Случайны выбор дневника Раскрыть/свернуть полный список возможностей


Найдено 248 сообщений
Cообщения с меткой

войнович - Самое интересное в блогах

Следующие 30  »
murashov_m

О трилогии Владимира Войновича "Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина"

Пятница, 29 Июля 2017 г. 00:30 (ссылка)

Download (2) (160x256, 8Kb)
Download (1) (176x286, 9Kb)
Download (140x220, 6Kb)
Самый первый и, вероятно, важный вывод, который делаешь при чтении всей трилогии о Чонкине это то, насколько три её составляющих романа разнятся между собой, прежде всего, конечно, первые две книги и заключительная, написанная годы спустя часть трилогии. Пожалуй, разница в них едва ли не такова, что можно было бы подумать, что речь идёт о неавторских продолжениях — традиция заложенная ещё «Дон Кихотом» — романом, который «Чонкин» на свой манер переосмысляет и с гордостью напоминает. Столь же велика пропасть между миром, окружающим славного идальго с замусоренными рыцарскими романами мозгами и тем, в котором живет и выживает Чонкин. И из этой пропасти и проистекает удивительным образом всё смешное в романе. То смешное, что часто застилает при разговоре о книге Войновича все остальные её замечательные качества — невыкристаллизовавшееся ещё в силу малости времени, прошедшей с выхода книги. Ведь и «Дон Кихота» читали поначалу лишь как приключения двух блюющих друг на друга недотёп.
Первая и самая читаемая часть трилогии — самая легковесная, потому и популярная. Пресловутый роман-анекдот. Череда уморительно смешных, очень дон-кихотовских ситуаций, в которых здравый смысл скребётся по безузмию ̶р̶ы̶ц̶а̶р̶с̶к̶и̶х̶ ̶р̶о̶м̶а̶н̶о̶в̶ коммунистических писаний, воплощённых в жизнь на 25 году после после Октябрьской революции. Помнится, Набоков, говоря о князе Мышкине, иронично указывал на его далёкого внука — героя Зощенко — бодрого дебила, живущего на задворках полицейского тоталитарного государства, где слабоумие стало последним прибежищем человека. Неотмирасеговость прослеживается, конечно, во всех трёх случаях (тут же и смех), но, если Мышкин — Христос, то Чонкин, разумеется, языческий персонаж. Недаром эта его любвеобильность, кривоногость и любовь сытно поесть и крепко выпить. Настоящий сатир! Тут контраст с вечно перековывающей и квази-продолжающей «просвещенческий проект» по выведению человека будущего советской властью вышел сильнейший!
Ясно, что такой персонаж не может действовать ни в каком другом контексте, окромя сказочного, мифологического. Посему мне представляется вернее определить, хоть и вопреки мнению автора, «Чонкина» не как роман-анекдот, а как роман-сказку (или миф). Отсюда следования сказочному нарративу (например, когда нюрина слеза «оживляет» Чонкина или знаменитое «направо пойдёшь — коня потеряешь», выраженное в мыслях Чонкина, что, мол, что ни скажи на суде, что ни сделай, хоть то, хоть это, все в конце концов обернётся против тебя), многочисленные превращения и перевоплощения героев — метаморфоза Осоавиахима, вся целиком сталинская линия романа с заменой его на актёра Меловани, переход Чонкина из врага народа, для которого даже расстрел слишком мягкое наказание в героя, спасшего осенью 1941 года Москву от фашистов. Особенно ярко это сказочное начало в романе проявилось в сцене суда над главным героем в конце второй части, в которой прокурор, читающий речь, превращался поочередно то в крокодила, то в каркающего с ветки ворона. Венчает образ выдвинутое против подсудимого обвинение в стремлении стать царём не только потому, что попадает как в яблочко в нарратив об Иване-дураке и Иване-царевиче, но и потому что гениально высмеивает советскую идеологию, обещавшую как раз-таки таким как Чонкин, живущему теперь так, будто никакой революции не было, власть в стране, воцарившуюся силой своего бюрократического аппарата самой и теперь же ведущую против самозванного народа войну. (Самострельная линия романа — линия войны внутри народа и против народа. (Например, сцена рядом с сельпо после начала войны, бой отряда НКВД с Чонкиным и проч.) И до чего же великолепно, когда гениальный чёрт на суде сам вдруг мысленно восклицает: «И откуда здесь столько чертей!» И не потому ли товарищ Сталин, сам знатный козлоногий чёрт, так желает встретиться с Чонкиным, пьёт стоя (!) за его здоровье множество тостов — ведь действительно речь идёт о самозванстве одних чертей, совсем уж хтонических отморозков, над другими, более покладистыми и обвыкшимися на земле среди людей. (Вспомним, что и Чонкин этакий кентавр, лучше понимающий лошадей нежели людей, всюду передвигающийся на повозке. Которого даже без лошади никто себе в части не представляет.)
При всей уморительности книги, каскада восхитительных qui pro quo нельзя забывать на каком взрывоопасном материале всё блюдо приготовлено. И тут смех в очередной раз выступает целебным зельем от ран, оставленных бичом истории. Второй роман теребит шаламовскую тему, но вовсе без кощунства. Наоборот, холодок веющий от второй книги впечатляет. Тут сказка, то бишь литературка, в очередной раз, вышибая искры, чиркает о жизнь, а Войнович удачно обретает свою собственную, непохожую на иные знакомые нам в этой теме, интонацию. Как раз, когда улыбка на устах читателя медленно, по мере продвижения по второму тому сначала застывает, затем сменяется горькой ухмылкой, чтобы к самой пронзительной сцене всего романа — сцене самоубийства прокурора Евпраксина —вовсе исчезнуть без следа. Смешное, как это часто у Кафки, извалялось в пыли жизни до неузнаваемости — ведь именно различность и необычность делают вещи смешными.
Третий роман — этакое губернаторство Санчи, вольный завиток автора, но завиток мастерский. Сталин, заходящий на допрос, поддерживая спадающие штаны, доживший до «собственной» смерти — всё горькие и очень полные глубоких прозрений страницы.
«Чонкина» критикуют за простой язык, хотя мне он кажется лишь при поверхностном приближении простым. В романе сплошь и рядом интересные эксперименты с фонетизацией устной речи, стилистические интермеццо, великолепная имитация пудового языка эпохи.
Впрочем, главное, на мой взгляд, что подкупает в этих трёх книгах это символы. Ясные и простые символы. Самолёт — символ воздуха, свободы, жизнелюбивого бунтарства. Потому и защищает его Чонкин так остервенело, потому и срослось оно так намертво с его и нюриным счастьем. На самолёте же Опаликов вместе с Чонкиным бегут в АЗО, а в финале сначала Нюра прилетает в Штаты, а затем, уже вместе с Чонкиным, отправляются на его ферму. А лошадь, напротив, символ рабства, покорности, бессловесности. (Отсюда бунт Осоавиахима, похороны «Миляги», линия с Пржевальским, и поэтому же у Чонкина на совершенно мифически-элизиумической ферме никаких лошадей — одним машины.) За эту ясность и подкупающую прямоту романа, раскрепощающий смех сквозь слёзы именно сейчас, когда на всех державных лицах застыла каменная серьёзность боящегося утратить авторитет ничтожества, читать надо именно эту книгу Войновича. Во всяком случае усиленно до тех пор, пока сочинения о нынешних Милягах и Евпраскинах томятся нечитаемыми в заброшенных уголках интернета или, если нам везёт, зреют в головах своих авторов.

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
Сергей_Удачин

"Популярность", или Ван оф ич

Среда, 08 Февраля 2017 г. 21:54 (ссылка)


Источник

войнович (374x500, 52Kb)

*******

Приехал из Германии в США Владимир Войнович. Поселился в гостинице на Бродвее. Понадобилось ему сделать копии. Зашли они с женой в специальную контору. Протянули копировщику несколько страниц. Тот спрашивает:
— Ван оф ич? (Каждую по одной?)
Войнович говорит жене:
— Ирка, ты слышала? Он спросил: «Войнович?» Он меня узнал! Ты представляешь? Вот это популярность!

Метки:   Комментарии (3)КомментироватьВ цитатник или сообщество

Следующие 30  »

<войнович - Самое интересное в блогах

Страницы: [1] 2 3 ..
.. 10

LiveInternet.Ru Ссылки: на главную|почта|знакомства|одноклассники|фото|открытки|тесты|чат
О проекте: помощь|контакты|разместить рекламу|версия для pda