаявшись, де Тунен обратился к общественности, издал том мемуаров, опубликовал десятки статей, и тут пошло лучше.

Люди откликнулись, в том числе, как раз в это время ставший очень популярным Жюль Верн, который встречался с "королем" и, судя по всему, именно на базе его рассказов создал обаятельные образы благородного патагонца Талькава и его не менее благородной лошади Тауки. С подачи месье Жюля и его друзей шапка пошла по кругу, счет в "Лионском кредите" округлялся, а потом на контакт с месье Антуаном вышла госпожа Удача.

В скобках. Как уже сказано выше, жизнь и судьба Антуана Ореля де Тунена обросли легендами определенного образца. Подчас кажется даже, что кто-то преднамеренно стремился превратить его в ходячий анекдот, немало в этом преуспев, и отголоски по сей день бродят в статьишках мелких публицистов, берущихся писать на эту тему. Самый свежий из известных мне примеров – статейка некоего Валерия Ярхо в "Вокруг света".

Прошу внимания: "…месье Планшо, известный парижский толстосум-нувориш, мечтавший о членстве во французской Академии наук согласился финансировать затею Тунана, если тот поможет ему стать академиком… Для арауканского короля это было совсем не трудно: он предложил составить араукано-французский словарь, и сам же предоставил все необходимые материалы... Затея принесла месье Планшо триумф. Он стал академиком и, в свою очередь, сдержал обещание, вложив в Арауканию деньги, дабы получить право на единоличное пользование природными ресурсами королевства".

Здесь бред все, и чтобы в этом убедиться, достаточно знать критерии отбора во Французскую Академию, куда бойкий нувориш попасть не мог ни при каких обстоятельствах. А можно и просто ознакомиться с полным списком французских "бессмертных", которых всегда сорок, причем новые появляются, когда "кресло" освобождается в связи со смертью хозяина. Никакого Планшо, как видите, в реестре нет и в помине. То есть, вранье без примеси.

Правда же состоит в том, что Мишель Планшо, армейский капитан, вернувшись из Китая, где участвовал во "второй опиумной", ушел в отставку и быстро разбогател, став владельцем пары доходных домов, кафе и ломбарда. Как ему так свезло, не знаю. Есть версия, что в Пекине разжился мешочком уникальных драгоценных камней и сумел распорядиться ими с умом, но правда ли, Бог весть, - однако факт: экс-вояка был горячим поклонником творчества месье Верна, прочитав "Дети капитана Гранта" "заболел" мапуче, и сам вышел на связь с "королем", предложив свои услуги и деньги, вырученные от продажи всего имущества.

Выручка оказалась немалой. С учетом собранного по подписке, хватило и на оружие, и на боеприпасы, и на фрахт. Так что, в самом конце 1869 года, "король" и его "маршал" через океан, через Аргентину (месье Планшо под своим именем, его "слуга" инкогнито), через горы, с караваном тяжело груженых мулов, минуя разъезды и блок-посты, в самом конце 1869 года добрались до ставки Квилапана, где их встретили с восторгом.

И подугасшее зарево занялось пуще прежнего. Пораженные возвращением короля, в которое уже мало кто верил, лонко равнин сломали трубку мира, тем более, что три сотни скорострельных карабинов в его багаже ничем не уступали ружьям противника. И теперь мапуче действовали не так, как всегда: избегая фронтальных атак, они организовали (говорят, не без рекомендаций "маршала", создавшего эффективный Генштаб) скоординированную "малую войну".

У чилийцев появился повод нервничать. Стычки стали рутиной, побед не случалось, поселки и скот мапуче эвакуировали в предгорья. Короче говоря, образовалась черная дыра, и в эту дыру без толку улетали огромные деньги, - а когда 25 января 1871 года сеньор Сааведра (уже генерал) сумел-таки навязать Квилапану генеральное сражение при Кольипули (примерно с равными силами, 2500 против 3000), итог оказался ничейным.

Естественно, в Сантьяго случившееся восприняли как поражение, дорогое и досадное, решив дальше не экспериментировать. Пришел приказ тормозить, подтверждать старый договор с мапуче и налаживать линию фортов там, где уже закрепились, - но главное: избавиться от "сумасшедших французов", назначив за их головы любые деньги.

Дело, однако, оказалось не таким уж простым. Поднять руку на короля охотников не находилось, да и сделать это было трудновато. "Мой отец защитил короля Ореля, - вспоминает тот же Хуан Кальфукура, - и когда полковник Сааведра предложил заплатить ему, чтобы убить короля, отец отказался сам и запретил всем, кому дорога жизнь… Позже, когда король решил опять ехать во Францию за оружием, я сам охранял его на всем пути до границ владений Сафукуры и пригрозил гневом отца, если король не доберется до Буэнос-Айреса. Конечно, Сафукура охранял его очень хорошо".

Так что, королевская кровь не пролилась. А вот "маршалу" Планшо, на время поездки сюзерена в Европу оставшемуся на хозяйстве, не повезло: кто-то его все-таки подстерег, и получил награду. Правда, и монаршье везение оказалось с ущербинкой. По запросу Сантьяго его, опознав, арестовали в Байресе, и консул Третьей Республики (Империю уже убили под Седаном) принял его с рук на руки, отправив во Францию в кандалах, с предупреждением, что на территории Чили сеньор де Тунен будет расстрелян без суда.

С прибытием на Родину злоключения не кончились. Судя по всему, кто-то счел, что "очередную бонапартистскую авантюру" следует наказать всерьез, так что, Ореля I лишили паспорта и поместили под гласный надзор в Бордо, из-под, которого он, правда, сбежал, и в 1874-м опять попытался вернуться к своим "добрым подданным". Однако добраться не сумел: неподалеку от границы был арестован и депортирован, и в 1876-м повторилось то же, хотя на сей раз безмерно усталый человек даже не рвался в Чили, всего-то попросив аргентинские власти позволить ему построить ферму в Андах.

И на этом, в общем, с Его Величеством можно попрощаться. Объявленный в Чили и во Франции "сумасшедшим", он еще какое-то время по инерции жил, издавая указы и раздавая титулы тем, кто его "сумасшедшим" не считал. Потом получил с помощью друзей месье Верна мелкую должность в родной Дордони, а 17 сентября 1878 года умер в городке Туртуарек. Если кому интересно, завещав "железную корону" племяннику Ашилю, основателю династии, правящей виртуальным королевством "Араукания и Патагония" и нынче. Но это уже совсем иная, да и не очень интересная тема.

Что же до его подданных, то там все понемногу устаканилось. Сохранив за собой долину Мальпеко (негусто, если сравнить с изначальным планом, но куда больше, чем ничего) правительство Чили заселяло ее и обустраивало, запретив армии "проявлять агрессию", - и на много лет вперед стало спокойно. Иные мапуче даже решили, что все плохое позади.

Так что, Квилапан обосновался в своей ставке, в поселке Лонкоча, где, не зная, чем себя занять в мирное время, глухо запил и скончался от алкоголизма на рубеже 1874-1875 годов. "Его смерть, - пишет Хосе Бенгоа, - оставила горцев без великих вождей, и всех мапуче тоже. Больше Ñidol Lonco не выбирали", - и если верить Хоакину Мотанекура, "лейтенанту" Квилапана, великий вождь до последнего своего дня был уверен, что король обязательно вернется опять…

Продолжение следует.

https://putnik1.livejournal.com/6418793.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_putnik1

ХОЗЯЕВА МЕДНЫХ ГОР (17)

Воскресенье, 10 Декабря 2017 г. 22:25 (ссылка)



Продолжение. Ссылки на предыдущие здесь.




Нам нет преград ни в море, ни на суше

Ну что ж. До сих пор мы ехали не спеша, с остановками, подчас долгими, а теперь можно и подхлестнуть каурку. Пусть даже нельзя сказать, что избрание Хоакина Переса стало финишем Консервативной Республики и стартом Либеральной, на самом деле, его длинная, традиционно "два по пять" каденция была переходным этапом, все равно, особо рассказывать не о чем. Так что, давайте коротко и по самой-самой сути.

В чем заключалась суть "машины", которую выстраивал Диего Порталес и пытался сохранить Мануэль Монтт со своим неразлучным Антонио Варасом? В том, что люди есть люди, и если их не контролировать, частные интересы рано или поздно возобладают над государственными.

А следовательно, необходима не просто сильная, а всемогущая власть президента, контролирующего все процессы от имени и на благо государства, представляющего все общество. Правда, работяги и прочий "плебс" в шкалу не вмещались, но тогда это было в порядке вещей, - а гарантией стабильности считалась личная безупречность главы государства и его выдвиженцев.

Красиво. В идеальном выражении, правильно, не хуже римского принципата в лучше годы. Вот только жизнь не статична. Развитие влекло за собой усложнение, появлялись новые социальные слои с новыми интересами, которые они хотели лоббировать свободно, без диктата, эти интересы, в свою очередь, оформлялись новыми идеями, зажигавшими массы, не умеющие понять, что идеи всего лишь декорации чужих интересов.

И когда стало ясно, что время в узде не удержать, а крови может пролиться много, Монтт с Варасом, как мы с вами уже знаем, отступили, дав жизни идти своим чередом. После чего выяснилось, что интересы у партнеров по "дикой коалиции" разные, и честно созданная президентом Пересом коалиция из всех-всех-всех, успев единогласно принять разве что закон об амнистии для активистов всех "революций", начала расползаться.

Первыми ушли "националы" Монтта, не согласные с тем, что министры, теперь назначаемые по рекомендации партий, а не "сверху", занимаются открытым лоббингом групп, которые представляют. Затем сказали Adios! самые "крайне левые", требовавшие немедленно менять Конституцию 1833 года, как "олигархическую", - чего солидные люди делать не собирались.

Так что, в конце концов, опорами режима сеньора Переса стали консерваторы (вполне умеренные, поскольку старики, хотевшие, чтобы "все как при испанцах", уходили со сцены) и либерала, тоже умеренные, потому что самые богатые, крутившие экспортно-импортный опт и банковские операции с англичанами, уже ничем не ограничиваемыми. То есть, в общем, примерно те, на кого опирался Монтт, но без этических заморочек насчет "абсолютного приоритета государственных интересов".

Тем не менее, исключительно удачная конъюнктура рынка, рост цен на все, что производила страна, масштабное строительство, профицит бюджета, аккуратность британских партнеров, умевших работать ненавязчиво, по всем показателям выводили Чили на первое место по континенту, с неплохим отрывом даже от Бразилии и Аргентины.

Жить становилось лучше, жить становилось веселей всем, хоть сколько-то "приличным", и если не считать мелких интриг в кулуарах, время было, можно сказать, скучное. Некоторым развлечением с дозой адреналинчика стала в это "блестящее десятилетие" разве что война, одними историками именуемая испано-латиноамериканской, а другими "Первой Тихоокеанской", но поскольку прямее всего относится она к Перу, а Чили задевает лишь рикошетом, подробно на сей счет в соответствующей книге, здесь же – вскользь.

Пунктиром. Примерно в это время Испания, наконец, начала реально выходить из тяжелейшего двухвекового кризиса. Привстала на ноги, обросла мяском и попыталась вернуть себе место за столом великих держав, хотя бы на самом-самом краешке. Нашла понимание в Париже, которому чем могла помогла в Мексике, не встретила возражений в Лондоне, имевшем свои претензии к Перу, и попыталась восстановить позиции в бывших колониях. Не то, чтобы уж вовсе вернуть статус-кво, на такое и не замахивались, но показать, кто смотрящий на зоне.

Началось недурно. В марте 1861 года эскадра адмирала Парехо явилась в Санто-Доминго и упразднила Доминиканскую Республику, уставшую от взаимной резни патриотов настолько, что морпехов королевы Изабеллы многие встретили даже с радостью. Затем двинулись к берегам Перу, - не завоевывать, но потребовать, наконец, вернуть долги, числившиеся за вице-королевством, которые Лима признала, но не платила, а чтобы требование выглядело убедительно, сеньор Пареха занял острова Чинча, с колоссальными залежами гуано, на тот момент, основного экспортного продукта Перу.

Естественно, в защиту перуанцев, забыв раздоры, поднялась общественность всех братских и не очень братских стран. В Чили, которую ситуация затрагивала напрямую, - особенно. И когда 18 сентября 1865 года, в День независимости, эскадра экс-метрополии адмирал Парехо, войдя в порт Вальпараисо, потребовал приветствовать испанский флаг салютом в 21 залп, как при королях, реакция последовала мгновенно. Ровно через неделю Конгресс единогласно объявил Испании войну, заключив военный союз с Перу, Боливией и Эквадором.

Воевать, правда, было почти нечем, имевшиеся в наличии корвет и пароход с пушками на фоне эскадры как-то не смотрелись, - но послали гонцов в Европу, кое-чем там разжились, а в США и вовсе прибарахлились недурно. Правда, Штаты, где Север только-только задавил Юг, объявили строжайший нейтралитет и официально помогать отказались, - но ведь доктрину Монро никто не отменял, и по частным каналам охотники поддержать "братьев" против Испании, оккупировавшей очень нравившуюся янки Кубу, нашлись.

Ну и, в конце концов, в Мадриде начинать серьезную войну сразу со всеми не рискнули. И средств не хватало, и выучка оказалась не ахти, да еще и перуанцы ухитрись в одном из боев захватить испанское судно. Маленькое, правда, но ведь захватили, - аж адмирал Пареха от потрясения застрелился. Так что, в итоге, эскадра получила приказ уходить. И ушло, напоследок, уже просто чтобы нагадить, 31 марта 1866 года разнеся в прах половину беззащитного Вальпараисо, а затем, в перуанском Кальяо, нежданно для себя получив серьезные сдачи.

Такая вот недолгая, почти бескровная и не очень затратная (Вальпараисо все равно собирались перестраивать, а пара хороших военных бортов в хозяйстве всегда сгодятся) войнушка, - однако градуса в котел национальной гордости, если не сказать "самодовольства", добавила изрядно. Ведь как-никак, бывшие хозяева, которых по старой памяти слегка побаивались, ушли восвояси не солоно хлебавши, даже получив по зубам, и это, в сочетании с экономическим восторгом, вдохновляло.

В связи с чем, правительство президента Переса пришло к выводу, что раз уж все так недурственно, значит, настало время решать задачу, давно уже (очень, очень давно) самую актуальную и никак не решаемую, - но чтобы не заскакивать вперед, думается, есть смысл слегка отмотать пленку. Ненадолго, всего на семь-восемь лет назад…



Генеральный план “Sud”

Доставшиеся в наследство от испанцев непростые отношения с мапуче, чьи земли (ныне провинции Арауко и Био-Био) рвали страну на две связанные только водой части, крайне нервировали чилийцев, тем более, что они были оформлены официальным договором, а договоры должны исполняться. Местные же кланы, в отличие от аргентинских, старые договоры чтили, "малонов", то есть, набегов, практически не случалось, но вот земля! Их земли манили белых людей, поскольку экспорт зерна составлял очень значительную часть доходов республики, и хотелось больше, да и эмигрантов где-то надо было расселять.

Но бумажку-то, если очень хочется, можно и под сукно, а вот воевать с мапуче, как не раз показала жизнь, бывало дорого и безрезультатно. Поэтому еще Порталес настаивал, что "индейские земли нам принесет не солдат, а священник и учитель", и все правительства старались придерживаться этой линии, благо индейцы в дела белых не вмешивались. А если и вмешивались, то разве лишь в период "революций", отдельными кланами и на сугубо коммерческой основе, без политических и уголовных акцентов.

Тем не менее, в 1859-м, когда пара мелких вождей, решив подкалымить, поддержала инсургентов на юге, а преследовать их за речкой не позволили сородичи, прогнав чилийцев восвояси, возник удобный повод попробовать и справедливость восстановить, и землицей поживиться. О чем и доложил президенту Монтту полулярный в армии полковник Корнелио Сааведра, мужик неглупый и "заречные реалии" знающий досконально, представив проект "умиротворения Араукании".

Тщательно выверенные тезисы выглядели красиво. Дон Корнелио предлагал отказаться от порочной практики рейдов, а продвигать границу понемногу, подавляя сопротивление и вытесняя сопротивляющихся, но не везде, лишь в "удобных для земледелия" районах, а землю под фермы не продавать, а раздавать даром всем, кто захочет, разбавляя население "нетуземным элементом".

При этом, особо подчеркивалось, создавая не только сеть фортов, но сразу и города. С телеграфом, школами, больницами. И тянуть железную дорогу. Но! - "обеспечивать туземному элементу доступ ко всем благам цивилизации, чтобы, подавив силой упорство, приучить к человеческой жизни, сделав возможным интеграцию нынешним дикарей в чилийское общество".

План был принят, изучен, одобрен лично Варасом, как всем казалось, будущим президентом, однако пока обговаривали детали и выделяли деньги, оказалось, что Антонио Варас президентом не будет, а у созданной президентом Пересом коалиции ко всем чиновникам, близким к Монтту, в том числе, и к дону Корнелио, доверия не было.

Поэтому план Сааведры заморозили, начали готовить свой, но вскоре позиция властей изменилась: полковника пригласили к президенту, сообщили, что предложение принято и дали полный карт-бланш. Странный поворот, безусловно, но у властей не было иного выхода, ибо все сильнее раскручивалось колесо событий, начавшихся еще 22 августа 1858 года, когда в Вальпараисо сошел на берег француз, записавшийся при высадке "юристом и географом…"

Эта история от пяток до макушки обросла слухами. Больше того, сделано все, чтобы превратить ее в анекдот. В общих, так сказать, интересах. А между тем, если отшелушить наросты домыслов, в сухом остатке получается куда интереснее, чем в любом приключенческом романе, потому что реальность бывает круче фантазий. Вот и давайте максимально близко к фактам…

Антуан Орель (то есть, Аврелий) де Тунен из Дордони (глухомань еще та), родился 12 мая 1825 года. Восьмой ребенок в семье богатого крестьянина Жана Тууна, в годы Реставрации купившего дворянство, ставшее ненужным после Июльской революции. Юрист, преуспевающий адвокат. Зачитывался книгами про индейцев (Джон Теннер, Майн Рид, Гюстав Эмар), увлекся идеей "воссоединения 17 испано-американских республик в монархическую конфедерацию". В общем, большой романтичный мальчик из тех, кто нынче уходит в "ролевики", с той важной разницей, что нынешние в субботу уходят, а с понедельника возвращаются в реал.

До 1835 - размеренная провинциальная жизнь. Работа, прогулки, книги, на которые уходили почти все деньги. Потом уволился, уехал в Париж, а далее лакуна на три года. Писал статьи, читал книги, - и всё. Никаких деталей аж до того самого 28 мая 1858 года, - а потом прозрачно. Пожил в Вальпараисо, совершенствуясь в испанском, который немного знал, перебрался на юг, в Вальдивию, там у кого-то обучился азам язык мапудунгун, лингва-франка пампы, и свел знакомство с Шарлем Лашезом и Луи Дефонтейном, торговцами высокого полета, вскоре сделав им крайне интересное предложение, от которого они не отказались.

Очень трудно, кстати, понять, почему. Оба, и месье Шарль, и месье Луи, были отнюдь не пацанами и не авантюристами. Оба немолоды, оба крупные оптовики, много лет жившие в Чили. По всем параметрам, классические французские буржуа, из разряда тех, кто ни единого су не упустит и не отрежет, до того семь раз не отмерив. С какой стати они прислушались к сумасбродным речам странного бородача, которого знали без году неделю, что он им сказал, как заинтересовал, чем привлек? Странно, и ответа нет, и видимо, уже не будет.

Ин ладно. Как бы то ни было, весной 1860 года де Тунен переправился за Био-Био, во владения Мангина, лонко горных гоэче. Эти парни считавшихся самыми злыми и опасными в Араукании, зато их вождь, по старшинству, носил титул Ñidol Lonco, то есть, верховный вождь всех мапуче между Камнем и Водой, и хотя реальной власти это ему не давало никакой, старик был уважаемый, слово его многие принимали, как закон, ибо он был мудр.

На несколько месяцев месье Антуан пропал из виду, ни слуха, ни духа, а в начале ноября некий индеец посетил двух торговцев и передал им качос, два камешка с тамгой, пропуски на право свободного въезда в индейские земли и гарантию защиты от всех опасностей, с требованием спешить, чтобы поспеть к "дню большого совета", на котором их присутствие необходимо.



Милостиво даровать соизволил...

И таки да: съезд 17 ноября 1860 года по масштабам оказался грандиозен. Такого никто не видывал. Прибыли почти все уважаемые персоны, даже враждовавшие, даже из-за гор, в том числе, и великий Кальфукура, "Наполеона пампы", давно переселившийся в аргентинскую Патагонию (кто читал "ла-платский" том, тот в курсе).

Шесть лонко – вождей главных горных и равнинных кланов (не явились только двое), девять токи – военных вождей (явились все), два десятка мачи – шаманов, и более 3000 самых прославленных воинов. Более чем убедительно, и доклад, заслушанный этими солидными, знающими жизнь людьми, тоже был убедителен.

Четко. Без сантиментов. В основном, на мапугундун, но при необходимости, если слов в языке мапуче не хватало, с переходом на испанский. Тезисы. Вы достойные, независимые люди, но для "цивилизации" вас все равно, что нет. Для "цивилизации" вы варвары (пояснение). В лучшем случае, неразумные дети, которых нужно воспитывать.

Следовательно. Ваша независимость эфемерна (пояснение), рано или поздно придут и подчинят, сил хватит. Ваши земли тоже, с точки зрения "цивилизации", не ваши; у детей нет собственности, потому что они не могут ей разумно распоряжаться. Ergo (пояснение), когда-нибудь у вас отнимут и землю.

Прошу тишины, я не закончил. Выход есть. Вы уже знаете Христа, значит, относитесь к цивилизованному миру. Это хорошо. Но мало. Вам нужно срочно стать политической нацией (пояснение). То есть, срочно создать гражданское общество (пояснение) и нормальное государство, основанное не на племенных понятиях, а на принципах свободы, равенства, братства (это объяснять, учитывая уровень социального развития слушателей, не требовалось).

Таким образом, вам нужна конституция (пояснение) и безупречно оформленная власть, а также добрый старший брат, который при случае заступится. И разумеется, люди, способные взвалить эту ношу на себя и донести до цели. Так вот, я квалифицированный юрист, у меня связи в самой прекрасной и сильной стране мира, рядом с которой Чили все равно как плотник супротив столяра, и я готов быть вашим королем. Слово за вами. Спасибо за внимание.

Так он говорил. Как с равными. Однако и слушали его далеко не человеки естественные в понимании Руссо. В отличие от тэульче аргентинской пампы, они давно жили бок о бок с белыми, вели с ними торговлю, иные дела, подчас и роднились. При испанцах у них были специальные abogados para indios, так что, силу официальных закорючек тоже разумели, и опять же, до сих пор не вполне понимали, что такое Республика, зато от дедов-прадедов знали, что El Rey это солидно и престижно. Как в Испании.

Больше того. Многие, особенно из равнинных, чтили Христа, ездили на исповедь за реку, к падре (правда, и маниту чтили, но все же). Кое-кто умел и читать-писать. Так что, они многое понимали, а если не понимали, расспрашивали, и в конце концов, единогласно сказали: да. После чего списком пошли давно подготовленные на такой случай королевские указы.

Первый: "В Араукании основана конституционная и наследственная монархия. Королем рar la grâce de Dieu et la volonté des Indiens de l'Extrême Sud du Continent Americain, Roi d'Araucanie (по милости Божьей и воле индейцев крайнего юга американского континента) избран Орель Антуан де Тунен". Второй: о флаге (зелено-сине-белый), гербе ("четыре добродетели") и гимне (вариация Марсельезы). Третий: о короне (железная), языках (мапугундун и французский - государственные, испанский - официальный) и столице в селении Перкенко.

Далее - манифест о даровании верноподданным Конституции (копия конституции Второй Империи).И наконец, 20 ноября, после переговоров с Кальфукурой, о присоединении к королевству восточных мапуче аж до Атлантики на правах автономного герцогства, после чего к официальной титулатуре добавилось "… et de Patagonie".

Короче, все продумано, все подготовлено. Далее - рутина. Образовали Государственный совет (все лонко и токи) и кабинет министров (молодой Квипалан, сын Мангина, и два француза), - а потом монарх направил официальную ноту президенту Монтту, сообщая о рождении нового государства и готовности дружить, приложив к посланию текст Конституции, куда более демократичной, чем в Чили. Копии Основного Закона были отосланы в ведущие чилийские СМИ, и 29 декабря 1860 года El Mercurio, самая влиятельная газета Консепсьона, опубликовала материал, как сенсацию.

Полетели письма и за океан. В Штаты (Америка для американцев!), в Рим (присылайте епископа!) и, естественно, в Париж, чиновникам уровня глав департаментов МИД, военного министерства и министерства флота. Суть: вот вам готовая Nouvelle France ("Новая Франция"), тепленькая, только надо спешить. Мои подданные мечтают о тесной дружбе с Империей, мое правительство готово предоставить самые широкие льготы и концессии.

Интонации писем (они сохранились) нейтральные, просто сообщения, но некоторые фразы позволяют предполагать, что с адресатами ранее были какие-то переговоры. Однако ответа не пришло ниоткуда. В США назревала Гражданская война, церковь, известное дело, в таких случаях очень нетороплива, а Наполеон III к этому времени уже сделал полную ставку на поход в Мексику, и тема Чили никого не заинтриговала.

А пока суд да дело, ожидая ответов, король постепенно приживался, приспосабливался, становился частью системы. Какой-то реальной власти не имел, - лонко как правили кланами всегда, так правили и теперь, министры были декорациями (в итоге, оба француза уехали), сам монарх, понимая свое положение, вел себя предельно тактично, но уважения к себе Орель I добился, и по заслугам.

"Кто говорит, что король был безумцем, тот лжет, - вспоминал полвека спустя Хуан Кальфукура, сын "Наполеона пампы". - Он был странным человеком, любил уединение со звездами, не любил пиры, отказывался от красивых девушек, предпочитая беседы со старыми токи, чьи слова он записывал. Но он, белый из-за моря, был наш. Он одевался, как мапуче, носил прическу, как у мапуче, любил сушеные яблоки, как мапуче, он говорил, как мапуче, и он был храбр…"

Уже, согласитесь, немало. А кроме того, монарх, ни на кого не давя, мягко и ненавязчиво показывал, что очень полезен. Давал советы по всяким ремеслам (очень много знал). Разъяснил подданным принципы "цивилизованного" судопроизводства (понравилось) и гражданских прав (не очень поняли, но пришлось по душе). Наладил чеканку "своего" золотого песо (небольшим тиражом, но очень понравилось), посоветовал ввести правильную налоговую систему, и так далее. От пышных же титулов для вождей и орденов для славных воинов наивные мужики вообще млели.

Так что, власть-то, конечно, условная, то ли есть, то ли нет, но мнение месье Антуана обрело вес, сам старик Хуан Мангин прислушивался к монаршьим советам, а его сын Квилапан, которого боялась вся пампа по обе стороны гор, в юности "лейтенант" самого Кальфукуры, вообще подпал под обаяние. Особенно, когда в декабре 1869 года, при намеке на чилийское вторжение, идеально сработала присоветованная Его Величеством система мобилизации.

Продолжение следует.

https://putnik1.livejournal.com/6418569.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество

Следующие 30  »

<ликбез - Самое интересное в блогах

Страницы: [1] 2 3 ..
.. 10

LiveInternet.Ru Ссылки: на главную|почта|знакомства|одноклассники|фото|открытки|тесты|чат
О проекте: помощь|контакты|разместить рекламу|версия для pda