Всё, что можно было посеять мудрого, было посеяно древними мудрецами.
Всё, что из посеянного можно было вырастить умного,
уже было выращено философами Возрождения.
Всё, что из выращенного можно было собрать веселого,
уже было собрано писателями-классиками.
А теперь настал наш черед, и мы приняли весь собранный
урожай, чтобы старательно молоть из него чушь.

          
"...Подарю в хорошие добрые руки: Огонь голландской печки. Радость, неподдельную, всепоглощающую моей собаки и махание хвостом.
Смех детворы.
Аромат мандаринов.
Шорох-шелест-шепот карпатских сосен.
Дверь белую в комнату, где елка, подарки и все-все-все!
Благоухание хороших стихов и хорошей прозы.
Скрип снега под валеночками годовалого маль-чика.
Голубой дымок из трубы над гуцульской хатой.
Хрустящий голос Данелия.
Тишину и свет каплычки в горах.
Плач Дракона из Перкалаба.
Ди-и-инь моего ониксового колокольчика, неж¬ный, тихий и чистый динь.
Тайны гуцульской окарины.
Джаз! Джаз! Джаз! Вот это конкретно: «Па-ра-па пэ -э-эу».
Печаль, которая светла..."

            МАРИАННА  ГОНЧАРОВА "ЧЕРНАЯ КОШКА В ОРАНЖЕВЫХ ЛИСТЬЯХ"

Поэзию перевести невозможно, потому что гениальное стихотворение – всегда мантра, и сочетание звуков там значит не меньше, чем смысл. Можно написать гениальное стихотворение на тему стихотворения иноязычного поэта – но для этого переводчик сам должен быть гениальным поэтом. Самуил Маршак блестяще перевел Шекспира и Бернса, но, я думаю, дело в том, что Маршак сам был  прекрасным поэтом. Просто его поэтическое дарование было особенного свойства – питалось другими стихами. Это нам только кажется, что мы читаем Бернса, когда декламируем:

«И какая нам забота,
Если у межи
Целовался с кем-то кто-то
Вечером во ржи…».

На самом деле это стихи Самуила Маршака.

С прозой проще, она переводима – но не всякая. Бывает и мантрическая проза, вроде Булгакова, Платонова или Гоголя. Вот почему иностранцам очарование этих авторов не очень понятно. Бокал остался, а вино вытекло.

"...особой роскошью запахов отличались сады и парки южных усадеб. Глицинии и чайные розы  обвивают колонны веранды, где по утрам пьют кофе, ароматные персики можно рвать, не выходя в сад. Пахнет жимолостью и левкоями. В саду цветет жасмин и «отдающая лимоном» магнолия.  Белую дачу окружают разноцветные гвоздики с «солнечным» ароматом, а вокруг беседки растет   белый табак: у него «мускусный и в то же время свежий» запах. Идет 1915 год, и пока еще  беззаботная жизнь расцвечена богатством ароматов".

   "АРОМАТЫ И  ЗАПАХИ  В  КУЛЬТУРЕ".  Т.2. СОСТАВИТЕЛЬ  О. Б.  ВАЙНШТЕЙН

Ясный и холодный день поздней осени, еду ровной рысцой по большой дороге. Блеск низкого солнца и пустых полей, осеннее безмолвное ожидание чего-то. Но вот вдали, за мной, слышен треск колес. Прислушиваюсь - треск мелкий, быстрый, треск беговых дорожек. Оборачиваюсь - кто-то нагоняет. Этот кто-то все ближе, ближе - уже хорошо видна его во весь дух летящая лошадь, затем он сам, то и дело выглядывающий из-за нее и покрывающий ее то кнутом, то вожжами... Что такое? А он уж вот он, настигает - сквозь треск слышно мощное лошадиное дыхание, слышен отчаянный крик: «Барин, сторонись!» В страхе и недоуменье виляю с дороги - и тотчас же мимо мелькает сперва чудесная, гнедая кобыла, ее глаз, ноздря, новые вожжи сургучного цвета, новая блестящая сбруя, взмыленная под хвостом на ляжках, потом сам седок - чернобородый красавец мужик, совершенно шальной от скачки и какого-то бессмысленного, на все готового исступленья. Он бешено кидает на меня, пролетая, свой яростный взгляд, поражает свежей красной пастью и смолью красивой молодой бороды, новым картузом, желтой шелковой рубахой под распахнувшейся черной поддевкой - узнаю: богатый, хозяйственный мельник из-под Ливен - и как ветер летит дальше. А пролетев с версту, сразу соскакивает с дрожек. Тут уж я гоню к нему и, приближаясь, вижу: лошадь стоит на дороге и тяжко носит боками, сургучные вожжи висят по оглоблям, а сам седок лежит на дороге возле, лицом книзу, раскинув полы поддевки.

- Барин! - дико кричит он в землю. - Барин! 

И отчаянно взмахивает руками:

- Ах, грустно-о! Ах, улетели журавли, барин!

И, мотая головой, захлебывается пьяными слезами.

1930

 "Журавли"

                   * * * 

Сквозь пламень строк душа пропущена.
Ну, а царей-то помним много ли?
Из Александров — только Пушкина,
Из Николаев — только Гоголя.

"Эта пара танцует вместе впервые в жизни, но женщине в чёрном таинственным образом удается следовать за музыкой и партнёром. Она кружится в объятиях танцора, склоняется из стороны в сторону с неизменным достоинством и грацией. Партнер ведёт её учтиво и осторожно. Когда-то эта дама была настоящей красавицей, она и сейчас необыкновенно хороша собой. Её привлекательность кроется в манере двигаться, выразительной и женственной, в каждом плавном, уверенном, волнующем движении. Её танец — вызов без тени вульгарности, красота, которой не нужно кричать, чтобы заявить о себе. Я настоящая сеньора, говорит она в каждом движении. И настоящая женщина.
Едва смолкает музыка, раздаются аплодисменты. Черноволосый танцор с дерзкой улыбкой отводит даму за столик и, склонившись, целует её руку. Сеньора молча улыбается, не глядя ни на кого из нас. А мы не силах отвести от неё взгляд. Любой из нас продал бы душу за то, чтобы в свои пятьдесят с лишним танцевать танго с таким мастерством и достоинством. Храня древнее и мудрое молчание, тайну вечной женственности. Тайну, которую мужчины никогда не смогут разгадать".

Артуро Перес-Реверте "Танго" (перевод с испанского Екатерины Матерновской)

ЛЕОНИД  ЕНГИБАРОВ

Как одиноко фонарю ночью на улице. Как далеко ему до другого такого же фонарика, на той же улице. Уже холодно, и в городе ноябрь.
Подойди к желтому лучику, согрей его, прислонившись плечом - ему будет не так одиноко.
Помоги фонарю на пустой улице ночью. Ты думаешь, это легко - всю ночь стоять одному, покачивать  желтый блик на талом снегу и замирать от страха, как бы ветер не оборвал провода-нервы? Не бойся!