Ника Турбина




Ника Турбина
Дата рождения: 17 декабря 1974
Место рождения: Ялта
Дата смерти: 11 мая 2002
Место смерти: Москва
Род деятельности: поэтесса
Премии: Золотой лев

Жизнь и творчество: начало
Родилась в известной ялтинской семье: дочка художницы Майи Турбиной, внучка писателя Анатолия Никаноркина. Первый ребёнок. Страдала астмой и, по свидетельству родных, ночами почти совсем не спала. С четырёх лет, во время этих бессонниц, просила записывать маму и бабушку стихи, которые по её словам ей говорил Бог.
Училась в той же школе, что и Цветаева (в 1905 году; до революции это была женская гимназия). С первого класса (1981/82) слава о «чудо-ребёнке» разнеслась за пределы Крыма, и когда её стихи попали к Юлиану Семёнову, их напечатала «Комсомольская правда». Когда Нике исполнилось 9 лет (1983), в Москве вышел первый сборник её стихов «Черновик». Книга была впоследствии переведена на 12 языков.

Предисловие к ней написал Евгений Евтушенко, который в судьбе Турбиной, как и многих других молодых поэтов, принял самое живое участие. Благодаря его поддержке Ника на равных вошла в литературные круги Москвы и (в 10 лет) смогла принять участие в международном поэтическом фестивале «Поэты и Земля» (в рамках Венецианского биеннале). Там ей был присуждён главный приз — «Золотой лев» (до Турбиной из всех советских поэтов им была награждена лишь Анна Ахматова). Затем Ника побывала в США, где встречалась с Иосифом Бродским... Американские врачи говорили её бабушке, которая ездила повсюду с Никой, что при такой нагрузке ребёнку необходимы консультации психолога. Но в СССР это считалось ненужной роскошью.

С 1985 года Турбины живут в Москве; Нике 11, она ходит в обычную школу, её мама второй раз вышла замуж и родила вторую дочь - Машу. И Ника написала по этому поводу: «...Только, слышишь, не бросай меня одну. Превратятся все стихи мои в беду».

И расколоты судьбы, Как грецкий орех

В СССР началась Перестройка. С конца 1986 года стали публиковаться запрещённые прежде литературные произведения, показываться лежавшие на полках фильмы. В 1987 г. были созданы первые негосударственные телеобъединения, такие как «НИКА-ТВ», АТВ, появились ночные выпуски ТСН, молодёжные программы «12-й этаж» и «Взгляд», программы Лениградского телевидения, а в фильме Сергея Соловьёва «Асса» с экранов прозвучала песня рок-группы «Кино» «Хочу перемен». Иллюзия свободы и, вместе с тем, межнациональная вражда, разложение и упадок страны, возникновение «олигархов», обнищание и исступление. Людей всё больше интересует политика, жёлтая пресса и всё меньше — поэзия.
В 1989 г. Ника Турбина снялась в художественном фильме режиссёра Аян Шахмалиевой «Это было у моря». Картина — о воспитанницах специнтерната для детей с больным позвоночником, в котором царят довольно жестокие нравы. В курортной зоне приморского южного города — красивого и чужого — сильный повелевает слабым, и педагогический коллектив поощряет эти порядки.
В 1990 после нервного срыва поэтесса под предлогом учёбы уехала в Швейцарию, в психиатрическую клинику в Лозанне. Там она вступила в гражданский брак со своим психиатром, 76-летним профессором, который до того переписывался с Турбиными и будто бы лечил своих пациентов её стихами. Муж был интересным собеседником, Нику не обижал, но целыми днями пропадал в своей клинике. Мучаясь от безделья, она стала пить, а через год вернулась домой и никогда особо не упоминала о нём. Публично своих стихов она уже давно не читала.

«...делала много ошибок, дулом направленных на себя»

По возвращении не удавалось найти подходящую работу. Она начала учиться во ВГИКе в мастерской Джигарханяна, пыталась запустить телевизионный проект о неудавшихся самоубийцах.

Затем, в 1994 г. Нику без экзаменов приняли в Московский институт культуры. Курс вела Алёна Галич, ставшая её любимой учительницей и близкой подругой. При том, что на тот момент у Ники были ощутимо нарушенная психика, неважная координация и ненадёжная память, первые полгода она проучилась очень хорошо и снова писала стихи - на любом клочке бумаги и даже губной помадой, если под рукой не было карандаша. Но 17 декабря, в день своего 20-летия, Ника, которая уже не раз «зашивалась», сорвалась.
У Алёны Галич дома до сих пор хранятся написанные её рукой заявления: «Я, Ника Турбина, даю слово своей преподавательнице Алёне Галич, что больше пить не буду». Но в конце первого курса, незадолго до экзаменов, Ника уехала в Ялту к Косте, парню, с которым встречалась уже несколько лет. К экзаменам она не вернулась.

Восстановиться в институте удалось не сразу и только на заочное отделение. С Костей они расстались. Ему хотелось иметь нормальную семью, а с Никой нужно было нянчиться как с ребёнком. Вскоре Костя женился.

Май 1997 года. В тот день с Никой был другой мужчина. Они поссорились. Ника бросилась к балкону - как потом говорила, «в шутку», не удержалась, повисла и тут же протрезвела. Он схватил её за руки, Ника пыталась забраться назад. Спасло только то, что, падая, она зацепилась за дерево. Была сломана ключица, повреждён позвоночник. Галич договорилась, что Нику на три месяца положат в специальную американскую клинику. Чтобы получить скидки, пришлось собрать огромное количество подписей. Но, когда американцы согласились, мама Ники внезапно увезла её в Ялту.

В Ялте Ника попала в местную психушку. Её забрали после буйного припадка, которых раньше с ней вроде бы не случалось. Вызволяли её оттуда все та же любимая преподавательница и Костя.

Лица

Бывают такие лица,
В которых даже за полночь
В глазах остаются блики
От восходящего солнца.
Шагаю дорогой пыльной,
Гудят усталые ноги.
Но верю я в эти лица.
И делают их — не боги.
(1983)

Я - ПОЛЫНЬ-ТРАВА.

Я - полынь-трава,
Горечь на губах,
Горечь на словах,
Я - полынь-трава...

И над степью стон.
Ветром окружён
Тонок стебелёк,
Переломлен он...

Болью рождена
Горькая слеза.
В землю упадёт -
Я - полынь-трава...

Хочу добра

Как часто
Я ловлю косые взгляды.
И колкие слова,
Как стрелы,
Вонзаются в меня.
Я вас прошу,
Послушайте, не надо
Губить во мне
Минуты детских снов.
Так невелик
Мой день.
И я хочу добра
Всем!
Даже тем,
Кто целится в меня.
(1983)

НЕ НАДО СПРАШИВАТЬ МЕНЯ.

Не надо спрашивать меня,
Зачем живут стихи больные.
Я понимаю: лучше было
Иметь запас здоровых слов...
Нельзя спросить - зачем приходят,
Зачем ночные палачи
Из ножен вынули мечи,
И на меня идёт гурьбою,
Зачем столпились у дверей
Недетской памяти моей
Слепые загнанные люди...
Огонь сжирал десятки судеб,
Но разве появился тот,
Кто на себя всё зло возьмёт?

ЧТО ОСТАНЕТСЯ ПОСЛЕ МЕНЯ.

Что останется после меня,
Добрый свет глаз или вечная тьма?
Леса ли ропот, шёпот волны,
Или жестокая поступь войны?
Неужели я подожгу свой дом,
Сад, который с таким трудом
Рос на склоне заснеженных гор
Я растопчу, как трусливый вор?
Ужас, застывший в глазах людей
Будет вечной дорогой моей?
Оглянусь на прошедший день -
Правда там или злобы тень?
Каждый хочет оставить светлый след
Отчего же тогда столько чёрных бед?
Что останется после тебя,
Человечество, с этого дня?

Раненая птица:

Пожалейте меня, отпустите.
Крылья раненые не вяжите,
Я уже не лечу.
Голос мой оборвался болью,
Голос мой превратился в рану.
Я уже не кричу.
Помогите мне, подождите!
Осень.
Птицы летят на юг.
Только сердце сожмется страхом,
Одиночество - смерти друг.
(1983)

Ложь

"Ты нам нахально лжешь", -
Все говорят вокруг.
Но врут они,
Не ведая, не зная,
Что ложь моя
Сложилась из трамвая,
Который вдруг
Увез меня в страну,
Неведомую вам.
Из шороха намокнувшей листвы,
Которая дрожит тревожно
На тонком дереве у дома.
Из лиц,
Которые порой
Бывают одиноки страшно.
Из речки,
Вдруг разбуженной
Потоком гремящих вод.
Из маленькой девчонки,
Которая все не находит дома.
Из веры, что порой
Для многих
Пахнет ложью.
(1981)

Я год хочу прожить.
Как миг.
Хочу я время
Превратить в минуту.
Хочу, хочу, хочу!
Но почему я вижу
В страхе вскинутые руки?
Я не хочу
Так быстро жить!
Кричит планета, задыхаясь.
Мой долог век,
И я стараюсь добро творить.
О, люди!
Я прошу забыть вражду
И помнить радость встречи.
Пусть реки зашумят
Прозрачною водой.
И добрый дождь пройдет
Пусть здесь,
Не стороной.
А миг?
Пусть будет
Миг рожденья,
А не смерти.

Последний год жизни.
За год до её трагической гибели Анатолий Борсюк снял документальный фильм «Ника Турбина: История полета».
«Не знаю, почему так её жизнь складывается, кто в этом виноват. У меня вообще был вариант названия фильма "Спасибо всем". Все забыли Нику, — не только те, кто ею непосредственно занимался, но и почитатели её таланта, публика, страна. Со всеми покровителями, фондами, чиновниками, журналами все кончено. Ей и писем больше не пишут. О ней никто не помнит, она никому не нужна. Ей 26 лет, вся жизнь впереди, а такое ощущение, будто она уже её прожила почти до конца. Она бодрится, практически не жалуется. Собственно... и пять лет назад не жаловалась. ... Работы у неё толком нет, образования нет. Но... в ней что-то от ребёнка осталось. Нет отвращения, какое вызывают иногда опустившиеся люди. Её жалко. Я чувствую внутри себя определённую ответственность, но единственно полезное, что могу сделать — снять и показать фильм. Вдруг найдутся люди, знающие, как ей помочь.»
11 мая 2002 года они с её другом Александром Мироновым были в гостях у своей знакомой Инны, которая жила на той же улице. Выпили. Саша и Инна пошли в магазин, а Ника ждала их, сидя на подоконнике пятого этажа, свесив ноги вниз. Это была её излюбленная поза, она никогда не боялась высоты. Видимо, она неудачно повернулась. С координацией у Ники всегда было плохо. Гуляющий с собакой мужчина увидел, как она повисла на окне, и услышал её крик: «—Саша, помоги мне, я сейчас сорвусь!» Внизу какие-то люди пытались растянуть куртку...
Друзья Ники узнали о её смерти случайно, ночью накануне кремации. Когда утром 18 мая Алёна Галич и её сын приехали в больницу Склифосовского, Саша сказал им, что кремация пройдет прямо там. Алена Александровна не знала, что в Склифе нет крематория. Попрощавшись с Никой, она уехала. Гроб повезли в Подмосковье озлобленные рабочие, которым Саша просто не захотел платить. Ника, которая больше всего на свете боялась одиночества, поехала в свой последний путь одна.
Чтобы Нику отпели, милиция дала письменное подтверждение о том, что её гибель не была самоубийством. Алена Галич добилась, чтобы прах её ученицы захоронили на Ваганьковском кладбище.
Произведения : Сборник «Черновик»
Сборник «Ступеньки вверх, ступеньки вниз...»

Помним...

СОЛОВЬИ О мертвых мы поговорим потом. Смерть на войне обычна и сурова. И все-таки мы воздух ловим ртом При гибели товарищей. Ни слова Не говорим. Не поднимая глаз, В сырой земле выкапываем яму. Мир груб и прост. Сердца сгорели. В нас Остался только пепел, да упрямо Обветренные скулы сведены. Тристапятидесятый день войны. Еще рассвет по листьям не дрожал, И для острастки били пулеметы... Вот это место. Здесь он умирал - Товарищ мой из пулеметной роты. Тут бесполезно было звать врачей, Не дотянул бы он и до рассвета. Он не нуждался в помощи ничьей. Он умирал. И, понимая это, Смотрел на нас и молча ждал конца, И как-то улыбался неумело. Загар сначала отошел с лица, Потом оно, темнея, каменело. Ну, стой и жди. Застынь. Оцепеней Запри все чувства сразу на защелку. Вот тут и появился соловей, Несмело и томительно защелкал. Потом сильней, входя в горячий пыл, Как будто сразу вырвавшись из плена, Как будто сразу обо всем забыл, Высвистывая тонкие колена. Мир раскрывался. Набухал росой. Как будто бы еще едва означась, Здесь рядом с нами возникал другой В каком-то новом сочетанье качеств. Как время, по траншеям тек песок. К воде тянулись корни у обрыва, И ландыш, приподнявшись на носок, Заглядывал в воронку от разрыва. Еще минута - задымит сирень Клубами фиолетового дыма. Она пришла обескуражить день. Она везде. Она непроходима. Еще мгновенье - перекосит рот От сердце раздирающего крика. Но успокойся, посмотри: цветет, Цветет на минном поле земляника! Лесная яблонь осыпает цвет, Пропитан воздух ландышем и мятой... А соловей свистит. Ему в ответ Еще - второй, еще - четвертый, пятый. Звенят стрижи. Малиновки поют. И где-то возле, где-то рядом, рядом Раскидан настороженный уют Тяжелым громыхающим снарядом. А мир гремит на сотни верст окрест, Как будто смерти не бывало места, Шумит неумолкающий оркестр, И нет преград для этого оркестра. Весь этот лес листом и корнем каждым, Ни капли не сочувствуя беде, С невероятной, яростною жаждой Тянулся к солнцу, к жизни и к воде. Да, это жизнь. Ее живые звенья, Ее крутой, бурлящий водоем. Мы, кажется, забыли на мгновенье О друге умирающем своем. Горячий луч последнего рассвета Едва коснулся острого лица. Он умирал. И, понимая это, Смотрел на нас и молча ждал конца. Нелепа смерть. Она глупа. Тем боле Когда он, руки разбросав свои, Сказал: "Ребята, напишите Поле - У нас сегодня пели соловьи". И сразу канул в омут тишины Тристяпятидесятый день войны. Он не дожил, не долюбил, не допил, Не доучился, книг не дочитал. Я был с ним рядом. Я в одном окопе, Как он о Поле, о тебе мечтал. И, может быть, в песке, в размытой глине, Захлебываясь в собственной крови, Скажу: "Ребята, дайте знать Ирине - У нас сегодня пели соловьи". И полетит письмо из этих мест Туда, в Москву, на Зубовский проезд. Пусть даже так. Потом просохнут слезы, И не со мной, так с кем-нибудь вдвоем У той поджигородовской березы Ты всмотришься в зеленый водоем. Пусть даже так. Потом родятся дети Для подвигов, для песен, для любви. Пусть их разбудят рано на рассвете Томительные наши соловьи. Пусть им навстречу солнце зноем брызнет И облака потянутся гуртом. Я славлю смерть во имя нашей жизни. О мертвых мы поговорим потом. 1942 Михаил Дудин ЕМ

Культ природв

...Я растворился в прозрачной чистоте горного воздуха, все во мне переменилось, пришло внутреннее умиротворение, которое давно, давно меня не посещало. Так происходит со всеми людьми, отдают ли они себе в том отчет или нет. Как только они окажутся в горах, где воздух чист и прозрачен, они начинают легче дышать, они ощущают легкость в теле, ясность в голове. Удовольствия здесь менее пылки, страсти более сдержаны. Размышления принимают характер чего-то возвышенного и величественного. Жан Жак Руссо ЕМ

Ты просишь у меня стихов?

(автор неизвестен)
Ты просишь у меня стихов?
Я не пишу - пощусь я ныне,
Во искупление грехов
Сижу в духовном карантине.

Мой первый грех - разврат: я слаб,
Чуть-чуть, возможно, инфантилен,
Люблю покушать, и на баб
Охочусь по ночам, как филин.

Другой ужасный грех мой - лень.
Люблю, сославшись на усталость,
Валяться дома целый день
И, так сказать, давить на жалость.

Но самый тяжкий - третий грех:
Необоримая гордыня.
Я презираю вся и всех,
Моя душа - моя святыня.

Когда вхожу я в Божий храм -
Темнеют праведников лики,
Клубятся тени по углам, -
Грехи мои весьма велики!

Но я - поэт. Поэт - дитя!
Любуясь на свое творенье,
Господь нас милует, кряхтя,
И шлет сырок - для вдохновенья.

 

Люди боятся именно такого одиночества



В самой крайней поре одиночества
Ты не так одинок еще днем.
Тяжелее всего - это "ночество",
Заключенное в слове самом.
Даже в мыслях затронуть не хочется,
А попробуй-ка - переживи
В одиночку все длинные ночества,
Злые ночи тоски по любви.
Не поется душе, не хохочется.
Одиночество. Ночь. Нелюбим.
А вернее, вся жизнь - это ночество,
Если ты беспросветно один. ©

Иосиф Бродский

"Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.

Дева тешит до известного предела --
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела:
ни объятья невозможны, ни измена!

___

Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.

Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных --
лишь согласное гуденье насекомых.

___

Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он -- деловит, но незаметен.
Умер быстро -- лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.

Рядом с ним -- легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях империю прославил.
Сколько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.

___

Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.

И от Цезаря далЈко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники -- ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.

___

Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела --
все равно что дранку требовать от кровли.

Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я -- не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.

___

Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум, -- или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?

___

Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.

Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.

___

Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.

Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.

___

Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.

Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке -- Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса".

Очень люблю танка. Может и ещё кому понравится.

МИНАМОТО-НО МУНЭЮКИ


Зимняя печаль
В горной деревне.
Травы и даже
Шаги уходящих гостей
Замерзают на глазах.


ОСИКОТИ-НО МИЦУНЭ


Я хризантемы,
Тронутые инеем,
Собрал бы все,
Если бы это было
В моих силах и власти.

МИБУ-НО ТАДАМИНЭ


Моя любовь была,
Как утренняя луна,
Но мы расстались.
Теперь я все сильнее
Ненавижу свет зари.

МИНАМОТО-НО СИГЭЮКИ


Я, как волна, что
Ветер несет на скалы,
Даже краткие
Воспоминания о
Ней разбиваются в пыль.

 

Винсент Ван Гог, Двенадцать подсолнухов, Август 1888.

 

ИЛЬЯ ТЮРИН

 

* * *

Я, августейший.
Это – скорее беда, чем окрик
Лавра с вершины чела, недоступного даже
Собственным мыслям; с той благородной охры,
Что ослепляет хрусталик зеркала, делая влажным
Глаз...

(Из записных книжек, 1996)

... или - чуть-чуть позабытый старый?!

Повторяются числа, которыми ты

Отмечал свою нежность у края листа.

И никак не понять: то ли снятся листы,

То ли снег занимает на кровле места.

Ты стоишь у окна и не можешь никак

Защититься рукою от времени – чтоб,

Поднимаясь от труб и от воротника,

Дым тебя не заметил, и твой полуштоф

Новогодний остался нетронут внутри –

Словно место в минувшем тебе уступя,

И газета, не взятая из-под двери,

Превратилась наутро в привет от тебя, -

Чтоб следы по паркету вели не к окну

И не к выходу, но – как в смятенье, во сне –

Громоздились в тени, оставляя одну

Только пыль на себе – будто память по мне...

  Илья Тюрин, 31.12.1996

Мне чудится счастье, не данное мне,

Когда посторонним пятном на стене
Я вижу богиню и сына ее

И тело теряю свое.

 

Мне кажутся знаки их временных бед

Навечно влитыми в мой собственный свет,

Как будто узла этих лиц тождество

Дало мне мое РОЖДЕСТВО.

 

Здесь два расстоянья меж них сочтены.

Одно - сокращенное взглядом жены,

Второе - Ему в складках мглы золотой

Открылось доступной чертой.

 

И воздух сгустился. И трещины дал

Трагических судеб единый овал,

И мимо две жизни прошли, и года -

Как им и хотелось тогда.

 

И слезы встают за пропавшей спиной,

Минутой терпенья скопляясь за мной.

И в недрах земли, где минуты не жаль,

Со звоном сломалась деталь.

 

  Илья Тюрин, "Рублев", 1997

 

 

Ой, не прыгай ты с восьмого этажа!
Никому ты не докажешь ни шиша.

Не бросайся под машину, ой, постой...
Не опишет это в книжке Лев Толстой.

И таблеточки горстями не глотай...
Не в одной тебе разруха и раздрай.

Миллионы нас, живущих на краю.
Загляни в любую душу. Хоть в мою.

Всё поломано, разбито и в крови...
Территория несдавшейся любви.

Поэт - А.Коковихин.

Худоджник - В.Кирьянов.
ИНФРАзелёная_ФЕЯ