Белле Ахмадулиной (1937-2010 гг.) во вторник могло бы исполниться 75 лет. Родные и друзья поэтессы придут в этот день на ее могилу на Новодевичьем кладбище, где она покоится рядом с Андреем Вознесенским и Виктором Черномырдиным.

"Именно Ахмадулина много лет назад смогла освободить мое сознание и сознания тысяч других людей", - рассказал друг поэтессы, литературный критик Виктор Ерофеев. По его словам, для него было "сказочным удовольствием" читать ее стихи и, особенно, присутствовать на ее выступлениях. "Было такое ощущение, что тебя погружают в чан с водой, потом кипятят ее, и ты выходишь из него новым человеком, - вспоминает Виктор Ерофеев. - У нее была удивительная сила слова".

Белла Ахмадулина была женщиной вне времени и вне пространства, поэтессой со своим стилем, своим голосом и совершенно неподражаемой манерой чтения стихов. Впервые ее стихотворения были опубликованы в 1955 году на страницах журнала "Октябрь". Спустя несколько лет Ахмадулина окончила Литературный институт имени Горького и вскоре выпустила поэтический сборник "Струна", который сразу привлек внимание читателей.

Она никогда не называла себя "поэтессой" - только "поэтом". Ей было дано очень живое и острое чувство слова, на ее поэтических вечерах в Политехническом музее никогда не было свободных мест. Впрочем, Белла Ахатовна собирала и не такие залы: она выступала на стадионах и площадях, и тысячи людей слушали ее, затаив дыхание. За более чем 40 лет творческой деятельности Ахмадулина выпустила десятки книг, которыми зачитывались любители поэзии, напоминает ИТАР-ТАСС.

В последний раз Белла Ахмадулина устраивала большой творческий вечер пять лет назад, когда отмечала 70-летие. "Белла - признанный поэт, однако подлинное значение ее творчества пока не до конца нами понято", - сказала тогда директор Пушкинского музея Ирина Антонова, отметив, что "лицо, фигура и, конечно же, голос Ахмадулиной - сами по себе произведение искусства".

По признанию самой Беллы Ахатовны, для нее самыми важными всегда были "досточтимые читатели". "В последние годы меня занимает лишь один вопрос: я думаю, как отблагодарить своих драгоценных друзей и слушателей, которых я так глубоко и нежно почитаю, за доброту и любовь, столь расточительно подаренные мне", - говорила она.

Белла Ахмадулина была отмечена многими наградами, в числе которых - Государственная премия Российской Федерации и премия президента России в области литературы и искусства, орден "За заслуги перед Отечеством" III степени. Кроме того, она была лауреатом премии "Триумф" и Пушкинской премии, учрежденной Фондом Альфреда Тепфера (Германия).

Я думаю, что мы никогда не дадим народу ничего лучше Писания... Его вкус становится понятным, когда начинаешь читать Писание, потому что в нем находишь всю человеческую жизнь. Религия создала искусство и литературу; все, что было великого в самой глубокой древности, все находится в зависимости от этого религиозного чувства, присущего человеку так же, как и идея красоты вместе с идеей добра... Поэзия Библии особенно доступна для чистого воображения. Мои дети будут читать вместе со мною Библию в подлиннике... Библия - всемирна.

А. С. Пушкин (1799-1837)

Перед смертью Пушкин выразил желание видеть священника.

Когда доктор Спасский спросил, кому он хочет исповедаться в грехах, Пушкин ответил: «Возьмите первого ближайшего священника». Послали за отцом Петром из Конюшенной церкви. Священник был поражен глубоким благоговением, с каким Пушкин исповедовался и приобщался Святых Таинств. «Я стар, мне уже недолго жить, на что мне обманывать, - сказал он княгине Е.Н. Мещерской. - Вы можете мне не поверить, но я скажу, что я самому себе желаю такого конца, какой он имел». Вяземскому отец Петр тоже со слезами на глазах говорил о христианском настроении Пушкина. Данзасу Пушкин сказал: «Хочу умереть христианином».

Страдания Пушкина по временам превосходили меру человеческого терпения, но он переносил их, по свидетельству Вяземского, с «духом бодрости», укрепленный Таинством Тела и Крови Христовых. С этого момента началось его духовное обновление, выразившееся прежде всего в том, что он действительно «хотел умереть христианином», отпустив вину своему убийце. «Требую, чтобы ты не мстил за мою смерть. Прощаю ему и хочу умереть христианином», - сказал он Данзасу.

Утром 28 января, когда ему стало легче, Пушкин приказал позвать жену и детей. «Он на каждого оборачивал глаза, - сообщает Спасский, - клал ему на голову руку, крестил и потом движением руки отсылал от себя». Плетнев, проведший все утро у его постели, был поражен твердостью его духа. «Он так переносил свои страдания, что я, видя смерть перед глазами в первый раз в жизни, находил ее чем-то обыкновенным, нисколько не ужасающим».

Больной находил в себе мужество даже утешать свою подавленную горем жену, искавшую подкрепления только в молитве: «Ну-ну, ничего, слава Богу, все хорошо».

На третий день, 29 января, силы его стали окончательно истощаться, догорал последний елей в сосуде.

«Отходит», - тихо шепнул Даль Арендту. Но мысли Пушкина были светлы... Изредка только полудремотное забытье их затуманивало. Раз он подал руку Далю и проговорил: «Ну, подымай же меня, пойдем; да выше, выше, ну, пойдем».

Душа его уже готова была оставить телесный сосуд и устремлялась ввысь. «Кончена жизнь, - сказал умирающий несколько спустя и повторил еще раз внятно: Жизнь кончена... Дыхание прекращается». И осенив себя крестным знамением, произнес: «Господи Иисусе Христе».

«Я смотрел внимательно, ждал последнего вздоха, но я его не заметил. Тишина, его объявшая, казалась мне успокоением. Все над ним молчали. Минуты через две я спросил: "Что он?" - "Кончилось", - ответил Даль. Так тихо, так спокойно удалилась душа его. Мы долго стояли над ним молча, не шевелясь, не смея нарушить таинства смерти».

Так говорил Жуковский, бывший также свидетелем этой удивительной кончины, в известном письме к отцу Пушкина, изображая ее поистине трогательными и умилительными красками. Он обратил особенное внимание на выражение лица почившего, отразившее на себе происшедшее в нем внутреннее духовное преображение в эти последние часы его пребывания на земле.

«Это не был ни сон, ни покой, не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу, не было тоже выражение поэтическое. Нет, какая-то важная, удивительная мысль на нем разливалась: что-то похожее на видение, какое-то полное, глубоко удовлетворенное знание. Всматриваясь в него, мне все хотелось у него спросить: "Что видишь, друг?"».

Мудрец жизни

Особенно сердцу Пушкина были близки, конечно, наши вдохновенные, проникновенные, православные молитвы, по его собственному признанию, «умилявшие» его душу. Такова особенно великопостная молитва Ефрема Сирина - этого певца покаяния, и величайшая из всех других «Молитва Господня»: ту и другую он воплотил в высоких, вдохновенных стихах. Поэтическое переложение первой мы все изучали с детства. Гораздо менее известна художественная одежда, в какую поэт попытался облечь вторую.

                                                                           Читать далее

Предназначение поэта оказалось выше инстинкта самосохранения

27 декабря 1938 года во время санобработки умер заключенный одиннадцатого барака пересыльного лагеря 3/10 Управления северо-восточных исправительно-трудовых лагерей Мандельштам Осип Эмильевич. Похоронили его без гроба в общей канаве, на глубине чуть больше полуметра. Обстоятельства его смерти и последних дней жизни известны скудно. По рассказам очевидцев, поэт, не найдя в себе силы преодолеть кошмарные условия, и панически боясь смерти, медленно сходил с ума.

Последнее письмо, адресованное брату Александру, было написано ориентировочно 3-4 ноября, в так называемый «день писем», установленный в честь 21-й годовщины Великого Октября. Всем заключенным без права переписи выдали по половинке тетрадного листа и разрешили написать о себе весточку родным. «…Здоровье очень слабое, истощен до крайности, исхудал, неузнаваем почти, но посылать вещи, продукты и деньги не знаю, есть ли смысл. Попробуйте все-таки. Очень мерзну без вещей», - писал Осип Эмильевич. В этом лагере Мандельштам прожил всего 77 дней. В качестве причины его смерти был указан паралич сердца.

Мандельштам изначально превыше всего ставил «радость тихую дышать и жить», однако предназначение поэта оказалось выше инстинкта самосохранения. Его роман с советской властью не заладился еще с октября 1917 года. Осип считал Ленина временщиком, а революцию – переворотом. Признания, данные им в 1934 году на допросе в НКВД, что уже через месяц он поменял своё отношение к революции от резкого негатива к восхищению, вряд ли можно считать искренними. Особенно на фоне его записей от 1928 года, когда Осип Эмильевич написал, что октябрь 1917 года отнял «у меня ощущение личной значимости». В то же время, по словам Ахматовой, с которой поэт был очень дружен, «душа его была полна всем, что совершилось».

К лету 1918 года Осип свыкается с новой властью и даже видит лично для себя положительное зерно. Но террор, будь, то белый или красный, не приемлет, ни в какой мере. К этому времени он уже работает заведующим подотдела художественного развития в ведомстве Луначарского и живет в гостинице «Метрополь». Осип получает весьма приличное советское жалованье и одновременно «оказывает честь» социалисту и оппозиционеру Каннегисеру (будущему убийце председателя Петроградской ЧК Моисея Урицкого) тем, что берет у него деньги. Примечателен этот факт тем, что еврей Каннегисер убивает Урицкого за то, что Урицкий – это «вампир-еврей, каплю за каплей пивший кровь русского народа». Тем самым он пытается восстановить доброе имя русских евреев.

Известно, что Урицкий чувствовал себя вершителем человеческих судеб и хвастался количеством подписанных смертных приговоров. Однако после убийства Урицкого, Осип в личных разговорах осудил Каннегисера, завив, «кто поставил его судьей»?

По иронии судьбы вскоре Мандельштам знакомится с чекистом Блюмкиным, который, как и убитый Урицкий, хвастался тем, что «жизнь людей в моих руках, подпишу бумажку – через два часа нет человеческой жизни». На тайном приеме у Дзержинского Осип рассказывает об этом главному чекисту, но безрезультатно. Позднее ему приходится бежать от преследований Блюмкина из Москвы в Петроград, потом в Харьков и далее, в Крым, где хозяйничала Русская Добровольческая Армия барона Петра Врангеля.

В Крыму Осип гостил у поэта Волошина, но между ними вспыхнула нешуточная ссора. Михаил Волошин обвинил Мандельштама в воровстве книг из его библиотеки. «Мою библиотеку Мандельштам уже давно обкрадывал, в чем сознался: так как в свое время он украл у меня итальянского и французского Данта», - написал Волошин начальнику феодосийского порта Александру Новинском.

Мандельштам не остался в долгу и ответил бывшему другу: «вы толстым слоем духовного жира, простодушно принимаемого многими за утонченную эстетическую культуру, скрываете хамство коктебельского болгарина». Через несколько дней контрразведка Белой Армии арестовала Мандельштама за то, что он якобы был большевистским курьером. Освободили Осипа во много благодаря письму того же Волошина, адресованного начальнику политического розыска Апостолову, в котором «коктебельский болгарин» утверждает, что Мандельштам не страдает политическими убеждениями и не способен на активные действия.

Далее путь Мандельштама лежал в Тифлис и из него в Москву. Но в столице из-за угроз Блюмкина - к этому времени комиссара в Политуправлении, задержаться не удалось. Ему приходится много скитаться. Убогая жизнь раздражала поэта. «Мне хочется жить настоящим домом, - напишет в декабре 1922 года Осип Мандельштам своему брату Евгению, - я уже не молод. Меня утомляет комнатная жизнь».

К этому времени он уже женат на Надежде Хазиной, по общему мнению, девице некрасивой, хоть и не лишенной шарма. Какое-то время Осипу удается издаваться. Так появляется на свет сборник TRISTI. Но с 1923 года всё меняется в худшую сторону, и Мандельштам живет переводами и детскими книжками.

Именно на это время приходится рассвет его творчества. Поэт продолжает писать изумительные и неповторимые стихи. В апреле 1925 года выходит «Шум времени», расхваленный Пастернаком и обруганный Цветаевой. Не без вмешательства Бухарина в майском 1928 года номере журнала «Звезда» состоялась публикация «Египетской марки». Последующие годы были омрачены жесткой критикой поэзии Мандельштама.

Но не в меньшей мере, чем литературная травля, досаждала неустроенность быта. Лишь в 1932 году Мандельштамам выдели крохотную комнатку, да Бухарин, искренне симпатизирующий поэту, выхлопотал для Осипа персональную пенсию в 200 рублей.

В ноябре 1933 года Осип Мандельштам написал эпиграмму на «кремлевского горца» Сталина - «мы живем, под собою не чуя страны». Среди тех,кому посчастливилось услышать «Его толстые пальцы, как черви, жирны, и слова, как пудовые гири, верны…», был и Борис Пастернак. Выслушав стихотворение, Пастернак возмутился: «То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, которого я не одобряю».

8 января 1934 года умирает Андрей Белый. Страшным предзнаменованием многим присутствующим на похоронах показалось случайное падение крышки гроба на Мандельштама, который чуть позже сказал: «я к смерти готов». В апреле 1934 года Осип совершил еще один самоубийственный поступок: он публично дал пощечину красному графу Алексею Толстому, что получило широкую огласку. Пару недель спустя Президиум Ленинградского оргкомитета съезда союза писателей резко и недвусмысленно осудил «истерическую выходку человека, в котором до сих пор еще живы традиции худшей части дореволюционной писательской среды». А еще через три недели, точнее, в ночь на 14 мая, Осип Мандельштам был арестован и помещен в Лубянку.

Следствие вел болгарский иммигрант, оперуполномоченный 4–го отделения СПО ОГПУ Николай Шиваров. Осип Мандельштам сразу же сознался в авторстве крамольной эпиграммы и перечисли всех, кому читал стихотворение: А. Мандельштам, Е. Хазина, Э. Герштейн, А. Ахматова, Л. Гумилев, Д. Бродский, Б. Кузина, М. Петрова и В, Нарбут. При этом имя Пастернака не назвал. Позднее трое из этого списка – Нарбут, Гумилев и Кузин – были арестованы.

Тюремное заключение далось очень тяжело поэту. По словам самого Осипа, в Лубянке он испытывал всепоглощающий страх и, не стесняясь, поведал жене, как бился в припадке не в силах прийти к душевному равновесию, и даже пытался вскрыть себе вены. На что Шиваров заявил, что «страх полезен поэту». Шиваров, кстати, позже был арестован и покончил жизнь самоубийством.

То, как стремительно развивались события, говорит о том, что Мандельштам был давно «на карандаше» НКВД, но в их распоряжении была первая версия. Та самая, прочитанная им Пастернаку, который, выслушав и осудив её, поинтересовался, кто еще слышал эпиграмму. На тот момент в «сброд тонкошеих вождей» был посвящен только он, Пастернак, и еще одна женщина, вероятно, жена поэта.

Почему о Блоке думать и писать интересно? Личность Блока такова, что хочется заново раскрыть его когда-то пылко любимые, а потом надолго разлюбленные стихи. 

Блок меня заново собой заинтересовал, когда я наткнулась на его статью «Дневник женщины, которую никто не любил». Это документальная история о том, как к нему, прославленному поэту, пришла женщина. «Крошечного роста, пожилая, грязно одетая, дурно пахнущая. На смуглом и неумытом лице заметны только глаза, которые теперь совершенно разучились смеяться». Иными словами, к Блоку пришла, как мы сейчас сказали бы, бомжиха, и он ввёл её в дом, говорил с ней и оставил у себя на столе её тетрадки, которые «неприятно торчали из-под книг своими грязными клеёнками». А потом он читал эту её «написанную в разных местах разными чернилами исчирканную чьим-то карандашом и захватанную пальцами ужасную повесть». И написал он об этом не ради аплодисментов своему человеколюбию, а ради другого. Вот, возможно, главная цитата из статьи: «Мы часто думаем, что достигли очень многого; а между тем многим из тех, кто думает так, свойственно непреодолимое чувство отвращения к конченому человеку, которое вошло в плоть и кровь, одно из многих чувств, сообщающих современной жизни скучный, серый, уродливый налёт; одна из бесчисленных, почти незаметных для присмотревшегося глаза язв, которые лечатся железом и огнём революций».

Интересно, что Блок не укладывается в то, что можно сказать о нём наряду с другими.

Он, разумеется, «символист», и символы его далеки от членораздельности и прозрачной ясности, но он осуждает и называет упадком то, что «иные или намеренно, или просто по отсутствию соответствующих талантов затемняют смысл своих произведений, от этого произведение теряет характер произведения искусства и в лучшем случае становится тёмной формулой». Или другая цитата: «О модернистах я боюсь, что у них нет стержня, а только - талантливые завитки вокруг пустоты».

Он певец Прекрасной Дамы и Незнакомки, но он же пишет молодой поэтессе: «Существует некая „астральная мода" на шлейфы, на перчатки, пахнущие духами, на пустое очарование».

Он мог написать в стихах: «Я послал тебе чёрную розу в бокале золотого, как небо, аи» - и отметить в записной книжке, что «у поэтов русских очень часто встречается цыганское кокетство».

Он считал своими предшественниками не только Соловьёва, но и Тютчева, и Фета, но как он разительно на них не похож!

Он заблуждался, принимая революцию, но совсем не так, как Маяковский.

Может быть, стоит пойти именно путём сравнений, чтобы из этих вот самых отличий, будем надеяться, появились очертания того Блока, который так удивительно, так завораживающе действует на читателей?

Начнём с Фета. Он бывает традиционен, когда пишет: «Солнце тёплое ходит высоко // И душистого ландыша ждёт». Но он, пожалуй, первый стал воспроизводить состояние души, а не просто приглашать порадоваться написанному им пейзажу:

Это утро, радость эта,
Эта мощь и дня и света,
Этот синий свод,
Этот крик и вереницы,
Эти стаи, эти птицы,
Этот говор вод...

Так начинается стихотворение Фета, последняя строчка которого: «Это всё - весна». Это стихотворение не о весне, а о том восторге взахлёб, которое можно весной испытать. Так же, как «Я пришёл к тебе с приветом // Рассказать, что солнце встало», - не о солнце, не о лесе, а о головокружительном счастье молодости, творческих сил, весны и взаимного чувства.

Но всё вышеизложенное оставляет Фета в «золотом веке» русской поэзии, а Блоку важно то, когда от описания понятного чувства Фет переходит к тому, что не имеет выражения в слове.

Я долго стоял неподвижно,
В далёкие звёзды вглядясь, -
Меж теми звездами и мною
Какая-то связь родилась.
Я думал... не помню, что думал;
Я слушал таинственный хор,
И звёзды тихонько дрожали,
И звёзды люблю я с тех пор.

По словам Блока, Фет «покинул родимые пределы и двинулся „в даль туманно-голубую"».

А почему Блок так радуется этому движению Фета, тогда как он вроде бы противник «тёмных формул»? Думается, потому, что Фет ищет выражения реально существующему и высокому чувству, а не нагнетает таинственность ради игры в таинственность.

Толстой в письме Фету писал о стихотворении «В дымке невидимке»: «Стихотворение ваше крошечное прекрасно. Это новое, никогда не уловленное прежде чувство боли от красоты выражено прелестно».

Толстой заметил у Фета чувство «боли от красоты», потому что сам выразил его в прозе. Когда влюблённый князь Андрей слушал пение Наташи, «он был счастлив, и ему вместе с тем было грустно. Ему решительно не о чем было плакать, но он готов был плакать. О чём? Главное, о чём ему хотелось плакать, была вдруг живо осознанная им страшная противоположность между чем-то бесконечно великим и неопределимым, бывшем в нём, и чем-то узким и телесным, чем был он сам и даже была она. Эта противоположность томила и радовала его во время её пения».

Всё это рассказы о невыразимом, но никак не игра в таинственность.

                                                                           Читать далее

Когда наскучат ей лукавые новеллы
И надоест лежать в плетеных гамаках,
Она приходит в порт смотреть, как каравеллы
Плывут из смутных стран на зыбких парусах.

Шуршит широкий плащ из золотистой ткани;
Едва хрустит песок под красным каблучком,
И маленький индус в лазоревом тюрбане 
Несет тяжелый шлейф, расшитый серебром.

Она одна идет к заброшенному молу,
Где плещут паруса алжирских бригантин,
Когда в закатный час танцуют фарандолу,
И флейта дребезжит, и стонет тамбурин.

От палуб кораблей так смутно тянет дегтем,
Так тихо шелестят расшитые шелка.
Но ей смешней всего слегка коснуться локтем
Закинувшего сеть мулата-рыбака...

А дома ждут ее хрустальные беседки,
Амур из мрамора, глядящийся в фонтан,
И красный попугай, висящий в медной клетке,
И стая маленьких безхвостых обезьян.

И звонко дребезжат зеленые цикады                                                                           
В прозрачных венчиках фарфоровых цветов,
И никнут дальних гор жемчужные громады
В беретах голубых пушистых облаков,

Когда ж проснется ночь над мраморным балконом
И крикнет козодой, крылами трепеща,
Она одна идет к заброшенным колоннам,
Окутанным дождем зеленого плюща...

В аллее голубой, где в серебре тумана
Прозрачен чайных роз тягучий аромат,
Склонившись, ждет ее у синего фонтана
С виолой под плащом смеющийся мулат.

Он будет целовать пугливую креолку,
Когда поют цветы и плачет тишина...
А в облаках, скользя по голубому шелку
Краями острыми едва шуршит луна.
1915

http://poem.com.ua/bagrickiiy/kreolka.html

В названии статьи - строка из стихотворения Анны Ахматовой. Тончайший лирик предстает в воспоминаниях ее современницы как трагический поэт, что связано с ее восприятием Революции и Гражданской войны, а эпоха до ныне воспринимается многими чуть ли не как идиллия сказочных времен с царями освободителями и даже святыми.

Но эпоха рубежа столетий была воистину трагической эпохой.

* * *
Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы - дети страшных лет России -
Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!
Безумья ль в вас, надежды ль весть?
От дней войны, от дней свободы -
Кровавый отсвет в лицах есть.

Есть немота - то гул набата
Заставил заградить уста.
В сердцах, восторженных когда-то,
Есть роковая пустота.

И пусть над нашим смертным ложем
Взовьется с криком воронье, -
Те, кто достойней, боже, боже,
Да узрят царствие твое!
8 сентября 1914

«От дней войны, от дней свободы...» - это о Русско-японской войне и событиях первой русской революции. Первая мировая война только-только началась, с какими-то ожиданиями перемен, как после грозы и дождя, но вскоре пелена темных туч и туманов над болотами опустится на Европу.

В нынешних условиях, в том состоянии, в каком пребывает Россия, при имени Блока, встают те же вопросы, какие он поставил в статье «Интеллигенция и революция» с датой «9 января 1918». Отрицание Октябрьской революции и всяческая клевета на нее, что стало государственной идеологией РФ, отбросили ее за сто лет, вычеркнув из истории Российского государства почти весь XX век, когда оно в муках и высоких порывах определяло ход мировой истории и развитие человеческой цивилизации и культуры.

И мы снова слышим те же крики и стенания, как сегодня.

«Россия гибнет», «России больше нет», «вечная память России» - слышу я вокруг себя, - писал Блок. - Но передо мной - Россия: та, которую видели в устрашающих и пророческих снах наши великие писатели; тот Петербург, который видел Достоевский; та Россия, которую Гоголь назвал несущейся тройкой».

«России суждено пережить муки, унижения, разделения; но она выйдет из этих унижений новой и - по-новому - великой».

Оглядываясь во вчерашний день, Блок писал: «Распутин - всё, Распутин - всюду; Азефы разоблаченные и неразоблаченные; и, наконец, годы европейской бойни; казалось минуту, что она очистит воздух; казалось нам, людям чрезмерно впечатлительным; на самом деле она оказалась достойным венцом той лжи, грязи и мерзости, в которых купалась наша родина».

«Европа сошла с ума: цвет человечества, цвет интеллигенции сидит годами в болоте, сидит с убеждением (не символ ли это?) на узенькой тысячеверстной полосе, которая называется «фронт».

«Поток предчувствий, прошумевший над иными из нас между двух революций, также ослабел, заглох, ушел где-то в землю. Думаю, не я один испытывал чувство болезни и тоски в годы 1909 - 1916. Теперь, когда весь европейский воздух изменен русской революцией, начавшейся «бескровной идиллией» февральских дней и растущей безостановочно и грозно, кажется иногда, будто и не было тех недавних, таких древних и далеких годов; а поток, ушедший в землю, протекающий бесшумно в глубине и тьме, - вот он опять шумит; и в шуме его - новая музыка».

«Мы, русские, переживаем эпоху, имеющую не много равных себе по величию. Вспоминаются слова Тютчева:

Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые,
Его призвали всеблагие,
Как собеседника на пир,
Он их высоких зрелищ зритель

«Что задумано?

                                                                 Читать далее