"Никто из Ниоткуда"



_
История появления этого сценария такова: осенью 1989 г. произошел очередной - и, как позднее стало ясно, - окончательный разрыв между Славой и Димой. В это время работа над фильмом "Человек Без Имени" уже вот-вот должна была стартовать. Сама идея фильма возникла где-то за год до этого, очевидно, в Диминой голове, поскольку именно Дима в ту пору активно флиртовал с кинематографом. После роспуска группы в ноябре 1988-го Славу нужно было чем-то срочно занять, чтобы извлечь из пучин депрессии, отсюда - кинокартина.
Первоначальный сценарий был написан женой Димы, Аленой Аникиной, по мотивам песен, которые Слава писал на даче под Быково той зимой. К лету определились с режиссером: им стал Виктор Титов - автор таких известных фильмов, как "Здравствуйте, я - ваша тетя!" и "Жизнь Клима Самгина" и фигура, с моей точки зрения, более чем случайная в мире "Наутилуса", хотя бы в силу принадлежности к совсем иному поколению, но мужик хороший. Коньяк пил блестяще, в этом с ним никто не мог сравниться, да и "Тетка Чарлея" - фильма что надо. "Донна Роза, я - простой солдат…" и т.д. и т.п. В качестве пробы сняли тот самый странный клип на песню "Боксер", который, вероятно, некоторым даже удалось увидеть. И который ныне канул в Лету, как и большая часть видеоматериалов 80-ых, связанных с "Нау".
Итак, Алена написала сценарий (его полный текст был опубликован, в частности, на вкладке альбома "Человек Без Имени", изданном "Даной"), Титов взялся снимать. Стали искать деньги, и, пока они искались - записывать песни для саундтрека. К осени саундтрек был закончен (записывал его состав, который позже стал "Нау" образца начала 90-ых, за исключением дэдэтэшного барабанщика Игоря Доценко, место которого занял позже Джавад), но тут произошел тот самый раскол. Дима, хлопнув дверью, прихватил с собой ленты с саундтреком и (в лице супруги) авторские права на сценарий. Поскольку размах конфликта был таков, что о поисках компромисса не могло быть и речи, встал вопрос о новом сценарии. Вспомнили обо мне: я говорю "вспомнили" потому, что все время Диминого правления я был в опале - тексты я, по глубокому Диминому убеждению, должен был посылать ему, Диме, чуть ли не по почте, а всякое общение между Славой и внешним миром шло примерно так, как выглядят свидания в пересылочной тюрьме - в присутствии надзирателя.
Сценариев, разумеется, я ни разу до этого не писал, и поэтому кинулся за подмогой в лице моего старинного приятеля, сценариста и драматурга Лени Порохни. Вместе с ним мы и соорудили за февраль 1990-го в полуконспиративных условиях Дома Творчества в Репино под Питером текст, который предлагается сейчас вашему вниманию.
Текст, надо сказать, с размахом и претензией - подсчитывая сейчас количество кораблей, самолетов, остров и кроликов, которые должны были пострадать при съемках фильма, я улыбаюсь - их вполне хватило бы на бюджет очередной части бондианы. Но мы почему-то в той безумной атмосфере начала 90-ых рассчитывали такие деньги где-то найти, и - чем черт не шутит? - может быть и нашли. Но Титову сценарий не понравился, просто не мог он ему понравиться (впрочем, не нравился ему и предыдущий Аникинский). Виктору Абросимовичу, человеку, как и положено кинорежиссеру, глубоко конъюнктурному, хотелось чего-то вроде "Взломщика", "Иглы", "Ассы" - про молодежь (с ударением на первом слоге) и всяких неформалов.
Мы разругались. Титов ушел. Слава радостно воспользовался подвернувшейся возможностью, чтобы отказаться от фильма вообще. Ибо не любил и не любит сниматься, давать интервью и вообще заниматься всеми такими видами художественного досуга. От всей затеи остался один сценарий, да песни, через много лет изданные в виде альбома. Сценарий же я нашел совсем недавно в бумагах у одного человека из рок-клубовской тусовки. (Носившая его на себе в виде лексиконовского файла дискетка на 256 к от "Оливетти" - моего первого компьютера - многотонного лаптопа с 10мБ винтом и 86-ым "Интелем" куда-то давно пропала.) Не знаю, представляет ли из себя эта работа что-нибудь с точки зрения кино - не компетентен. А вот самому мне читать этот текст было крайне интересно. Ибо по отношению к нашим Судьбам - моей и Славиной - я обнаружил в тексте столько предвидений, что аж жутко стало. Впрочем, все это - невидимые миру слезы. Прочитайте лучше, может, найдете в этом неснятом кино что-то совсем другое, интересное для вас - я буду рад.
19 Июля 2000 г.
Илья Кормильцев.

Ночь, пассажирский лайнер посреди океана. Окна кают темны, только сигнальные служебные огни мерцают от земли до самого неба. В тишине движется грузное корабель-ное тело над черной водой.
Отворилась дверь, и на палубу, на узкую дорожку вышел человек. Оглянулся, звучно икнул, сам этому звуку испугавшись, и неуверенной походкой двинулся вперед. Впереди, однако, хода не было. Человек двинулся обратно, но опять далеко не ушел, на-поролся на загородку. Тогда он встал, удивленно озираясь в поисках выхода. Никакого выхода не было, вместо него было маленькое оконце, за которым сидел малаец в морской форме и с таким лицом, что смотреть на него не хотелось.
Чтобы не видеть малайца он поднял глаза к небу и, завороженный, застыл. Там, высоко над линией горизонта, висела невиданная звезда. Из яркого ее центра исходило несколько ослепительных зеленых лучей, медленно кружащихся вокруг невидимой оси...
— Вот это да... — прошептал он и, словно повинуясь гипнотическому приказу, по-шел на небесный маяк. Незаметно для себя он ступил на приваленные к борту сходни, на путь, ведущий в пустоту.
Залопотал, запричитал из своего окошечка малаец, на что человек отозвался со-вершенно бессмысленным, механическим бормотанием. Изумленный малаец видел, как шагнул в пустоту и скрылся за бортом новый очарованный странник. Малаец с озадачен-ным лицом подошел к месту исчезновения и уставился вниз. А над затылком малайца го-рела удивительная звезда.
Ни малаец, ни пьяный человек не заметили того, что все это время за ними с верх-ней палубы следили удивительные глаза на странном лице. Когда все было кончено, обладатель этих странных глаз тихо захихикал, удовлетворенный, повернулся и растворился в тропической темноте.
А звезда продолжала гореть, но уже не на небосводе, а на многочисленных экранах в бункере, набитом аппаратурой и военными, которые на эти экраны смотрели. Один из них быстро печатал что-то на телетайпе.
На верхнем этаже некоего небоскреба другой телетайп строчил сообщение. Слу-жащий вырвал бумагу из аппарата, бросился бежать по длинному коридору...
Удивительная звезда надвигалась, росла, но уже не на тропическом небе, а на цвет-ной фотографии, которую рассматривали двое мужчин явно военной породы, но в штат-ском...
— Итак, объект подает сигналы через равные промежутки времени, — сказал пер-вый...
— В Маунт-Пал омаре это объясняют отражением земного радиоизлучения от кристаллической поверхности обычного астероида.
— Ты веришь профессорам астрономии?
Второй из военных скептически ухмыльнулся. Телетайп скептически достучал свое сообщение.
— Посмотри...
— Это от криптографов.
— Что, есть какой-нибудь смысл?
— Есть, и еще какой!
Первый дочитал телетайпограмму, молча положил ее в папочку и после минутного молчания сухо произнес:
— Это придется засекретить по высшей форме.
_________________________________________________________________________________________________________________

НИКТО ИЗ НЕОТКУДА
Песчаный пляж, облизанный прибоем. Могучая волна выбросила на песок челове-ка, того самого, который упал за борт. Он с трудом поднялся на ноги, обернулся и увидел надвигающуюся за спиной очередную волну. Задыхаясь, рванулся прочь от нее. Наконец добежав до линии прибоя, сорвал с себя отяжелевшую от воды одежду, и только тут ему удалось посмотреть, куда
же его занесло. Перед ним лежал остров. Остров настолько маленький, что его це-ликом можно было окинуть одним взглядом. В центре его, на пригорке, среди небогатой, обтрепанной штормами растительности, виднелась плоская крыша, ощетинившаяся странными антеннами.
Человек наклонился, поднял с земли свою мокрую одежду. Рядом в песке что-то блеснуло. Он подобрал этот предмет, в руке его лежал ключ. Повертел его перед носом, но не выбросил. Сгреб под мышку одежду и побрел к дому, оставляя на песке босые сле-ды.
Он стоял пред низкой бронированной дверью, рядом с которой нелепо торчала из стены кнопка обыкновенного квартирного звонка. Человека такая картинка несколько озадачила, он даже ключ на пальце вертеть перестал, завороженно потянул руку, нажал на кнопку. Ни единого звука в ответ не последовало. Подергал дверь, медленно прошелся вдоль стены, попрыгал перед чем-то непрозрачным, хоть и напоминающим окно...
Толку от всего этого не было. Он стоял перед закрытой дверью и думал, вертя ключ на пальце, пока не сообразил, что в руках-то ключ!
Замок свободно впустил в себя тонкую металлическую пластинку и мягко щелкнул.
Он стоял перед черным проемом, за которым зияла тьма кромешная, и не знал, что делать. Войти не решался. Но и уходить было некуда.
В этот момент у него из-под ног раздался какой-то шорох. Он вздрогнул, посмот-рел вниз. Рядом совершенно спокойно сидел кролик, серый. Сидел и боялся. Кролик смотрел в темноту.
Посмотрел и мягким движением продвинулся к двери. Человек почему-то этого движения испугался. Не хотелось ему, что бы ушел такой милый кролик в черную дыру. Стараясь не испугать зверька, он зачем-то сложил пальцы щепоткой и сказал:
— Кис-кис.
Кролик совершил еще одно движение, человек хотел его предостеречь, не пустить; кролик прыгнул вперед, человек автоматически рванулся следом, оба одновременно скрылись в темноте, из которой тут же донесся шум упавшего тела...
Темный коридор загромождали невнятные и оттого угрожающие тени. Что-то вста-вало под потолок угрюмыми колоннами, что-то торчало над головой нависшими дубина-ми, но что именно, разобрать невозможно.
Человек лежал, прижавшись щекой к полу, и смотрел вперед. Там, беззаботно по-водя ушами, на которых играли неприятные красные блики, сидел кролик. Сидел, будто поджидал приотставшего товарища по вторжению. Кролик посидел и мягко двинулся вперед. И тут же кровавый свет невидимой лампы упал на него, человек рванулся к зверьку, но тот прыгнул в темноту. Теперь человек был освещен откуда-то снизу. Там горела зарешеченная лампа аварийного освещения.
Посреди довольно просторного зала, загроможденного непонятно чем, стоял чело-век и смотрел на кролика, а кролик стоял у стенки, над головой у него горела маленькая лампочка, на которой значилось: POWER.
Теперь он уже не сомневался — кнопку надо было нажать.
И все равно испугался, когда яркий электрический свет залил и его самого, и кро-лика, и просторную комнату, беспорядочно заставленную чем попало. Наваленными друг на друга упаковками баночного пива, обступившими со всех сторон роскошную широченную кровать; возвышавшимися вдоль стены оружейными пирамидами, уставленными самым разнообразным стрелковым оружием, среди которого нелепо торчал огромный холодильник, а у противоположной стены все пространство занимала какая-то аппаратура.
Большой современный пульт.
И посреди всего этого стоял он с кроликом на руках.
Сами собой с мягким щелчком ожили огни пульта, завертелись бобины на большом магнитофоне, и комната наполнилась сперва завыванием и многоязыким гомоном эфира, а вслед за тем неприятным, неживым, пульсирующим электронным булькотеньем.
Оно смолкло так же внезапно, как началось, а он так и стоял, только крепче прижал к себе кролика.

____________________________________________________________________________________________________
Пентагон. Совещание Комитета начальников штабов
Десяток поджарых генералов, каждый из которых отдаленно напоминал Ронни Рейгана или кого-то в этом роде.
Человек, сидевший во главе собрания четырехзвездочных, снял очки в золотой оп-раве, погладил ладонью тонкие листки бумаг, лежавшие перед ним на столе, и заговорил:
— Господа, то, что я хочу вам сообщить, может показаться сценарием для Спил-берга, но речь пойдет об абсолютно проверенных фактах.
Некоторое время назад Маунт-Паломар зарегистрировало новое небесное тело. Обычный астероид на первый взгляд, однако, трое суток назад удалось принять его ра-диосигнал. Ученым хватило ума сообщить нам и не делать из этого сенсации, хотя они и продолжают считать тело естественным образованием, а сигнал — отраженным. Нам, ка-жется, удалось дешифровать этот сигнал, хотя полной уверенности нет, поскольку резуль-тат необычен. Настолько необычен, что отдел специальной информации не счел возмож-ным сообщить его даже мне... Примерно в то же время был зафиксирован аналогичный сигнал явно земного происхождения, отразившийся от луны. Можно предположить, что это была направленная передача в космос, поскольку запеленговать ее не удалось. Харак-тер сигнала напоминает радиомаяк. Он был то ли ретранслирован, то ли отражен объек-том. Точно установить не удалось, но ни один из вариантов мы не исключаем. Мы попы-тались узнать, что известно об этом нашим новым друзьям, но ответом было молчание. Так что не будем исключать и этой возможности.
— Район передачи установлен? — спросил другой четырехзвездочный.
— С точностью до пятисот миль. Рядом есть наши корабли, но использование их нежелательно, поскольку привлечет излишнее внимание. Если это невинные игры наших московских друзей, мы и так о них узнаем. А в случае скандала госдеп постарается вы-жать из нас апельсиновый сок себе на завтрак. Есть предположение осуществить индиви-дуальную акцию. Десяток атоллов вполне под силу одному человеку.
Председатель посмотрел на одного из генералов.
— Займитесь этим.

Москва. Площадь Дзержинского
В просторном светлом кабинете сидели в мягких креслах двое уже не молодых, но прекрасно сохранивших форму мужчин, над их головами, осеняя собой происходящее, висел портрет Дзержинского.
Старший говорил мягко, негромко:
— Объект, как тогда и принято было, строился на века, но после неблагоприятных для нас перемен в этой стране пришлось его оставить. К сожалению, полностью демонти-ровать его не удалось. Но функционировать он ни в коем случае не должен...
— Не должен, — сказал тот, который помладше, — но функционирует?!
— Вот это вам и предстоит выяснить. И по возможности аккуратнее, сейчас нам не следует привлекать излишнее внимание янки, а их поведение в этом районе и так настораживает. Трудно объяснить, почему они настолько внезапно отвели оттуда корабли. Итак, необходима информация. Вы этим и займитесь.
Со стены благосклонно взирал Дзержинский.
Младший из говоривших быстрым, спортивным шагом прошел по коридору, затем через маленькую приемную, бросив на ходу помощнику:
— Белова ко мне.
И скрылся в кабинете. Дверь за ним мягко затворилась и тут же открылась вновь.
Перед начальником стоял высокий, стройный молодой человек с приятным, открытым лицом...
— Задание очень серьезное...
— Ты крепкий парень, — говорил статный американский полковник с сединой в волосах. — И ты не подведешь.
Напротив стоял высокий, крепкий лейтенант американской армии. С приятным, открытым лицом.
— Иди, лейтенант Белью, — сказал полковник. — И будь осторожен, сынок.
Лейтенант Белью пошел по улице какого-нибудь там Нью-Йорка.
А лейтенант Белов — по московским улицам.
Но, скорее всего, они оба шли по улицам одного и того же бескрайнего города, на-селенного людьми.
Потоки людей несли их все дальше и дальше. К далеким берегам и опасным тру-дам.
Летели в самые разные стороны самые разные самолеты...
Мчались неведомо куда автомобили всех стран по улицам этих всех же стран.
Проставлялись цветастые печати в бесчисленных документах.
Играли на улице мальчишки в футбол.
Шли по улице девушки.
Растили рис мирные китайцы.
Стреляли из автоматов воинственные арабы.
Спал под своим родным кустом бушмен.
В белой рубашке и потертых джинсах отплыл от причала Белов.
Целовал горячо свою девушку Белью, а затем уходил уверенной походкой по залу аэропорта...
Пролетел низко над землей военный вертолет, разметывая струями цветастые тряп-ки восточного базара.
Жил своей горячей, труднопереносимой но — увы! — единственной жизнью весь огромный, страшноватый и сентиментальный мир людей.
И звучала песня о людях.
Я боюсь младенцев и мертвецов
Я ощупываю пальцами свое лицо
И внутри у меня холодеет от жути
Неужели я такой же, как все эти люди?
Люди, которые живут подо мной
Люди, которые живут надо мной
Люди, которые храпят за стеной
Люди, которые лежат под землей

Я отдал бы немало
За пару крыльев
Я отдал бы немало за третий глаз
За руку, на которой
Четырнадцать пальцев
Мне нужен для дыхания другой газ
У них соленые слезы и резкий смех
Им никогда и ничего не хватает на всех
Они любят свои лица в свежих газетах,
Но на следующий день газеты тонут в клозетах
Люди, которые рожают детей
Люди, которые страдают от боли
Люди, которые стреляют в людей
Но не могут при этом есть пищу без соли
Музыка звучала достаточно громко, но к ней дополнительно примешивались крики людей, то взрывы, то выстрелы; и бежали картинки с все возрастающей скоростью, покуда не вылились в безумный гремящий поток...
И резко наступила тишина. Только неведомая птичка чирикала время от времени, да крутилась муха. В той самой комнате на острове, в которой мы оставили нашего Героя, сидел он за столиком рядом с банкой пива и парой бутербродов, а напротив сидел на столе кролик. Он шевелил ушами и ел из блюда.
Герой, ухмыляясь, смотрел на кролика, на окружавшую обстановку, а посмотреть на нее стоило. Чего только тут не было, и трудно было предположить, кто и с какой целью собрал в этом месте столь разные вещи.
Оружие, маленький печатный станок, невообразимое количество пива и всяческой пищи, с трудом умещавшейся в огромном холодильнике, картины, безделушки и т.д. и т.п.
Под потолком, завершая композицию, торчало из стены древко флага, демонстра-тивно распустившего свое полотнище над всем, что здесь было.
Большая красная буква «А» на белом фоне. Кролик аккуратно прибрал остатки пи-щи из блюдечка. Герой, дождавшись этого момента, подцепил зверька рукой и сказал:
— Молодец! А теперь пошли отсюда, пока нет никого...
Они стояли у открытой двери. Герой вежливо опустил кролика на землю и легко подтолкнул его в сторону деревьев:
— Топай.
И кролик неторопливо двинулся куда-то. А герой обернулся и решительно захлоп-нул дверь. Что-то щелкнуло, дверь была заперта. Герой двинулся от бункера, но тут же вернулся — на ладони его лежал ключ. Герой повертел головой, нацепил ключ на гвоздик под звонком и, окончательно свободный, двинулся в сторону.
Далеко, однако, он не ушел, потому что некуда здесь было идти: остров был слиш-ком мал. Герой смотрел на все стороны, отыскивая путь на свободу, но вокруг лежало мо-ре, море и море.
Он облазил остров вдоль и поперек, но никого здесь не было, и выбраться возмож-ности тоже.
Вскоре он, порядком уставший, подошел обратно к двери бункера, ключ висел на месте.
А у двери его поджидал кролик.
— Привет, — сказал ему Герой, и кролик пошевелил ушами... — Ну и что, — про-должал Герой, — пойдем обследуем новое владение? А хозяева нагрянут, скажем, что де-ваться некуда было. Идет?
Кролик был согласен.
Герой стоял посреди комнаты и озирался вокруг. Кролика он держал на руках.
— Ну что, — обращался он к зверьку, — пошарим тут чего-нибудь? Ты не против?
И он стал искать. «Чего-нибудь» оказалось колоннами, состоявшими из упаковок баночного пива различных сортов и наименований. Герой находке обрадовался.
— Это все нужно попробовать, — сказал он кролику. — Ты присоединишься?
Кролик ничего определенного не ответил, вследствие чего перед ним моментально появилось блюдечко с пивом. Кролик понюхал, подумал и пить не стал.

— Как хочешь... А я попробую. Ни разу такого не видел. И попробовал...
Он сидел за столом, изрядно набравшись, и говорил чуть громче, чем положено, обращаясь к кролику:
— Знаешь, в чем твоя беда? Думаешь, в том, что ты — кролик? Зверек, да?
Кролик смотрел на него своими дурацкими глазами и ничего не говорил, потому что, видимо, был кролик.
Герой, со всех сторон обставленный пустыми пивными банками, вытащил из оче-редной упаковки очередную банку — а брал он по одной штуке из одной упаковки, — лихо ее распечатал и сказал:
— Сейчас я тебе объясню.
И совершил продолжительный глоток. Жидкость вливалась ему внутрь, и по мере того глаза его сперва округлялись, а потом и вовсе вылезли из орбит. Он с силой дунул жидкость из себя обратно, окатив мелкими брызгами все окружающее, и сказал севшим от испуга голосом:
— Дрянь какая-то! — Понюхал баночку и подтвердил: — Апельсиновый сок, па-кость.
Выудил из очередного ящика очередную банку, прочитал название и успокоился:
— «Вир». Понял? — И продолжил свою речь. — Так вот, малыш, беда не в том, что ты зверь. Зверей много, и это уже не беда. Беда в том, что у тебя, парень, нет имени. Сейчас я тебя буду называть в соответствии с сущностью... — Тут он допил очередную банку, звучно икнул и, продолжая говорить, шатаясь, двинулся наугад по комнате... — Ты будешь Соломон, — сказал, посмотрел на кролика и сам же скептически прокомментиро-вал. — Нет, не потянешь. Лучше ты будешь Петя. Или просто и коротко: Егор. Все, ты — Егор и можешь иметь паспорт. — Тут он лукаво посмотрел на кролика и захихикал: — А ты думал, зачем тебе имя? Для паспорта! Больше с ним делать нечего. И даже вредно.
Он замолчал, потому что уже некоторое время пытался открыть крышку большого деревянного ящика, а крышка не поддавалась. Герой дергал ее изо всех сил, толку не бы-ло.
Осатанев окончательно, он крикнул кролику:
- Жди!
Выскочил на улицу и стал отдирать от красного пожарного щита приржавевший к нему ломик. С трудом, но отодрал, прокомментировал:
— Как у нас прямо... — И увидел на ломике надпись: «Сделано в СССР». — По-нятно, — сказал непонятно почему и бросился обратно.
Одним рывком снес массивную крышку с вожделенного ящика, и взору его пред-стали аккуратно сложенные и совершенно новые рулончики туалетной бумаги.
Герой радостно хрюкнул и ломиком же вскрыл соседний ящик. Там была электро-гитара. Самая натуральная. «FENDER». Этот предмет, сам по себе достаточно безобид-ный, произвел на Героя впечатление, во-первых, сильное, во-вторых — тягостное. Лицо его заметно осунулось и будто постарело даже
— Так, — сказал он негромко, не кролику, а самому себе. — Засада.
А дальше с ним стало происходить что-то не совсем понятное. Все такой же пья-ный, пошатываясь, он судорожно размышлял о чем-то, какие-то глубокие и болезненные мысли боролись в нем, отражаясь на лице угрюмой болью. Он отступил назад, прошелся по комнате, откупорил банку пива, но пить не стал, поставил ее куда-то...
— Видишь, — сказал кролику, — помяни мое слово, это все специально кто-то придумал...
Потом схватил только что оставленную банку пива и длинным непрерывным глот-ком стал загружать ее внутрь. Отбросил пустую, взялся за полную, обреченно глядя на блестящий лаковый корпус гитары...
Короткий южный закат окрасил все в угрожающие цвета. Кролик все еще сидел на столе. Человек был пьян, что называется, в стельку. Он сидел на стуле перед кроликом, чудом удерживаясь в этом положении, бренчал по чуть слышным струнам не подключен-ной ни к чему электрогитары и говорил кролику заикаясь:
— Слушай, слушай... Сам виноват.
И бренчал что-то мало приятное. Кролик, кажется, слушать не хотел. Он пересту-пал по столу вдоль края и смотрел вниз. Прыгать он боялся.
Герой мутными глазами следил за его перемещениями, потом ухватил зверька ру-кой, резко поставил перед собой.
— Не хочешь? Ты слушай, слушай... Некоторым нравилось.
Кролик опять завертелся.
— Не будешь? — сказал человек. — Ну и пошел...
Он пьяным движением смахнул кролика со стола, а сам лег на пивные банки. Он был слишком пьян.
Снаружи стояла ночь. В небе ярко светилась зеленая звезда.
___________________________________________________________________________________________________________

Сингапур
По узенькой улочке китайского квартала, мимо выставленных прямо на тротуар жаровен и котлов, мимо сидящих на земле на корточках гадателей со своими палочками и прочей чайно-тауновой рутины шел Белов. Шел спокойно и размеренно. И только спина его выдавала некоторое напряжение.
Высохший старик-гадатель неожиданно выбросил вперед руку и быстро залопотал что-то по-китайски, но Белов не остановился и даже не повернул головы. А зря, он бы увидел внимательный и угрожающий взгляд чьих-то раскосых, недобрых глаз.
Белов их не видел. Он повернул за угол и пошел по неестественно узкой и совер-шенно пустынной улочке. Дошел до первой же подворотни, свернул, и когда возник за его спиной непрошеный провожатый, резким ударом снес его с ног. Китаец распластался на земле, но на помощь ему уже бежали двое. И еще несколько поодаль.
Схватка была молниеносной, Белов отделался парой сильных тычков, а противники пластом растянулись перед ним.
Со стороны улицы бежали еще несколько человек. Белов бросился вглубь подво-ротни и оказался в маленьком тупике, загороженном аккуратными трехэтажными домами. Он замер, осматриваясь. А во двор вбегали преследователи, человек пятнадцать, так что не до осмотров стало, Белов повалил одного, отлетел в сторону от удара другого, но удержался на ногах, отбиваясь от прибывших противников.
Драка вышла изрядная. Белов с трудом выдерживал атаку, когда залились на улице полицейские свистки, один за другим стали исчезать, как под землю, нападавшие; и не успел он очухаться, как возникли в проходе двое полицейских. Отчаянно свистя, бежали они к Белову; времени на раздумья не было.
Он бросился в ближайшую дверь, оттолкнул заверещавшую женщину, через ком-нату, через другую, через кровать с еще одним китайцем, стоявшую перед окном, размет-нув бамбуковые «навески, вылетел со второго этажа на улицу.
Из-за поворота бежал к нему полицейский, с другой стороны, но на отдалении — другой. Где-то свистели прочие.
А рядом вырулил из переулка мальчишка на мопеде. Белов выхватил его с сиденья так лихо, что мопед этого не заметил, поехал дальше сам по себе.
В два прыжка Белов оказался в седле. «Yamaha» взревела, за спиной отчаянно и бесполезно свистели полицейские.
Стеклянные двери офиса, на которых герб СССР и что-то неразборчиво золотом. В одном из его кабинетов, с закрытыми, несмотря на +50°С в тени огромными окнами, в кресле сидел Белов. Перед ним прохаживался другой человек средних лет в отрицавшем климатическую реальность черном костюме.
— Маловероятно, что вас заметили. Скорее всего, какая-нибудь случайность с наркотиками. Конечно, все равно неприятно, Сидоренко.
— Я уже не Сидоренко, — спокойно поправил его Белов.
— Верно, — сказал дипломат. — Котляровский Альберт Иванович, врач, направ-ляющийся в Белору. Держите, — добавил он, передавая Белову пачку документов. — Это именно тот пункт, в который вас попросили доставить. Об остальном, как вы понимаете, я ничего не знаю.
— Что-нибудь на словах, — спросил Белов.
— Немного. Просили передать, что за истекшие сутки было три включения инте-ресующего вас объекта. Все — через равные промежутки времени.
— Это все?
— Все.
Белов прошел по залу большого международного аэропорта, подошел к окошечку, за которым сидела миниатюрная, приторно улыбающаяся китаяночка, которая сказала, изобразив на лице полное отчаяние:

— Мы просим вас, мистер Котляровский, извинить нас, но ваш паспорт еще не го-тов. Подождите, пожалуйста, в зале, мы вас вызовем по трансляции.
Белов отошел от улыбчивой служащей и остановился, о чем-то размышляя, как тут же чей-то пытливый взгляд насторожил его.
Он прошел в зал и, чтобы не торчать просто так, подошел к автомату компьютер-ных игр. Бросил монету, на экране загорелась надпись: «Load runner».
Белов играл, автомат время от времени издавал какой то малоприятный звук, напо-минающий быстрое бормотание. Очень знакомый звук. Но Белов на последнее внимания не обратил.
С разных сторон смотрели на него раскосые глаза. Громкое вещание провещало что-то громкое и неразборчивое, среди которого можно было понять только два слова: «Мистер Котляровский».
Белов стоял перед безгранично улыбавшимся китайцем, одетым неожиданно по-европейски, который протягивал ему паспорт и очень быстро говорил что-то извиняю-щееся.
Маленький серебристый jеt оторвался от бетонной полосы и быстро, легко стал на-бирать высоту...
Белов вышел из зоны прибытия маленького, не очень чистого аэропорта и пошел к выходу... В зале никого не было, кроме нищего малайца, пытливо смотревшего на приез-жего. Белов прошел мимо, вышел на улицу.
Велорикша подкатил к небольшой пристани. Белов вылез, заплатил, пошел к при-чалу.
Мощный, но грязный катер отходил от пристани. На палубе грязный матрос что-то весело орал Белову прямо в ухо, но рев мотора легко заглушал его голос.
_________________________________________________________________________________________________________

Утром Герой смывал похмелье в уютном, маленьком, современном бассейне. Пла-вал, блаженно отплевываясь, разнося вокруг брызги.
Потом полез на сушу, стал одеваться и заметил сидевшего неподалеку кролика... Тот жевал что-то и внимания на человека не обращал.
— А, старина...— сказал Герой, пошли, там, брат, такая штука...
Кролик сидел к нему задом, никакого внимания.
— Да ладно, брось, — сказал Герой и шагнул к зверьку. Тот не оглядываясь, дви-нулся по тропинке и скрылся.
Человек пошел следом.
Они стояли друг против друга на узкой тропинке, человек убеждающе говорил:
— Ты ничего не понимаешь, старина. Там у них целая студия, многоканальник но-венький. Не знаю, кому и на кой хрен это понадобилось, но там стоит все, что мне надо! Не теперь вот надо, мне всегда именно этого не хватало!
Он сделал шаг к зверьку, тот отодвинулся. Тогда человек принялся уговаривать.
— И знаешь, что важнее всего? Никого нет! Ты да я! За такого слушателя!.. Для тебя до конца моих дней петь согласен. Понимаешь? Можно работать!
Он сделал еще один шаг, кролик отодвинулся. Тогда человек раздраженно сказал сам себе, но по поводу кролика:
— Ну и хрен с тобой.
И быстро пошел к бункеру
Он стоял посреди комнат. Вид ее несколько переменился. И без того достаточно заваленная, чем попало, теперь она была еще и покрыта ровным слоем аппаратуры, пере-плетенной шнурами.
Магнитофон с неестественно широкой лентой, компьютер, гитарный комбик с во-ткнутым в него микрофоном, еще какие-то приборы... И солидный голосовой микрофон посередине комнаты, рядом с которым стоял высокий стул, как у стойки бара, на котором лежали наушники.
Герой взял гитару, устроился поудобнее на стуле и стал играть на гитаре что-то от-рывистое и с первого взгляда невнятное.
Побренчал, поколдовал с компьютером...
Зазвучали барабаны, он опять бренчал на гитаре то же самое, но теперь появился какой-то смысл.
Он нажал кнопку на магнитофоне, потянулась мимо головок широкая лента...
Зазвучала фонограмма, которой он подыгрывал на гитаре... Он пел...
Посмотри, как блестят бриллиантовые дороги Послушай, как хрустят бриллианто-вые дороги Смотри, какие следы оставляют на них боги Чтоб идти вслед за ними, нужны золотые ноги Чтобы вцепится в стекло, нужны алмазные пальцы
Горят над нами, горят Помрачая рассудок Бриллиантовые дороги В темное время суток
Посмотри, как узки бриллиантовые дороги
Чтобы видеть их свет, мы пили горькие травы
Если в пропасть не пасть
Все равно помирать от отравы
На алмазных мостах через черные канавы
Горят над нами, горят Помрачая рассудок Бриллиантовые дороги В темное время суток
Песня была спета и записана. Уже смеркалось, короткий тропический день подхо-дил к концу. В темноте светились разноцветные огоньки аппаратуры.
Герой устал от записи, от вчерашнего пива, от скитаний по бурным водам океана. Он отложил гитару, рухнул на кровать.
Прошла минута или час, но неожиданно включился большой магнитофон, защел-кали реле радиостанции, комнату заполнило уже знакомое булькотение.
Герой вскочил, бормоча невнятные ругательства, вырвал катушку из магнитофона. Нервно замигало красное табло ТАРЕ, заверещал аварийный сигнал. Герой бросил взгляд на стол, там лежала только что записанная им пленка. Одним движением он вставил пленку в аппарат, нажал кнопку.
Техника тут же успокоилась, зазвучали первые аккорды «Бриллиантовых дорог», но Герой к этому моменту уже спал.
__________________________________________________________________________________________________

Балору
Белью с рекрутской сумкой через плечо пошел по посыпанной ослепительно белым песком дорожке среди пальм и остановился перед оградой, над которой, вокруг массивного распятия вилась надпись: «Mission of the Holy Heart».
...На теннисном корте играли Белью и загорелый поджарый старик с круглой тон-зурой на макушке.
— Говорят, вы прекрасно владеете местной ситуацией, отец? — спросил Белью, подавая мяч.
— Местной ситуацией не владеет даже Всевышний, сын мой, — отвечал священ-ник, отбивая подачу. — Бывает так, что отправляешься из отдаленного прихода к себе до-мой и возвращаешься только через одиннадцать лет, и твоя собака не пускает тебя на по-рог.
— Но тем не менее мне сказали, что вы располагаете определенной информацией?
— Здесь мало располагать информацией. Тридцать лет назад я был вашим колле-гой и начинал работать именно здесь. Я выкуривал с этих островков недобитых японцев, просто озверелых дурных мальчишек, которых оставляли при отступлении со старой вин-товкой и связкой гранат. Так я познакомился со всем архипелагом. И если мне сужден ад по моим грехам, он меня не страшит, потому что я его уже видел.
Белью пропустил очередной мяч.
— Ваш гейм, отец, — сказал он с легким удивлением.
— Пустое, раньше я играл лучше, — ответил священник, укладывая ракетку.
Маленькая католическая церковь. Отец Джошуа, уже в одеянии, разложил карты на столике для святых даров.
— Это Амау, самый крупный и самый неспокойный из островов. Но именно на него вам нужно попасть. На нем располагается метеостанция, есть маленькая посадочная площадка и вертолет. Как вы с ним будете договариваться, объясните цель своего визита, я не знаю. Но без вертолета вам не справиться.
— Почему там неспокойно?
— Точно неизвестно. Ходят темные слухи о каких-то повстанцах. Факт, однако, что те, кто уходят от метеостанции дальше поселка, назад не возвращаются.
— Райское местечко.
— Будьте внимательнее и берегите себя. Я передам, что вы были здесь, нашим общим знакомым. До скорой встречи, сын мой.
Белью уходил по проходу между скамьями. Священник смотрел ему вслед взгля-дом, затуманенным какими-то своими воспоминаниями. Казалось, что он хочет пойти следом. Он вздохнул, отвернулся и открыл Библию.
Белью стоял на пустом причале, от которого совсем недавно отплыл на катере Бе-лов, и с легким удивлением осматривался в поисках хоть кого-нибудь. Не сразу он заме-тил странного, слишком оборванного вида человека, в котором только с трудом можно было распознать матроса. Он ловил рыбу.
Белью подошел, но не успел сказать ни слова, потому что малаец улыбнулся беззу-бым ртом и сказал утвердительно:
— Туан ищет катер. — И смолк, уставившись на удочку. Белью молча ждал про-должения. Через пару минут малаец сказал, не поворачивая головы:
— Катер пошел на Амау. Долго ждать. Очень долго. Белью постоял перед ним, яв-но борясь с желанием дать
ему подзатыльник, и двинулся вдоль причала. Вокруг было пусто, только пара ра-бочих лениво ворочала из стороны в сторону огромный мешок.
Белью стоял у какой-то стены под навесом, другой тени не было. В руке его была пачка, из которой он вынимал сигарету, когда из-за ближайшего угла на изрядной скоро-сти выехал автокар. На приподнятой вилке были навалены мешки. Обычный портовый подъемник, Белью внимания на него не обратил, но когда автокар проезжал рядом, он не-ожиданно развернулся, и прямо перед лицом Белью возникли металлические ножи, не-умолимо надвигавшиеся на него.
Увесистая сумка полетела в одну сторону, а Белью подпрыгнул, с силой оттолк-нулся от одного из ножей и перелетел прямо через голову шофера. Для последнего этот пируэт оказался роковым. Шофер вытаращил удивленные глаза, потом опомнился, потя-нул свои рычаги, но было поздно.
Автокар пробил насквозь жидкую стену и влетел в темноту. Оглушительный визг пронесся над причалом, и сотни перепуганных свиней хлынули в образовавшуюся дыру.
Белью едва успел взобраться на какое-то возвышение и оттуда наблюдал, как ме-чутся по узкому причалу свиньи, сталкивая друг друга в воду.
Белью шел от пристани. А там вымазанный известно в чем шофер стоял пред ма-леньким человеком, одной рукой придерживая окровавленную другую, а маленький страшно ругался на непонятном языке.
Чуть позже маленький стоял пред каким-то ящиком и говорил, скорбно склонив голову:
— Ничего не вышло, Туан. Здесь такой народ — одни болваны...
Слушал его, сидя на ящике, человек с чрезвычайно выразительным лицом. Он уже появлялся в нашей истории. На палубе лайнера, когда Герой отправлялся в свой морской поход.
Да, именно этот человек и слушал малайца. И был весьма недоволен.
А Белью на старом моторном баркасе уходил от острова в океан.
__________________________________________________________________________________________________________

На острове, в бункере, сидел на стуле с гитарой в руках наш Герой.
Гитара была включена в комбик, тот, в свою очередь, был включен на полную мощность, а Герой что-то репетировал гитарное. Оглушительные и весьма негармоничные звуки сотрясали стены бункера.
Герой, изрядно к этому моменту обросший, трепал медиатором струны, но неожи-данно остановился, что-то отвлекло его.
На окне сидел кролик.
— Привет, — сказал Герой. — Извини, я занят, а ты меня отвлекаешь.
Кролик сидел на окне. Герой брякнул пару раз по струнам, раздосадованно повер-нулся к нему:
— Я не могу работать, если рядом кто-то есть. Кролик сидел, но в него полетела пустая банка, тогда он
спрыгнул наружу.
— Ну вот, — пробормотал Герой. — И сам потом обижается. — И с новым усердием ударил по струнам.
Посреди моря покоился мирный атолл, стоял на нем бункер, и неслись из бункера звуки гитары. Довольно противные, нужно отметить, звуки.
____________________________________________________________________________________________________________

Расчищенная площадка в джунглях на берегу моря
Покосившаяся табличка:WEATHER POST, крутящиеся на шестах крыльчатки ме-теорологических приборов, маленький вертолетик на посадочной площадке, крошечный домик посредине. В домике сидели три служителя станции, все — местной национально-сти. Двое играли в маджонг, третий, в наушниках, выстукивал что-то ключом по рации.
Один из игроков выбросил кости и посмотрел довольно на другого: что тот скажет. Другой же совершенно неожиданно обмяк и упал на землю. Глаза первого изумленно округлились, но тут же страшно закатились белки, и он упал вслед за первым.
Сильный пинок вышиб дверь. Громкий звук проник сквозь наушники и заставил радиста повернуть голову. Сперва он с ужасом увидел трупы товарищей и огромную ко-лючку какого-то растения, воткнувшуюся в висок одного из них. Он поднял глаза — в проеме двери стоял низкорослый даяк с несоразмерно большим крупнокалиберным пуле-метом на руках, и это последнее, что он успел увидеть.
Очередь из пулемета прошила его и пошла крушить хрупкую аппаратуру.
Мирная станция в мгновение ока заполнилась толпой воинственно настроенных людей, вооруженных чем попало, от копий до винтовок и автоматов. Они кричали что-то воинственное и победное, вознося к небу оружие.
В лучах стремительно заходившего тропического солнца горело красным опустев-шее поле метеостанции, одиноко стоял на своей площадке вертолет, бессмысленно верте-лись на шестах вертушки.
Внизу в тени берега подходила моторка Белью. Он приткнул лодку под свисавши-ми над водой деревьями и стал осторожно подниматься к станции.
Быстро, но осторожно обошел территорию. Никаких признаков жизни не было, так что к домику он подошел в настроении даже легкомысленном. Заглянул в проем приот-крытой двери.
Возле разнесенной вдребезги радиостанции лежал обезображенный радист, у стола — его приятели. Белью смотрел, зажав платком нос, затем развернулся и, пригибаясь, бросился к вертолету. Запрыгнул в кабину, забросив предварительно сумку, и тут спохва-тился. Огляделся. Никого вокруг.
Белью уже спокойнее уселся в кресле, поколдовав с приборной доской, включил что-то. Внимательно осмотрел приборы, проверил что-то, проверил другое и замер, при-стально вглядываясь в одно из окошечек.
— Так...— пробормотал себе под нос, прикидывая что-то в уме. — И выключил приборную доску.
Погасли огоньки, замерли стрелки. Белью откинулся на спинку кресла.
— Горючего хватит минут на сорок. Прилетели...— пробормотал он и закрыл гла-за. Вертолет стоял на площадке. Солнце практически скрылось в море.
В Москве, на углу Петровки и Кузнецкого Моста, на веранде открытого кафе стоя-ли двое мужчин лет по тридцать пять. Ели гуляш и пили пиво.
— А почему ты говорил, что ты безработный? — говорил один с журналистским фотокофром через плечо. — Тебя что, выгнали наконец?
Второй, одетый несколько неряшливо, усмехнулся:
— Хуже. Меня засекретили.
Первый усмехнулся, разлил пиво, отхлебнули.
— Эти люди засекретили муху цеце только потому, что никогда ее не видели.
— Так она же в Африке!
— Тем более. Пять дней назад я пришел на работу и узнал, что мою тему засекре-тили. Все, включая рабочий блокнотик. Спасибо, карандашик оставили. Вот, гуляю...
Отхлебнули.
— И что такое секретное ты отыскал на звездном нашем небе? — спросил первый.
— Черт его знает, — сказал второй. — Банальный астероид. Идет, правда, по странной траектории, и хрен с ним. Вообще говоря, штука забавная, но не до такой же степени! Он ретранслирует радиоволны.
— То есть как?
— Судя по всему, у него кристаллическая поверхность особой формы. Ну, долго объяснять. Мы с ним давно возимся. Одним словом, у него узкий резонанс, есть один-единственный дурной какой-то передатчик, его и транслирует.
— НЛО?
— Дурак. Все просто. Передатчик музычку гоняет. Нашу, земную. И точно по рас-писанию. Раз в сутки. Через полчаса, если хочешь послушать.
— А чего дяди засекретничали?
— Кто ж их, дядей, разберет? Прием какой-то сложный, еще там кое-что. Только дяди, как всегда, подумали ровно на половину. Астероид-то движется!
Последнюю фразу он произнес победно и так же победно зажевал гуляш.
— В смысле? — не понял первый.
— Через месяц это можно будет слышать на любом транзисторе! И все. Но чувст-вую я, меня все равно не рассекретят.
Они закончили с гуляшом и пивом.
— Ну и что, — сказал первый, — пойдем послушаем? Второй не понял. Первый пояснил:
— Песенки твои. Ты обещал.
Они сидели у мощного транзисторного приемника, к антенне которого была при-кручена уходящая неведомо куда проволока, и слушали. Засекреченный крутил настройку и поймал наконец. Сперва искаженно, затем чище пошла из динамика музыка.
(песня)
СССР
Стайка подростков отдыхает вечерком в беседке на территории детского садика. У одного из них транзисторная магнитола. Он рассеянно крутит ручку. Натыкается на музыку и оста-навливается. Прислушивается, цокает языком и нажимает на кнопку записи.
(песня продолжается)
Высоко в небе горела зеленая звезда.
Лос-Анджелес
На двери шикарного кабинета написано: «McLaird Records», а чуть-чуть пониже: «А&R.offise». В комнате сидят двое и дослушивают последние аккорды песни.
— Но это же полный бред, Вине! — говорит один из них. — С этой музыкой дале-ко не уедешь. Саунд совсем не современный. Этот парень как Рип ван Винкль, проспал все на свете в какой-нибудь пещере.
— А это и не важно, Джи, — говорит второй из собеседников, благородный, седо-ватый волк.
— Идея имиджа? — задумчиво переспрашивает Вине.
— Вот именно! У всех исполнителей есть имя, жена, любовницы, скандалы с налоговым управлением, фотографии висят на каждом углу. Известно, чем они занимаются и чем они будут заниматься через год. Это мило, но уж очень нормально. У этого парня нет ничего!
— А завтра выяснится, что он вел свои передачи с ранчо своего дедушки в пяти милях отсюда. Явится и потребует свои денежки. Кроме того, как мы можем получить исключительные права, если даже не с кем подписать контракт? Этой музыкой может торговать кто угодно!
— Во-первых, дело не в исключительных правах. Дело в том, кто первый пустит в ход всю эту ахинею о новом пророке, непризнанном гении, ушедшем от мира. Во-вторых, этому парню мы откроем анонимный счет и будем платить все, что положено, и даже не-много больше. А в третьих, что-то мне подсказывает, что он никогда не придет посмот-реть, сколько ему накапало.
— Что тебя заставляет так думать?
— Чутье.
Белью шел по берегу. За спиной его уходил вдаль пустынный пляж, а впереди, чуть за поворотом, начинались свайные домики даякской деревушки. Белью шел очень осторожно, внимательно оглядываясь, но ни малейшего движения заметно не было. Ни души, будто вымерло все.
Он дошел до деревушки, но ни одного признака жизни так и не обнаружил. Тихие, явно пустые хижины тянулись вдоль моря, покачивались на ближайшем какие-то тряпки...
По узкой доске он ловко забрался на помост одной из них, осторожно заглянул внутрь. Никого. Непонятно зачем зашел внутрь. Ничего интересного там не было: нищета и нищета.
А вокруг царила тишина, только океан ревел где-то далеко от лагуны. Все так же осторожно он вышел из хижины, остановился, засмотревшись на секунду в сторону океа-на. Он стоял.
А между хижин в абсолютной тишине, ожесточенно сжав зубы на перекошенных от злости лицах, бежали к нему вооруженные чем попало даяки. И шум океана перекры-вал шлепки босых ног по влажному песку.
Он заметил их поздно, когда наиболее шустрые уже подбегали к доске у его хижи-ны. Пару он оправил обратно на песок, но следом мчалось такое количество, что после секундной оценки ситуации Белью бросился в море.
Он плыл быстро и сильно, прямо от берега. А противники его за ним не гнались.
Вместо того чтобы лезть в воду, они наблюдали за ним, сгрудившись у берега. За-метив это, Белью изменил направление и поплыл вдоль берега.
Даяки гурьбой двинулись в том же направлении.
Белью плыл; они шли параллельно. Деваться ему было некуда, нельзя плыть беско-нечно. Настал момент, когда он просто завертелся на месте, осматриваясь, плюнул со зло-стью и направился к берегу. Опасливо отодвинувшись от воды и выстроившись полукру-гом, преследователи все так же молча поджидали его.
Белью вышел на берег и остановился. Сопротивляться не было смысла.
Издалека, от опушки леса, наблюдал ну картину злорадно
улыбавшийся человек. Гот самый, с характерной физиономией, который уже появ-лялся при странных обстоятельствах. Он смотрел так увлеченно, что не сразу отреагиро-вал, когда рядом с ним бухнул выстрел, и четверо даяков бросилось к нему. А когда, со-образив, испугался, кинулся в чащу. Даяки устремились следом.
Белью, старательно обмотанного веревкой, вели по лесной дороге, когда процес-сию догнали четверо, которые ловили странного человека. Один из них подскочил к главному и сказал,
задыхаясь:
— Как сквозь землю провалился. Нигде нет, мы хорошо
искали.
Процессия двигалась по деревне в лесу. Теперь Белью сопровождали двое, для вер-ности ухватив за обе руки.
Возле невесть откуда взявшегося здесь строительного вагончика точно так же двое держали за руки высокого парня неместной национальности. Это был Белов. Третий даяк методично бил его в живот.
Белью приостановился, увидев это, но его грубо поволокли дальше. За спиной про-должалось избиение.
Бамбуковые жерди, которыми была прикрыта глубокая яма, раздвинулся, вниз рух-нуло чье-то тело. На земле лежал Белов, он был без памяти. Белью, сидевший в яме, скло-нился над ним. В глазах его было сочувствие.
________________________________________________________________________________________________

Тропическое солнце стремительно катилось за море, освещая прощальным светом маленький атолл, жидкую его растительность и антенны на крыше бункера.
Герой сидел на земле, привалившись спиной к бетонной стене, отхлебывал из бан-ки пиво и смотрел на кролика, который бродил рядом. Кролик был все тот же, а Герой несколько переменился: волосы его удлинились, теперь он был не просто небрит, изрядная борода украшала, если это можно так назвать, его лицо.
Одежда вылиняла.
Рядом с ним на стене бункера были не очень ровно написаны названия песен, которые он записывал. Причем большая их часть была перечеркнута крест на крест.
Он смотрел на оставшиеся три-четыре названия, потом сказал, обращаясь к кроли-ку голосом слегка выпившего человека:
— Что же я буду делать, когда запишу все, что осталось? О чем здесь писать, а? Разве что о тебе? Ха! — продолжил он с великим ехидством. — Напишу-ка я о тебе! И не отказывайся, тебе понравится. А называться она будет «Я хочу быть с тобой»! Это будет хорошая песня, Егор, я тебе обещаю.
Так он сказал, отхлебывая из банки. Кролик Егор щипал в это время травку, а солнце катилось за море.

Москва
Уже знакомый кабинет, осененный Дзержинским. Те же двое немолодых мужчин беседуют между собой.
— Итак, четыре месяца никаких сообщений от него, — задумчиво сказал старший.
— Поступила оперативная информация, из которой следует, что центральное пра-вительство готовит десант на остров, — осторожно добавил младший.
— Нет-нет! — сразу отреагировал его собеседник. — Просить их мы ни о чем не будем. Не те отношения, да и не только в этом дело. Если он еще жив, то сам найдет пра-вильную линию поведения.
— Но я не могу понять, почему вы не даете мне санкцию на дополнительные ме-ры. В конце концов, речь идет о нашем человеке!
Старший тяжело вздохнул:
— Я не даю вам санкций, потому что их не дают мне. Что-то происходит сверх то-го, что известно мне и вам. Кажется, дело зашло очень высоко. — И старший многозначи-тельно посмотрел на потолок.
Сверху печально взирал портрет Дзержинского.
Белов и Белью, обросшие, в изрядно пострадавшей одежде, измотанные, но все та-кие же крепкие, тащили на плечах ствол только что срубленного дерева. Шли они по уз-кой тропинке среди чащи, а за ними двигался мутноглазый туземец с автоматом через плечо. Охранник, который привык к своим подопечным и уже не очень-то их охраняет.
Тяжелое бревно то и дело цеплялось за ветви деревьев, плотно обступавших тропку и сплетавшихся вверху таким плотным слоем, что даже тропическое солнце не могло прорваться вниз.
Они несли бревно.
Чуть позже они сидели на земле перед разложенной на тряпке скудной едой. Отды-хали, ели.
Мутноглазый охранник все так же безразлично стоял перед ними.
— Нам надо торопиться, — без всякой интонации говорил он.
На эту фразу Белью не отреагировал, а Белов отмахнулся, как от мухи. Торопиться они не собирались. Охранник подождал и повторил:
— Торопиться надо, скорее.
— Пристал, придурок, — сказал Белью, все так же игнорируя стража. — Что ему сегодня не стоится?
Белов вместо ответа опять махнул рукой: мол, ну его... А охранник укоризненно закачал головой.
— Торопиться пошли. Праздник будет.
Невинная фраза о празднике произвела на пленников неожиданное впечатление. Белью, как раз отправивший в рот большой кусок рыбы и старательно жевавший, пода-вился, и вся рыба тут же вылетела обратно. Белов этого не заметил, потому что напряжен-но смотрел на охранника.
— Какой сегодня? — тихо спросил Белью.
— Гонки, — сказал стражник улыбаясь. — Красивые гонки.
Пленники стояли на краю большой поляны, рядом торчал мутноглазый. А в центре поляны клубилась толпа. Мужчины что-то делали, крича и явно радуясь. Что именно, бы-ло непонятно, но толпа была явно на взводе.
— Ненавижу эти скачки, — говорил Белью. — Я бы их всех после такого шоу пе-ререзал. Взял бы поодиночке и перерезал. Честное слово.
Белов угрюмо смотрел себе под ноги. А охранник мутно пялился на происходящее.
Там все больше расходилась толпа. Крики становились все громче и агрессивнее. Наконец что-то произошло, туземцы бросились в стороны, но тут же замерли, образовав проход, в начале которого стоя-ли два обнаженных и порядком измученных туземцев, на голове одного из которых поче-му-то была воинская каска.
Дальнейшее заняло одну минуту. Каждого из этих людей держали сзади за шею по паре туземцев. Из толпы донесся рев, одновременно рванулись руки державших, и две шеи были перерезаны в один взмах.
И пока две головы падали на землю, тела жертв, еще живые и будто освобожден-ные, наконец рванулись вперед в странном, рваном беге, похожем на пьяный танец.
Они бежали, а толпа орала. Белов смотрел себе под ноги, Белью закрыл себе рукой глаза, а охранник смотрел на них с укоризной.
Недолог был этот бег. Через десяток метров нелепо споткнулось и рухнуло на зем-лю одно тело, через пару шагов свалилось и другое. Страшные бегуны лежали, неестест-венно раскинувшись, а их палачи шагами измеряли расстояние...
— Не нужно отворачиваться, — говорил охранник своим пленникам, которые как раз лезли в свою яму. — Нужно привыкать.
Белью как раз спрыгнул вниз, Белов спускался по лестнице, голова его замерла на уровне земли. Он тяжелым взглядом осмотрел охранника и сказал:
— А если и тебя так?
Охранник ответил со страшным спокойствием тупицы:
— И меня так.
Голова Белова скрылась в яме. Охранник привычно уселся рядом на землю.
Они сидели на грубо сколоченных лежаках в своей яме.
— Пятый месяц... Пятый месяц в этом дерьме! — говорил Белов. — И никак не уйти!
— Нет, не выйдет, — подтвердил Белью. — И никому не дашь знать, чтобы выта-щили отсюда! Долбаный остров!
— Да. Вот так занесет мимоходом, и ни туда, ни сюда. Черт меня занес!
Он поднял глаза на собеседника. Тот тоже смотрел на него. Потом сказал:
— Ты кто, Джек?
— Простой коммивояжер, — ответил Белов и посмотрел на приятеля долгим взглядом, в котором было и ехидство, и сообщничество. Сказал с упором: — Как и ты, Майк.
За рулем автомобиля, мчащегося по хайвею, сидел Вине. Его шикарная черная спутница на заднем сиденье курила и задумчиво смотрела куда-то вниз, на экран малень-кого автомобильного телевизора.
— Ты не боишься, Вине? — спросила она.
— Чего? — удивился продюсер.
— Весь этот шум, который поднялся вокруг твоего загадочного парня, он попро-сту преувеличен. Посмотри, что творится! Кажется, что все просто сошли с ума!
— Что и требовалось доказать. Они уже были сумасшедшими, я только придал форму общему психозу. Подожди еще пару месяцев, и ты увидишь, что этот парень сдела-ет смехотворной всю историю с «Веаtles»!
— Ты рассуждаешь, как человек, который сорвал кучу денег, и теперь хоть весь мир к чертям провалится...
— Как ты не права! Я делаю это исключительно из любви...
— Любви к кому?
— К этому парню. Первый раз вижу музыканта, который не глупее продюсера! Он до сих пор не появился! Мало кому хватало терпения знать, что ты так знаменит и богат, но продолжать отсиживаться на своей студии. Этот парень прекрасно понимает, что стоит ему материализоваться, и всему конец. Я записываю всех самозванцев, которые претендуют быть им, — их уже пятьдесят четыре!
— Все равно это дурно пахнет. Какая-то Панама...
— Ты просто не в настроении сегодня, — сказал Вине, и его спутница, погасив сигарету, обиженно замолчала.
Шувакиш, толкучий рынок под Свердловском
В загородке из проволоки вплотную друг к другу топталось невероятное количест-во людей, занятых куплей и продажей. Толпа была плотная, серая, угрожающая, если смотреть с железнодорожного мостика, по которому шли и шли в сторону тучи люди.
Посреди этого моря двое юнцов приставали к третьему:
— Дай прицениться. Ну дай посмотреть.
Третий был чуть постарше и важный. Он подозрительно осмотрел юнцов и сказал:
— У вас все дешево, все равно не отдам.
— Ну дай, — канючили юнцы.
И он сжалился. Небрежно открыл сумку, вытащил пластинку. На ярком конверте было написано: NOBODY FROM NOWHERE.
Юнцы смотрели, затаив дыхание.
Конверт был красивый, яркий. И надпись была броская, запоминающаяся...
о о о
у зеленой воды, у запаха тины наблюдая восхищенно полет паутины сумасшедший пацан бьет в пустую жестянку сумасшедший пацан лупит в старую банку из пустого про-странства, из старой консервы извлекается звук, возбуждающий нервы сумасшедший па-цан бьет жутко и мерно по заржавленным бакам, по огромным цистернам музыка на песке
Те же самые пластинки стояли рядами на полках большого магазина. Длинными, стройными рядами, совершенно одинаковые пластинки.
музыка на песке
мы идем за ней, как звери
мы волнуемся в тоске
диски.
Промышленный пресс штамповал и штамповал черные
Люди несли пластинки в руках...
Девушка с романтическим лицом доставала диск из красочного конверта, ставила на проигрыватель и застывала, мечтательно глядя на обложку...
у веселой волны, у старого камня из драной рубахи он делает знамя из ивовой вет-ви он делает саблю и бормочет какую-то абракадабру строит замки из песка крутит паль-цем у виска
Танцевали люди в дискотеках с разными названиями и просто в комнатах...
И дрались на улицах мальчишки... И просто шли по улицам... И зазвучала музыка...
мы сжигаем деньги, мы бросаем семьи деремся на свалке из-за гулкой канистры кухонные женщины несут сковородки с ведром для бумаг вдаль уходят министры и под барабанный бой он зовет нас за собой
о о о
Звучала музыка над Нью-Йорком и Токио, над Амазонкой и над Волгой. Музыка.
музыка над водой
музыка над водой
мы спешим за ней, как крысы
и скрываемся в прибой
Звучали последние аккорды.
_____________________________________________________________________________________________________________

В бункере, склонившись над магнитофоном, ждал окончания Герой. И когда песня наконец закончилась, облегченно выдохнул воздух, взял со стола кусочек угля и облег-ченно перечеркнул на стене нижнюю строчку, им же и написанную: «Музыка на песке»
Больше надписей на стене не было. В наступившей тишине он смотрел на стену, напряженно размышляя о чем-то, когда неожиданный звук заставил его вздрогнуть всем телом.
Это были аплодисменты. Кто-то хлопал в ладоши. Один в тишине.
Герой рывком повернулся.
В проеме двери, ведущей в комнату, стоял человек. И неторопливо ударял ладонью об ладонь...
Человек был невысок, с выразительным, неприятным, странноватым лицом пере-росшего свой возраст юноши с удивительными выразительными глазами.
Эти глаза уже встречались в нашей истории. Да-да именно эти глаза сперва следи-ли за Героем, отправившимся в воды морские, потом появились в Балору, когда Белью удирал от освобожденных свиней, и еще в лесу их обладатель исчез из-под носа повстан-цев... Впрочем, все тогда происходило так быстро, что можно было эти глаза и не запом-нить.
Тем не менее обладатель странных глаз стоял перед героем и хлопал в ладоши, чем привел того в немалое изумление. Он столько времени провел на острове, что, кажется, давно уже чувствовал себя здесь хозяином. И потому спросил быстро и уверенно:
— Ты кто?
И услышал спокойный, ехидный голос:
— Я-то кто, понятно. Ты-то кто, дружок? — Герой молча уставился на пришельца, тогда тот продолжил: — Я здесь хозяин, понимаешь? И вообще, — он протянул руку, — отдай ключ.
Герой не понял:
— Какой ключ?
— Ключ на пляже ты нашел? От двери. Дай.
Герой медленно, со скрипом соображал, потом залез в карман и протянул новооб-ретенном хозяину металлическую пластинку.
— Молодец, — сказал пришелец. — И куда ты задевал знамя моего острова? Вот здесь висело.
Герой медленно залез куда-то за ящики и выудил запылившееся древко с накру-ченным на него полотнищем.
Белое знамя развернулось, появилась красная буква «А».
— Видишь? Это значит «Агап». Усвоил? АГАП. Агап — это я.
Посреди комнаты повисло белое полотнище с красной буквой.
— Все, — удовлетворился Агап и повернулся к Герою. -Что, не нравлюсь я тебе?
— Не очень.
— Ну правильно, — истерично забрюзжал Агап, — развел мне тут беспорядок, и я же ему не нравлюсь.
— Не нравишься, — подтвердил Герой.
— Ну и топай отсюда!
— Ну и пойду.
— Проваливай, — сказал Агап, завершая разговор, и отвернулся, осматриваясь.
Герой развернулся и резко вышел.
Он стремительно выскочил на улицу и остановился.
Рядом с дверью стояли две объемистые дорожные сумки, а на одной из них сидел мальчишка. Скорее даже юноша. Коротко стриженные черные волосы, рубашка, заправ-ленная в джинсики, кроссовки. И смышленая, смазливая, лукавая физиономия. Парнишка был женственный, в нем сквозила даже некоторая порочность.
При появлении Героя он заметно смутился, какая-то тень промелькнула по его ли-цу, и он медленно встал.
Так они застыли, глядя друг на друга, когда из бункера донесся голос Агапа:
— Кид, иди сюда.
Мальчишка встрепенулся, ухватился двумя руками за ручки одной из сумок и с усилием потащил ее в бункер.
Когда он проходил мимо Героя, они опять на секунду замерли, впившись друг в друга испытывающим взглядом. Мальчишка пошел внутрь, Герой — от бункера.
Выйдя на пригорок, Герой обвел взглядом берег, который был, как и прежде, пус-тынен. Ни следа лодки или катера. Недоуменно пожав плечами, он побрел обратно.
В бункере Агап с калькулятором и блокнотом в руках производил какие-то подсче-ты, бормоча что-то себе под нос.
Увидев появившегося на пороге Героя, Агап поднял глаза:
— Я тебе непонятно сказал?
— Так ведь некуда топать.
— Это ты точно заметил, что некуда. К тому же выяснилось, что ты мне должен.
- Что?
— Как что! Пиво пил? Электричеством пользовался? Ты что полагаешь, что все это бесплатно?
— А тебе жалко, что ли?
— Причем тут жалко? Это справедливость. Знаешь такое слово? Я всю жизнь за нее борюсь...— И исподлобья посмотрел на Героя: — Не веришь? Еще увидишь...
Из другой двери, ведущей внутрь бункера, показался Кид". На руках он держал кролика.
Агап расширил и без того безумные свои зрачки.
— А это что за тварь? Твой?
— Нет, я его здесь нашел, — хмуро ответствовал Герой.
— Не должно его здесь быть, не должно! — забеспокоился Агап. — Кид, отдай этому. — И ткнул пальцем в сторону Героя.
Кид послушно выполнил распоряжение.
Агап отошел куда-то в угол и вновь вышел из него с неожиданным пистолетом в руках.
- Так, вы двое, — сказал он, подбрасывая в руках оружие, — марш отсюда, сегодня вы спите снаружи. Суд за ночь рассмотрит обстоятельства дела и завтра произнесет при-говор. Кид, выдай им гамак.
Под жарким солнцем спал в гамаке, натянутом между двумя пальмами, Герой. Спать ему было жарко, и проснулся он недовольный. Даже и не проснулся толком. Глаза открыл и увидел другие глаза, уставленные прямо на него.
Перед ним стоял Кид. Убедившись, что Герой проснулся, он сказал:
— Привет.
Герой молча ждал продолжения, и оно последовало.
— Пойдем, он зовет на завтрак.
Герой не реагировал, тогда Кид попросил:
— Ну пойдем, не ломайся. — И двинулся к бункеру.
Герой попытался вылезти из гамака, но дело это нелегкое, так что после несколь-ких судорожных рывков он просто вывалился на землю под мелодичный смех Кида.
— Пойдем, — повторил мальчишка. И они пошли.
За столом, накрытым на одного, сидел Агап. Для Героя не было даже стула.
Не найдя ни тарелки, ни стула Герой, не здороваясь, спросил раздраженно:
— Ты же меня на завтрак пригласил?
- Правильно, на мой завтрак. Стой там, где стоишь, и слушай.
Размахивая вилкой и паясничая, Агап начал:
— Слушается дело № 1 о незаконном вторжении в частное владение. Слово пре-доставляется истцу. Итак, я, Агап Аристо-пулос, приобрел эту недвижимость на вонючие деньги собственного папочки для того, что бы делать здесь все, что заблагорассудится. В период моего временного отсутствия личность, стоящая сейчас перед нами, безо всякого на то позволения вторглась в мое жилище, пользовалась моим имуществом, развела до-машних животных и нарушила функционирование моей радиостанции, не представляя себе возможных последствий. Я требую, чтобы Высокий суд вынес самый суровый приговор. Сейчас мы его выслушаем.
Он задвигал лицом, преображаясь, видимо, в образ «Высокого суда», но Герою это наконец надоело, и он молча вышел из бункера.
Агап равнодушно посмотрел ему вслед, отхлебнул кофе и закончил:
— В связи с отсутствием подсудимого оглашение приговора откладывается...
Герой сидел в гамаке, когда подошел к нему Кид, которому он не очень-то обрадо-вался. Отвернулся даже. И Киду тоже было неудобно, он постоял рядом, сказал:
— Слушай, как тебя зовут-то? А то я до сих пор не знаю... Меня вот называют Кид. И я откликаюсь. А тебя как?
— Слава.
- Слава, — произнес Кид — Красиво. Глория, да? Почему у тебя женское имя?
— Мужское.
— Ну-ну, — заговорил Кид. — Ты и на меня сейчас обидишься? Очень обидчивый тип... И на Агапа ты зря обижаешься. Во-первых, он всегда такой, куда ж денешься, а во-вторых, ты сам натворил там порядочно...
— Что именно?
— Эй, парень! — засмеялся Кид. — Гонял свои песни на целый свет по радио и спрашивает, что натворил? Шутник...
Кид смеялся, а Слава соображал. Потом сказал:
— Куда гонял?
- В эфир. Представляешь, как Агап удивился, когда вместо своих позывных обна-ружил на собственной волне твои аккорды!..
Он улыбнулся, глядя на Славину физиономию. До того доходило помаленьку. И дошло. Он внимательно посмотрел на Кида и сказал:
— Ты кто?
— Кид.
— Привет, — сказал Слава.
— Привет, — сказал Кид.
Славе он явно нравился, хоть и внушал некоторые опасения. Повисла пауза, нужно было что-то сказать, и Слава сказал:
— Пошли купаться?
Кид едва заметно смутился, ответил:
— Сейчас не хочется почему-то. Пошли лучше посмотрим, что Агап делает. Он, конечно, чудак, но не обижайся на него, пусть дурит. Выдумщик.
— Ладно, пошли, — кивнул Слава.
В бункере посреди комнаты стоял Агап. Физиономия его имела выражение плачевное. Более того, два пальца левой руки он держал зачем-то во рту. Увидев вошедших, он сказал что-то, из-за руки во рту совершенно неразборчивое.
— Руку достань, — сказал ему Слава.
Агап промычал непонимающее нечто. Слава пояснил:
— Руку изо рта достань, непонятно ничего.
— У-у...— промычал Агап отрицательно и, обидевшись, уселся в углу.
Слава смотрел на стол, на столе стоял пулемет. Очень большой пулемет, крупнока-либерный. Или даже зенитный, кто ж их разберет...
А Кид стоял с листком каким-то в руках.
— Ты марки успел напечатать! — воскликнул он восхищенно. — Красиво!
Агап промычал что-то утвердительное. Слава посмотрел на марки. Цветные, яркие марки, с надписью: «Агап»
— Зачем тебе марки? — спросил Слава.
Тот опять что-то замычал, потом сообразил, что все равно непонятно, выплюнул наконец руку изо рта и сказал жалобно:
— Надо!
— Ух ты... — сказал Кид.
Два пальца на руке были рассечены, текла кровь
— Я хотел эту штуку проверить, — жалобно показал Агап на пулемет. — И вот...
Кид уже рвал на части бумажный пакет с бинтами, подскочил к Агапу и сказал жа-леючи:
— Что ж ты, маленький мой...
— Ты что несешь? — сказал Агап недовольно.
Кид не понял. Слава тоже. Агап смотрел на Славу и, желая перевести разговор на другое, сказал:
— Слушай, залезь на крышу, а? Там антенну расчехлить надо, такая полусфера, увидишь. Я не могу, — показал он на руку, которую бинтовал Кид.
Слава снимал чехол с небольшой параболической антенны, когда внизу раздались какие-то вопли.
- Иди сюда, сволочь! — орал Агап. — Иди, говорят тебе!
Там Агап гонялся за кроликом. Но кролика поймать довольно трудно, если он сам того не хочет.
Слава смотрел вниз и улыбался. Агап с забинтованной рукой прыгал по площадке.
_____________________________________________________________________________________________________

Берег острова Амау
С десантных судов на берег сыпались солдаты правительственной армии.
Яма-тюрьма
Спящие пленники. Вдруг вдалеке послышались автоматные и пулеметные очереди. Белью проснулся, поднял голову, немного послушал и разбудил Белова. Тот встал, тоже прислушался. Звуки очередей и разрывов неудержимо приближались. Пленники переглянулись — им было ясно, что лучше момента не представится. Белов встал на плечи Белью и осторожно приподнял несколько бамбуковых стволов. Часового возле ямы не было. И вообще лагерь повстанцев казался вымершим. Белов вытянул себя на локтях из ямы, протянул бамбуковый шест Белью. И они вдвоем кинулись к лесу, в сторону, противоположной той, откуда слышались выстрелы. И только они успели добежать до зарослей, как ударили с противоположной стороны струи огня, вспыхнули легкие бамбуковые постройки. И вслед за струйками огня покатились, побежали, замахали руками кричащие огненные шары — помчались наперегонки.
Офицер правительственных войск среди пылающего лагеря говорил в переносную рацию:
— Противник частично уничтожен, частично скрылся в джунглях. Мы успели за-метить двух белых, которые уходили в сторону леса. Возможно, военные советники...
— Продолжайте преследовать в первую очередь их — это очень важно! — ответил голос из рации.
Офицер выключил рацию, закричал, замахал руками, созывая своих солдат.
На повалившемся стволе в чаще сидели Белов с Белью и пытались перевести дух. Слегка отдышавшись, Белью посмотрел на Белова и сказал:
— Ну что, Джек, пойдешь сдаваться этим?
— Не понравились они мне. Я лучше буду тебя держаться.
— А ты уверен, что нам по пути?
— Мне почему-то кажется, что да.
Белью промолчал несколько мгновений, а потом сказал:
— Ну что ж, никогда не поздно проломить друг другу голову.
Встал и пошел, за ним двинулся Белов.
__________________________________________________________________________________________________________

На острове шел, почти бежал, Слава. Он был возбужден, сердит.
— Эй! — раздался крик за спиной, но он не оглянулся даже.
За ним бежал Кид.
— Подожди, — кричал он. — Подожди, почему за тобой все время бегать нужно?
Слава решительно шел дальше не отвечая. Кид наконец догнал его и быстро пошел рядом, стараясь не отставать, что бы было непросто.
— Послушай, — говорил он, задыхаясь, — вы опять поссорились, но я-то в чем виноват?
Слава резко остановился, так что Кид проскочил вперед, и почти закричал:
— Что ему от меня надо? Почему он ко мне пристал, липучка вонючая? А?
И, не дожидаясь ответа, рванул дальше. Кид опять бросился следом.
— Подожди, — сказал он, догоняя Славу, и взял его за руку, пробуя остановить.
Слава резко остановился и оттолкнул мальчишку от себя. Не сильно оттолкнул, но Кид отлетел в сторону и упал, коротко вскрикнув.
— Ты что? — растерялся Слава.
Кид, кажется, ушиб ногу. Он сидел на земле, жалобно улыбаясь. Слава присел ря-дом на корточки, ему стало стыдно.
Перед его глазами было симпатичное, женственное, влекущее отчего-то лицо маль-чишки, который, все еще задыхаясь от долгой беготни, смотрел на Славу со странным, недетским и несколько непристойным выражением лица. Не мальчишеским.
Слава смутился, Кид — тоже. Пауза опять стала затягиваться, нужно было что-то говорить....
- Все равно нам с острова никуда пока деться, — сказал Кид. — От Агапа.
— Слушай, — сказал Слава, — как вы сюда попали?
— Нас катер привез. И ушел. Сразу.
Они сидели, глядя друг на друга. Слава сам не заметил, как осторожно взял маль-чишку за руку, а тот, как во сне, двинулся лицом к Славе, головы сближались, но спал морок, Слава вскинулся, ошалело глядя на Кида, тот, смущенный, встал...
— Кид, — после секундной заминки сказал Слава, — что ему от меня надо?
Кид пожал плечами. И в этот момент над ними раздался голос Агапа. Над ними и над всем островом загремел тысячекратно усиленный голос:
— Эй, ты, сейчас буду говорить я!
На крыше бункера в шезлонге сидел Агап с микрофоном в руках. Провода от мик-рофона тянулись к могучим громкоговорителям. Перед Агапом на штативе стояла под-зорная труба, а на другом — известный нам пулемет, и вид у него был самый что ни есть командный. Тронная речь продолжалась:
— Ты не захотел вот уже два раза выслушать мой приговор — ничего другого я от тебя и не ждал. А зря! Многое стало бы тебе ясным. Ты, жалкое трусливое существо, как щепка, закинутое сюда на мой прекрасный остров — на что ты употребил свое время? На то, чтобы, воспользовавшись моей добротой и моим отсутствием, хлестать мое пиво и со-чинять свои сопливые песенки! По чистой случайности ты установил свою фонограмму на радиопередатчик и, благодаря людской глупости, прославился. С тобой случилось то, чего ты больше всего боялся. И сейчас, если я поставлю тебя перед микрофоном и заставлю объясниться перед миром и назвать себя — ты тоже струсишь. Ты боишься ответственности — поэтому тебе всякий раз приходится перед кем-нибудь отвечать. На этот раз — передо мной. Я мог бы сразу пристрелить тебя, но я не настолько жесток, к тому же по чистой случайности ты мне немного помог в моих замыслах. Случается иногда, что подлинному борцу за справедливость может пригодиться такой козел, как ты. А теперь выслушай мой приговор...
Слава оплывал все дальше и дальше от берега, чтобы не слышать наглого и обид-ного громкоговорения, но звук был слишком мощным. Иногда Слава зарывался головой в волну, и голос замолкал, но нехватка кислорода заставляла его выныривать и, махнув на все рукой, обессиленный Слава поплыл к берегу.
Голос не смолкал:
— ...раз ты боишься слов, боишься действий, боишься собственного имени — ты просто недостоин его носить, и я тебя лишаю имени. Ты — никто, ты — ниоткуда, и если ты будешь себя как-нибудь звать, я тебя просто пристрелю.
Слава обреченно выбрался на берег.
В полутемной комнате, освещенной одной неяркой лампочкой, лежал Слава, завернутый в одеяло, а над ним склонился Кид. Он протягивал ему кружку с чаем и нежно, по-бабьи, приговаривал:
— Пей, пей... Чуть не утонул теперь... Мало ли кто что орет... — И вышел.
Слава похлебал чай, полежал чуток и встал, завернувшись в одеяло. Прошагал бо-сыми ногами по полу к двери, тихонько толкнул ее. Та бесшумно отворилась.
В большой комнате бункера, у окна, стояли Кид и Агап, который обнял мальчишку за плечи и с силой целовал его. А тот, кажется, отвечал взаимностью.
Они не сразу заметили вошедшего, Кид отпрыгнул от Агапа и выскочил из комна-ты. Агап сердито уставился на Славу, стоящего в дверном проеме в одеяле и с босыми ногами.
_____________________________________________________________________________________________________________

На площадке метеостанции возле вертолета стоял Белов и Белью.
— Значит, так, — подводил, загибая пальцы, неутешительные итоги Белов. — На вертолете горючки на пятьдесят миль, на катере на пятьдесят. Нам нужно сделать пятьде-сят туда, куда мы собрались, и столько же до Балору. Перелить из бака в бак не выйдет: там — солярка, здесь — керосин. Что будем делать?
— Может, что-нибудь найдется?
— А если нет?
Соратники по неволе задумались, замолчали. В это время из леса вновь послышал-ся треск очередей. И он снова надвигался.
— Если б резиновая лодка была! — задумчиво сказал Белью.
— Что бы тогда?
— Погрузил бы на вертолет... Белов снова задумался.
— А если наоборот? — сказал он, в упор глядя на Белью. Ответом были автомат-ные очереди, донесшиеся из леса
неподалеку. Думать теперь было некогда, Белов бросился от вертолета в сторону берега, покатился вниз.
Белью колдовал с приборной доской.
На границе леса раздались крики, несколько солдат выскочили на поляну и рвану-лись зачем-то к домику метеостанции. Непонятно зачем, оттуда раздалась пальба длин-ными очередями.
В этот момент Белью завел мотор. Солдаты побежали к вертолету, но машину уже отрывалась от земли. Преследователи орали что-то, а вертолет на секунду завис непод-вижно, а потом стремительно пошел вверх. Его провожали автоматные очереди.
Белью летел над берегом, высматривая катер, но того не было видно. Только груп-пы солдат, сбегавшихся в одну кучу. Они уже не стреляли, но тупо продолжали свой бег за вертолетом. И страшно заорали, когда из маленькой бухточки, мимо которой они толь-ко что пробежали, надсадно ревя, вывернул катер.
Вертолет резко пошел на снижение, теперь он летел над стремительно уходившим от берега катером. Белов распластался на палубе, над ним точно встали на борта катера полозья легкой машины. Катер, заметно осевший под тяжестью вертолета, устремился в океан. И заколотил ему вслед крупнокалиберный пулемет с острова. Цепочка разрывов прошла вдоль борта, но беглецы на это внимания не обратили.
____________________________________________________________________________________________________________
Над островом висело полуденное солнце, легкий ветерок шевелил матерчатый тент, растянутый возле бассейна. Под тентом стоял маленький портативный компьютер с цветным монитором. А рядом на солнышке лежали Слава и Агап. Загорали, играли.
По экрану бегал человечек, собиравший что-то там такое. «Load runner». Все это сопровождалось электронным звуком, булькотение какое-то.
Агап играл, Слава смотрел. Звук трещал.
— Где-то я такое уже слышал, — сказал Слава. Агап усмехнулся, занятый игрой, ответил:
— Я тоже... На весь мир гонял по радио... Слава вспомнил:
— Это та пленка, которая мне надоела?
— Твои песни ничем не лучше... Замолчали, игра продолжалась.
— А где Кид? — спросил Слава. — Он вообще не купается?
— Еще как...— неопределенно ответил Агап. Игра продолжалась.
_________________________________________________________________________________________________________

Катер с вертолетом на палубе несся по океану. Белью в рубке смотрел на приборы, потом высунулся наружу и крикнул:
— Отлично! Горючего хватит туда и немного оттуда. Есть солярка!
Белов его услышал, но что-то другое заботило его. С тревогой на лице он спрыгнул в какой-то люк.
Белью смотрел вперед, когда Белов вылез обратно.
— Вода, — крикнул он.
Белью не понял или не расслышал. Белов крикнул громче:
— Вода в трюме, Майк.
— Так, — посерьезнел Белью, — значит, дырку они нам в борту проковыряли...
___________________________________________________________________________________________________

Агап смотрел еще на экран компьютера, но не играл. Он говорил Славе, стоявшему над бассейном.
— Ты что, против идеи справедливости?
— Я — за идею справедливости, — сказал Слава и рухнул в воду. Он плавал, а Агап вещал, воодушевляясь понемногу:
— Ее нужно утвердить, причем раз и навсегда, потому что иначе не получится. Нужно делать одним махом, по-другому уже пробовали. И не раз.
— И тебе тоже слабо! — неожиданно едко, с кривой усмешкой подначил Слава.
— Ага, — невозмутимо согласился Агап, — слабо. Слава вылез из бассейна. Агап вдруг завертел головой:
— А где эта сволочь шляется, ушастая? — Он явно беспокоился. — Что он тут де-лает?
Слава пожал плечами.
______________________________________________________________________________________________________
Катер продолжал свой бег, но теперь он уже заметно осел в воду, волны перекаты-вались через палубу почти свободно. Но движение продолжалось.
— Керосина не хватит сесть и взлететь, — кричал Белью. — Полпути до Балору не протянем!
— Тогда остается только пролететь поверху, посмотрим, что там, — кричал в от-вет Белов.
Белью закивал в ответ.
Катер погружался, но двигался дальше.
______________________________________________________________________________________________________

Теперь Слава сидел на берегу около компьютера, а Агап фыркал в голубой воде бассейна.
— Почему в игру не играешь? — спросил Агап.
— Не нравится.
— Почему это не нравится?
— Да, козлы, золото друг у друга отбирают.
— А мне нравятся человечки эти, имен у них нет, не то что у настоящих.
— Дались тебе эти имена...
— Имена? От них все проблемы.
— Сам до этого дошел? — ехидно спросил Слава.
— Нет, врачи помогли, — мрачно буркнул Агап, растираясь полотенцем.
__________________________________________________________________________________________________

Катер осел уже настолько, что палуба скрылась под водой, видны были только ма-ленькая рубки и вертолет, рассекавший своими полозьями воду. Белов был в рубке, пы-тался что-то еще сделать, а Белью — в кабине.
Наконец взревел двигатель машины, заходили винты, вертолет медленно отрывался от палубы безудержно скрывавшегося под водой катера.
Белью высунулся из кабины и смотрел, как прыгнул, ухватился за полозья Белов. И только убедившись в этом, резко пошел вперед. Белов забрался в кабину.
Внизу уходил под воду катер.
______________________________________________________________________________________________________

Слава и Агап собирали свои купальные принадлежности. Внезапно привычным рокотом прибоя послышался рев мотора. Оба инстинктивно подняли голову, и по их лицам скользнула тень пронесшегося на бреющем полете вертолета, а струи от винта опрокинули шезлонги.
Белов и Белью видели две фигурки возле бассейна. Белов крикнул напарнику на ухо:
— Садимся?
Белью отрицательно замотал головой и протянул ему непонятно откуда взявшийся фотоаппарат. Белов понял. Раскорячив ноги, чтобы не вывалиться, приготовился снимать. Белью круто разворачивал машину обратно к острову.
— В укрытие! — орал Агап на Славу, вцепившись ему
в волосы.
— Никуда я не пойду! — упирался тот, — надоело мне тут с тобой. Я здесь слу-чайно — пусть меня заберут!
— В укрытие, идиот! — свирепел Агап, переходя на кулаки. Он легко бы одержал победу над непротивленцем Славой, но не хватило времени. Второй раз, еще ниже прошел вертолет, и поднятый им песок ударил в глаза противникам, заставил их отцепиться друг от друга.
Вертолет уходил от острова. Белов показал Белью большой палец, тот удовлетво-ренно кивнул. Вертолет летел на Балору.
____________________________________________________________________________________________

Обсерватория «Маунт-Паломар»
Над разложенными на столе большими листами бумаги с какими-то диаграммами склонились двое ученых. Вид их говорил о крайней озадаченности.
Наконец один из них резко распрямился, снял очки:
— Нет, не может такого быть. Наше военное ведомство играет в неопознанные ле-тающие страсти. Факт прискорбный, но я фантастикой не занимаюсь!
Второй неопределенно покачал головой:
— Для астероида объект ведет себя слишком странно, это ты не сможешь отри-цать...
— Значит, нужно искать объяснение...
РЛС в Сибири
Молодой полковник говорил в телефонную трубку:
— Да, импульсы регистрируются с пятнадцатого числа, то есть уже десять дней. — Он выслушал вопрос и ответил: — Да, более всего это напоминает станцию наведения. Продолжаем наблюдение.
В дверь московской квартиры позвонили. Открыл дверь засекреченный некогда астроном, а вошел его друг, журналист. Лицо его переполняла радость.
— Я все-таки раскопал кое-что по поводу наших песенок. И на немой вопрос вы-тащил жестом фокусника из кармана фотографию, предъявил ее астроному.
На фотографии был Слава. Только значительно моложе, лет на пять.
____________________________________________________________________________________________________

На острове рядом с бункером стоял Слава: задрав голову, он ошалело смотрел вверх.
Там, на крыше бункера, появилось много разных вещей. Два крупнокалиберных пулемета, гранатомет и целая гора разного стрелкового оружия, наваленного в кучу как попало.
Слава смотрел, когда резко открылась дверь бункера и наружу вылетел Кид, кото-рого вытолкнул Агап. После чего дверь закрылась обратно.
— Что он делает? — спросил Слава
Кид не ответил, он растирал ушибленную руку.
— Ты что делаешь? — закричал Слава Агапу, тащившему по крыше какой-то ящик.
— Пробил час, — мрачно ответил Агап. — Нужно готовиться к боевым действиям.
Он возился с оружием. Слава опять крикнул:
— Что?
— Они не получат ни фута моей земли, пока я жив! — И с неожиданной яростью заорал: — Чужая нога не ступит на остров, пока я еще не труп!

— Ты рехнулся!
— Мне это уже говорили. — В голосе Агапа был сарказм. — Они ошибались.
Слава махнул рукой и уселся на землю у стены, рядом с Кидом. Тот был явно оби-жен, сидел насупившись.
— Ну его к черту, — сказал Слава.
Кид промолчал, и тут над их головой раздался грохот пулеметных выстрелов. Два шезлонга и маленький столик, стоявшие у бассейна, запрыгали, полетели в стороны кло-чья материи, щепки.
— А-а-а!!! — орал Агап. — Они у меня попляшут! Новая очередь прошлась над площадкой. Слава с Кидом вскочили на ноги.
— Ты, козел! — кричал Слава.
— Прекрати! — кричал Кид. — Прекрати, пожалуйста. Агап упорно смотрел вниз и кричал:
— Вот он! Вот она, сволочь ушастая! Я говорил, что он здесь лишний? Говорил! И получай!
И правда, у самого леса виднелся кролик. Пулемет опять заработал, вокруг уди-равшего животного взлетали вверх комья земли.
Слава с Кидом кричали что-то предостерегающее, когда Агап наконец прекратил стрельбу.
— Ушел, кажется, — пробормотал разочарованно.
— Ты вонючка, — орал Слава. — Ублюдок свихнувшийся, козел паршивый!
Агап встал перед ними на краю крыши и сказал торжественно:
— Я знал, что вы будете оба нелояльны. А поскольку с этого момента остров объ-является мной на осадном положении, вы переходите оба в состояние вне закона. Я в лю-бой момент, согласно правилам, могу вас прекратить! Идите и ведите себя хорошо!
Наступила пауза, которую прервал Слава:
— Пошел ты знаешь куда? — И двинулся к бункеру. Агап отпрыгнул к пулемету, навел его на Славу. И сказал
очень спокойно:
— Не двигайся.
Слава стоял, глядя на Агапа, тот смотрел на Славу, но через прицел. Неожиданно Слава успокоился и сказал:
— Давай... — И сел на землю.
Агап смотрел на него через прорезь, руки его едва заметно подрагивали. Потом, будто приняв какое-то решение, встал, усмехнулся:
— Дурак. В себя не стреляю...
_____________________________________________________________________________________________________

Балору. «Mission of Holy Heart»
В церкви перед отцом Джошуа стояли Белью и Белов. Священник держал в руках узкую полоску фотопленки и внимательно рассматривал ее на свет.
— Очень интересно! — наконец промолвил он. — Нет, этих я не знаю. Хотя... Нет, не знаю!
— Есть ли возможность передать их нашим друзьям, прямо сегодня? — спросил Белью.
— Да, разумеется, да! Я отправляюсь прямо сейчас, вы можете передохнуть в мис-сии.
Белов и Белью переглянулись между собой.
— Вряд ли нам дадут особенно отдохнуть, — сказал Белью.
— Что такое?
— На подлете нас не могли не видеть с катера береговой охраны. Учитывая то, что нас начали ловить еще на Амау... Лучше не подвергать опасности ни себя, ни вас...
В это время снаружи послышался скрип тормозов останавливающихся тяжелых машин.
Лица Белова и Белью напряглись.
- Уходите через дверь за алтарем, — сказал священник. — И возьмите мой джип. На втором повороте пойдете вправо. Эта дорога уходит в горы. Она очень тяжелая, но если у них нет вертолета, им нипочем вас не догнать. Я справлюсь сам.
Белов и Белью без лишних уговоров скрылись за алтарем. А священник смотрел им вслед все тем же молодым, слегка затуманенным взглядом.
Дверь церкви распахнулась, и в нее вломился десяток местных солдат под руково-дством какого-то чина. В церкви никого не было, кроме коленопреклоненного молящегося священника. Оценив взглядов обстановку и кинув взгляд на распятие, чин молитвенно сложил ладони, пробормотал: «Алла акбар!» — и мотнул головой, показывая солдатам, что здесь делать нечего. В это время снаружи взревел мотор рванувшего джипа, и толпа с топотом кинулась из церкви.
Через ворота миссии вылетел наружу маленький джип, а за ним следом — тяжелый грузовик с солдатами и бронетранспортер.
Отец Джошуа вышел из церкви, оглянулся кругом — никого — сел на велосипед и выехал за ворота миссии.
По узкой, петляющей серпантином горной дороге, вереща тормозами на каждом повороте, мчался маленький джип. Изрядно отставшая боевая техника тем не менее не сдавалась. Тут Белов, сидевший за рулем, начал внезапно сбрасывать скорость.
— Ты что! — закричал Белью, пытаясь выхватить руль.
— Сиди, сиди! — уверенно шептал сквозь зубы Белов. На крутом повороте, огра-ниченном с одной стороны
пропастью, а с другой — утесом, грузовик нагнал джип, шедший по самому краю дороги, и начал обходить его, сгоняя в пропасть. Тут джип резко ускорился и, каким-то чудом оставшись на дороге лишь парой колес, снова зашел вперед грузовику. Тот не ус-пел отреагировать, бронетранспортер торпедировал грузовик в бок — и вся куча металла рухнула в пропасть.
Под ярким солнцем, высоко в горах, там, где даже в тропиках уже прохладно, ехал джип.
Белов и Белью молчали. - Как дела, Джек? — спросил Белов.
— Дела о'кей. По-моему, мы сделали то, что хотели. По крайней мере я.
— Нет, я тоже не в обиде — усмехнулся Белов, — по крайней мере теперь я знаю, что для тебя то, что мы увидели, тоже в новинку.
— А значит, и делить нечего, — закрыл тему Белью. Немного помолчал и добавил: — Майкл Белью.
Белов, не шевельнув и мускулом лица, сказал так, будто это относилось не к нему:
— Виктор Белов.
— Мне это уже давно стало ясно, — сказал Белью. Белов удивленно поднял брови.
— По тому, как ты загибал пальцы там^у вертолета, -сказал Белью и показал.
— Ч-черт! — ругнулся Белов.
Белью раскатисто захохотал, за ним и Белов.
Джип ловко вилял на крутых горных поворотах, с одной стены уклоняясь от отвес-ной скалы, с другой — едва не падая в пропасть.
Белов, молча улыбаясь, вел машину. Белью смотрел на дорогу. И тут, за очередным поворотом, метрах в десяти от них, прямо посреди дороги, показался человек. Он стоял, спокойно улыбаясь, и через секунду должен был неминуемо оказаться под колесами.
Белов выругался и инстинктивно рванул руль в сторону.
__________________________________________________________________________________________________

Джип перепрыгнул через низкий бортик, отгораживавший дорогу от пропасти, и ринулся вниз. Машина падала, постепенно переворачиваясь в воздухе. Когда снизу донес-ся взрыв, человек все еще стоял на дороге и улыбался. Это был Агап.
Слава тащил в руках две упаковки с пивом, Кид шел следом с полиэтиленовым мешком, набитым едой. Слава говорил сердито:
— Хорошо, хоть еды оставил твой любимчик... — Вместо ответа Кид фыркнул, Слава продолжал: — Мне в тот раз так и хотелось тебе по физиономии треснуть...
Кид шел молча.
Они сидели на берегу, ели, пили пиво, причем Слава смотрел на Кида, потом ска-зал:
— Почему, а?
— Что — почему? — не понял Кид.
— Потому что есть в тебе что-то такое... Не ухватишь. Кид улыбнулся неопреде-ленно, Слава хотел было что-то
сказать, но со стороны бункера раздался громкий звук. Сперва проскочили много-кратно усиленные звуки «Load runner», потом прозвучали первые аккорды песни.
Они сидели молча и слушали. Обстановка была романтичной до неправдоподобия. Океан, пляж, волны, остров... Кид странно смотрел на Славу и вдруг осторожно прикос-нулся к его плечу рукой. Слава непонимающе взглянул на него, Кид смущенно улыбнул-ся. Тогда Слава чуть-чуть отодвинулся от мальчишки.
Над островом звучала песня.
мне снятся собаки, мне снятся звери мне снится, что твари с глазами, как лампы вцепились мне в крылья у самого неба и я рухнул нелепо, как падший ангел я не помню паденья, я помню только глухой удар о холодные камни неужели я мог залететь так высо-ко и упасть так жестко, как падший ангел
Огромный стадион был заполнен темной людской массой. Огромные прожектора светили сверху, но там, внизу, все равно было темно. Тысячекратно усиленная, звучала над людьми песня. И едва заметно покачивалось людское море, ровным слоем покрывав-шее трибуны и все поле стадиона.
прямо вниз
туда, откуда мы вышли
в надежде на новую жизнь
прямо вниз
туда, откуда мы жадно смотрели
на синюю высь

То тут, то там появлялись на поле огоньки. Люди зажигали свечи и поднимали их над головами.
Вскоре весь стадион светился тысячей колеблющихся на ветру огоньков.
я пытался быть справедливым и добрым
и мне не казалось ни страшным, ни странным
что внизу на земле собираются толпы
пришедших смотреть, как падает ангел
и в открытые рты наметает ветром
то ли белый снег, то ли сладкую манну
то ли просто перья, летящие следом
за сорвавшимся вниз, словно падший ангел
В комнате, перед цветными мониторами, на которых была картинка того самого стадиона, сидел Вине, продюсер. В соседнем кресле сидела шикарная девушка азиатского происхождения, рядом склонилась над пультом пара служащих.
— Отлично, — говорил Вине. — Концерт без исполнителя, но с каким количест-вом слушателей! И одновременно на шести стадионах, да в разных странах! Такое мне и не снилось!
Рядом с ним томно улыбалась девушка. Горели свечи на мониторах.
прямо вниз
туда, откуда мы вышли
в надежде на новую жизнь
прямо вниз
туда, откуда мы жадно смотрели
на синюю высь.
Горели свечи на стадионе. И когда отзвучали последние аккорды, качнулось, за-двигалось людское море, зашумело.
И над этим морем вдруг разнесся голос Агапа:
- Человечки, привет! Вам нравятся мои песни! О'кей! Вы не знаете, как меня зовут, а я не знаю, как зовут каждого из вас. Но это ведь не главное. Я хотел, чтобы вы успели меня полюбить. И я пел для вас.
Людское море молча слушало, все еще горели свечи в руках.
Слушал, всем телом подавшись вперед, продюсер. Перед ним на мониторе горела картинка со стадионом. Агап продолжал:
- Теперь я уверен в том, что вы меня любите. Настало время поговорить начистоту. Я хочу дать вам нечто большее, чем музыка, нечто большее, чем счастье, я хочу дать вам Справедливость.
— Что он делает!.. — простонал сквозь зубы Вине.
- Выключить вещание? — быстро спросил служащий.
— Бесполезно. Это слушает сейчас весь мир. Агап говорил:
— Я хочу освободить вас от тирании, о которой вы не подозреваете, хотя и стра-даете от нее, — от тирании имен.
Слушал Вине, слушал стадион.
Над Эйфелевой башней гремел голос:
— Я даю неделю на то, чтобы каждый из вас отказался от имени. Я даю неделю правительствам ваших стран, чтобы они отменили названия этих стран, городов, рек, все-го, что как-то называется.
В Кремле, в кабинете с высоченным потолком, украшенном лепниной, слушали радиоприемник двое молодых людей в темных костюмах и с серьезными лицами. Приемник говорил, слегка гнусавя:
— Разумеется, речь идет не только об именах, которые записаны в ваших доку-ментах, — речь идет и о всяческих кличках, воинских и ученых званиях, должностях, тю-ремных номерах — обо всем том, что превращает нас в вещи, которые можно переписы-вать, регистрировать. Я освобождаю вас от тирании имен, когда имя определяет, кто ты, что ты, какие имеешь права и какие обязанности.
На острове стояли перед бункером Слава и Кид. Задрав головы, они смотрели на выставленные на крыше колонки, из которых несся все тот же голос:
- Не всем это понравится. В первую очередь это не понравится тем, кто раздобыл хорошее имя, дающее право на власть. И все, что я говорю вам, не воззвание! Это — уль-тиматум! Вы можете меня не слушать, пока не узнаете, что есть сила, которая заставит вас слушать меня. Спросите у ваших правительств, которые с таким вниманием смотрят сей-час в космос! Они все знают, хотя и не подают виду! Если мои требования не будут вы-полнены в течение недели, месть будет страшной! И я надеюсь на вашу помощь, человеч-ки! Завтра в тот же час и на той же волне я буду петь и говорить для вас. Чао!
Голос умолк, колонки немного пошипели еще и стихли. Остались шум, ветер и ро-кот волн. Слава трясся от злости.
— Я ему мозги наружу вышибу! — захрипел он наконец. — Я его так разделаю, мать родная не понадобится! — И одним скачком долетев до двери, забарабанил по ней кулаками. -Открывай, сучья кровь! — орал Слава.
Кид стоял рядом и не понимал, в чем дело.
— Ты что? Ну и что тут такого?
— Как что?! — Слава оторвался от двери. — Он захапал мои песни, он захапал мое имя! Мне все равно, что там он несет, мне наплевать на его дурацкие идеи. Мне во-обще наплевать! А песни мои! Только мои!
Кид так ничего и не понял, Слава опять начал колотить в дверь, рассыпая прокля-тия и угрозы. Он требовал открыть и принять кару.
И дверь открылась. В проеме стоял спокойный Агап. И смотрел на Славу. Тот тоже смотрел на Агапа, стараясь сдерживать дыхание.
Агап сказал:
- Ну? Что?
Слава стоял молча.
— Ну, давай, давай, — говорил Агап, — песни у него за-хапали... Борец за нравст-венный прогресс...
Слава все стоял. Агап наклонился куда-то вбок и выставил на землю перед дверью упаковку с пивом.
— Вот твое.
И закрыл дверь. Слава стоял перед ней и думал.
____________________________________________________________________________________________________

По печальным аллеям парка скользили тени прогуливающихся и явно больных людей в казенной одежде. Им навстречу шли журналист и врач и вели между собой беседу.
— Да, я, конечно же, его помню, — говорил врач, — во-первых, редкостная карти-на болезни, во-вторых, бегство у нас, — конечно же, не ЧП, но чтобы убежал и не вернул-ся живым или мертвым, — такое редко бывает. Психический больной, он обычно очень предсказуем вопреки общему мнению. Всегда известно, где его искать.
— Вот вы сказали — редкостная — это какая? — переспросил журналист.
— Понимаете ли, яркий и связный бред обычен для шизофреников, но чтобы до такой степени!.. Как правило, выделяются более важные связи, а деталей нет. А тут прямо как настоящий мир, настолько все проработано.
— А в чем же была суть его навязчивой идеи.
— Вы с ним знакомы? Нет? Жаль. Никогда в жизни я не встречал более доброго и безобидного человека, может быть слишком доброго и безобидного. И талантливого при этом. Он боялся любого действия, в любом поступке видел насилие. Даже в словах.
— В словах?
— Да, в словах. И как это часто бывает при шизофрении, он выдумал себе заступ-ника, alter ego, второе «я», способное ответить насилием на насилие. Ненавидел его, разу-меется, боялся. Боялся, потому и убежал. От него, то есть от себя, и убежал. Жаль, боюсь, он все-таки погиб.
Журналист прошел по подмосковному перрону к дверям электрички, двери с ши-пением захлопнулись.
Он сидел в пустом дневном вагоне, смотрел в окно, думал о чем-то печальном.
За спиной его с шумом открылись и закрылись двери в тамбур, но кто обращает на это внимание.
Он смотрел в окно, когда резкий удар отбросил его голову вперед, второй удар, третий сыпались и сыпались...
Два подростка молотили его изо всех сил. Наконец один сказал:
— Да ладно...
— Сука! — рявкнул второй, последний раз пиная нелепо свернувшегося на полу человека.
— А кто он такой? — спросил первый.
— Черт его знает, — ответил второй, выворачивавший карманы. — Пошли!
Они выскочили в тамбур, тут второй крикнул:
— Погоди, этот глазастый сказал, обязательно сумку принести, какая будет.
— Чуть не забыли, и правда, — спохватился первый, побежал назад.
Они сошли на пустынной платформе, в руках их был кофр журналиста.

Пентагон
В кабинете сидели трое ответственных чинов, а вокруг все было засыпано газетами всех стран и языковых групп. Чины думали.
Один из них держал в руке фотографии, сделанные Беловым и Белью. На них были Слава, Агап и остров.
— Так Белью в последний раз появился не один? — спросил чин.
— Да, — ответил сидевший рядом, тот самый, который напутствовал Белью перед отъездом. — Но кто второй, нам не известно. Оба погибли.
Старший смотрел на фотографии, сказал печально:
— Жаль Белью. Я его помню, отличный парень. Но хорошо, что нам известно об этих двух?
В разговор вступил третий чин:
— Один не идентифицируется, а второй, оказалось, достаточно наследил, но глав-ным образом по линии федерального ведомства по борьбе с наркотиками. Агап Аристопулос, грек, маленькие делишки с привкусом, несколько психиатрических клиник... Картина малоприятная и малоинтересная. — Главный чин задумался. Третий продолжал: — Неприятнее всего эти газеты. Шума выходит больше, чем мы предполага-ли, определенную информацию так или иначе придется давать.
— Подумайте, какую именно, — сказал главный. — Но, разумеется, не эту.
Он бросил фотографии на стол.
— В любом случае прекрасный шанс доказать, что мы еще нужны. Чтобы госдеп не забывал о нас. И с новыми московскими друзьями — лучший повод для контактов.
Двое других были согласны.
На городском кладбище шли похороны журналиста. На отшибе от близких друзей и родственников стоял астроном с печальным и несколько запойным лицом. К нему неза-метно приблизился человек. Один из участников бесед под портретом Дзержинского.
— Валерий Александрович? — спросил он негромко.
Астроном удивленно повернулся к незнакомому ему товарищу. Тот открыл у него перед глазами красную книжечку и сказал:
— Отойдемте-ка в сторону.
По пустынной дорожке кладбища шли двое.
- Валерий Александрович, но нам важно именно ваше мнение, говорил че-ловек в штатском.
- Мое? - усмехнулся криво ученый. – Вы у меня опечатали чатали даже за-писную книжку, a теперь меня же и спрашиваете. Неужели вам с вашими возможностями нужно консультироваться, у меня, а не у президента Ака-демии наук, скажем?
— Если мы с нашими, как вы говорите, возможностями, обращаемся именно к вам, значит, так нужно. Валерий Александрович, это действительно важно!
— Хорошо, — покорно вздохнул тот. — Конечно же, я продолжал думать на эту тему. Голову мою, вы ведь, кажется, еще не засекретили? И пришел к своим выводам, к которым, почему-то не смогли или не захотели прийти другие. Обе гипотезы -и астероид, и НЛО неверны.
— Почему?
— Траектория, которую описывает этот объект, может существовать в одном-единственном случае. В случае, если он не имеет физической массы. — И астроном по-вернулся к собеседнику, глядя в глаза и пытаясь понять реакцию того.
На него смотрели непроницаемые глаза собеседника.
О чем он думал?
Пункт связи «Hot line»
На внушительном пункте горели разнообразные огоньки, а венчали их два индика-тора, над одним из которых помещалась табличка с изображением американского флага, а над вторым — советского.
Эти индикаторы были немы, пока не захрустели, не зашипели первые, подготови-тельные сигналы. Оба индикатора
дрогнули.
Наконец один из них заискрился огоньками:
- Доброе утро, господин президент!
- Morning, glad to hear you!
(В течение всей беседы конвульсивные движения индикаторов пародировали осо-бенности голосов великих собеседников, включая покхекивание, многозначительные паузы и что там еще. По нижнему краю экрана заструились субтитры переводов, соответственно на русский и английский).
— I've gotten from Mr. States Secretary your memorandum saying you won't consider necessary any blitz summit. Your arguments persuade me. Really I cannot give too much impor-tance to that dubious affair. Anyway at least some part of this story is factual, so we have to de-cide. No one can deny our common responsibility for human civilization.
— Я разделяю вашу глубокую озабоченность и полагаю, что в данном случае име-ется прекрасная возможность для совместных действий, предусмотренных нашими со-глашениями. Поскольку и по вашим, и по нашим данным, объект не желает поддерживать контакт ни с одним другим передатчиком, необходимо установить наш контроль над бе-зымянным островом. Однако я рассчитываю на вашу помощь в смысле получения соот-ветствующих полномочий от законного правительства этой страны.
— Oh, you can be sure. I've just received a formal approval from Mr. Abdullah Abu Dullah Habdu... Bullah Habibi... Well, anyway he said yes.
— Я думаю, что мы могли бы немедленно дать поручение главам соответствую-щим ведомств. Я надеюсь, господин президент, что успех этой операции еще раз проде-монстрирует всем нашу приверженность новому мышлению и общечеловеческим ценно-стям.
— I couldn't agree more. By the way, what kind of weather you have today in Moscow? Quite nasty they say?
— Да, погода нас не балует. А как здоровье вашей жены?
— Thanks she's alright now. Quite recovered after that horse accident.
o Я получил через госсекретаря ваше послание, в котором вы заявляете, что не считаете необходимой срочную встречу в верхах. Ваши аргументы звучат убедительно. Действительно, нам не стоит придавать лишнюю значимость этой сомнительной истории. Однако так или иначе, есть и факты, в связи с которыми придется принимать решение. Никто не может отрицать нашей общей ответственности за судьбы цивилизации.
o О, за это вы можете быть спокойны! Я только что получил формальное под-тверждение от г-на Абдуллы Абу Дулла Хабду... Булла Хабиби... Биби... Одним словом, он согласен.
o Я полностью разделяю ваше мнение. Кстати, как погода в Москве? Говорят, паршивая?
o Спасибо, сейчас я в порядке. Она вполне оправилась после той истории с лошадью.
— Я с вами прощаюсь.
— Take care.
___________________________________________________________________________________________________

Солнце над островом клонилось к горизонту, его последние лучи были печальны и трогательны. И все, что было на острове, печально склонилось тенями к земле.
На дальнем конце сидели на траве Слава и Кид. А издалека, негромко из-за рас-стояния, звучал голос Агапа, опять вещавшего в свои микрофоны. Голос этот звучал с не-скрываемой злобой и юродством:
— Я обижен, человечки, очень обижен. Как я слышал, многие из вас признали справедливость моих требований, но что вытворяют ваши правительства?!
Слава сидел спокойный и чуточку печальный, Кид во все глаза смотрел на него и негромко говорил:
— Мы теперь одни на острове.
— А этот? — мотнул Слава головой в сторону голоса.
— Они собрались со мной тягаться?! И вы не смогли их отговорить? Я знаю поче-му. Вы сами собрались со мной тягаться!..
Кид усмехнулся и сказал:
— А разве он есть? Разве он с нами? Я уже не знаю, может быть, это и не его го-лос...
Слава смотрел на Кида, Кид смотрел на Славу, потом протянул руку, сказал:
— Пойдем купаться? Слава удивился:
— Ты же не купаешься?
Кид вместо ответа странно улыбнулся, встал, отошел немного, поманил Славу за собой. И Слава пошел следом.
Над островом разносился голос Агапа, почти полностью перекрываемый шумом океана:
— Вы обидели меня, человечки. Да, я обижен и замолкаю. Что будет дальше — вы увидите сами, и, думаю, это вас мало порадует. А я с вами прощаюсь и на прощание став-лю вам мою последнюю песенку...
Агап замолчал, только его дыхание доносилось издалека.
Слава стоял на границе пляжа и смотрел на Кида. А тот в последних лучах солнца неожиданно плавной походкой добрел по песку до воды, оглянулся на Славу, потом плавно стащил с себя через голову свою просторную фуфайку. И медленно повернулся всем телом к Славе. И тот увидел очаровательную и трогательную маленькую девичью грудь.
Слава стоял неподвижно, ошарашенно уставившись вперед, а Кид окончательно сбросил с себя одежду и превратился в маленькую, хрупкую и чрезвычайно привлека-тельную девушку. Она стояла на границе воды и смотрела на Славу, ожидая чего-то. А он сообразил-таки, что произошло, и крикнул:
— Эй, Кид, как тебя зовут?
И услышал ответ, с трудом прорвавшийся через шум прибоя:
- Кид!
- Ну ты даешь, парень... — неопределенно пробормотал Слава себе под нос.
Девушка ждала его, и он пошел к ней. Только тогда она побежала вперед, броси-лась в воду.
Стаскивая на ходу свитер, Слава шел по песку.
А над островом гремел голос Агапа:
— Вы меня еще вспомните, когда в один прекрасный момент все исчезнет, как мой дурной сон!
Он умолк. После паузы из динамика раздалось шипение, щелчок, пошли первые аккорды песни. Над островом, над океаном, над миром...
В волнах гонялись друг за другом Слава и Кид.
Смеялись, смущались, плавали.
Они нашли друг друга.
И опускалась ночь, расстилая над ними звездное свое небо...
И горела в небе ярко-зеленая звезда. Звучала песня.
Восход застал наших героев спящими над океаном, в траве. Они были укрыты Сла-виным свитером, они спали. Над ними вставало солнце, ветер шевелил травинки над их лицами.
Слава первым открыл глаза. Взгляд его прошелся по волосам, по лицу Кида, до травы и дальше, по горизонту. И оттого резко изменился.
Там, вдалеке, стояли два огромных военных корабля.
Слава толкнул Кида. Девушка открыла глаза, сперва улыбнулась, но, увидев выра-жение его лица, спросила тревожно:
— Что?
— Смотри...
Необычайно встревоженные, они бежали к бункеру. Дверь его была открыта.
Кид металась по помещению, крича:
— Эй, где ты? Скажи что-нибудь, ты где?
Слава в прострации сидел на постели, когда из соседней комнаты раздался вопль девушки. Слава бросился туда.
Из-под потолка свисала веревка, а на ней висел кролик, грубым узлом прихвачен-ный за уши. Зверек был мертв.
Слава смотрел молча. Кид плакала.
— Его нужно снять, — сказала она.
Слава, на лице которого застыло полное безразличие, безнадежно и расслабленно махнул рукой, вышел из комнаты, но тут же бросился обратно, на голос Кида. Она сидела на полу и кричала:
— Сволочь! Сволочь! И просто человек нечестный! Он обманул, обманул меня. И бросил.
Она плакала, Слава оцепенело застыл над ней, спросил: - А я?
Она посмотрела на него и попыталась улыбнуться сквозь слезы:
— Нет, я с тобой, но... Он обещал мне!..
— Ты была с ним, — сказал Слава.
— Он импотент! Мерзкая тварь! Я была с тобой, но он... — Она опять залилась слезами. А потом сказала как-то совсем по-детски: — Он говорил, что возьмет меня... на звезду.. Вот. На ту зеленую звезду.
Слава молча стоял, а перед ним на полу плакала маленькая девочка.
На палубе ракетного крейсера стояли два адмирала, советский и американский. Как и положено адмиралам, с крабами на фуражках и биноклями в руках. Они смотрели на далекое пятнышко земли.
— Ради этой кучки песка... — сказал один из них. - Что поделаешь... — отозвался второй.
— Попробуем побеседовать, — после недолгой паузы сказал первый и повернулся к стоящему рядом морскому офицеру: — Всем средствам связи — берегу — от флагмана объединенной группы — примите катер для переговоров — огню правого борта — готов-ность прикрытию десанта!
Завертелись чаши антенн, поползли по сигналу-фалу пестрые флажки, замигал ге-лиограф.
Слава и Кид стояли на крыше бункера. Поднявшийся ветер трепал им волосы.
— Смотри, они сигналят, — возбужденно говорила Кид, дергая Славу за руку. — Ответь им как-нибудь, скажи им, что мы ни в чем не виноваты.
Слава молчал.
Порыв ветра размотал на флагштоке над бункером белый Агапов флаг. Это увидел в бинокль адмирал и понял по-своему:
— Катер! — скомандовал он офицеру.
Отвалил от крейсера быстроходный катер с пятью моряками и двумя офицерами союзников, бился над ним на ветру белый флаг.
— Смотри, смотри, они едут сюда! — кричала Кид.
— Это бред... — почти неслышно сказал Слава.
— Что? Что? — закричала Кид, не расслышав Славиных слов.
— Это бред! — кричал Слава. — Это бредовые видения, на самом деле их всех нет! Ничего этого нет, неужели ты не видишь? Они нарисованы, как на холсте, который развернут перед нами. Смотри, видишь? На самом деле здесь ты и я, а все остальное — компьютерные игры! Это человечки из компьютерной игры, бегают, золото друг у друга отнимают... Смотри, они все бумажные! Их можно закрасить краской, из них можно сде-лать мишень! Смотри, с ними ничего не произойдет!
С этими словами он рванулся к поставленному на крыше Агапом мощному счетве-ренному крупнокалиберному пулемету.
- Нет, нет, не делай этого, — кричала Кид. — Смотри, они под белым флагом!
- Флагом? — криво усмехнулся Слава. — Чего только не привидится... — И, от-толкнув Кида, нажал на гашетку.
Ударили очереди по воде. Наполнилось ветром, заплескалось Агапово знамя. Упа-ло несколько фигурок на катере, и полетела ответная очередь. Слава бил из пулемета, и звучала песня.
Бил пулемет, кипела вода вокруг катера. Ответный огонь уже стих, потому что не было в живых ни одного моряка, но Слава продолжал расстреливать катер.
Одна из очередей прошила топливный бак, и катер вспыхнул факелом. И тут же что-то в нем сдетонировало, грянул взрыв.
Пулемет наконец умолк. Слава растерянно смотрел, как горит катер и бормотал:
— Нет, нет... Нет...
Все так же растерянно и медленно он перевел взгляд туда, где только что была Кид, но не увидел ее. Он подбежал к краю крыши, выглянул вниз.
Она лежала у самой стены, по краям фуфайки растекалось красной пятно.
— Так не бывает, — шепнул Слава и бросился к люку. Он стоял перед девушкой на коленях. Она была мертва. Адмирал на палубе оторвал от глаз бинокль и выкрикнул:
— Черт побери, что они делают!
И бросил стоявшим рядом офицерам:
— Подготовить десант к высадке!
Он не договорил, отвлеченный каким-то громким и неожиданным звуком. Он оглянулся вбок, и глаза его полезли на лоб.
— Что это? — прошептал адмирал.
От стартовой установки медленно отрывалась, оторвалась наконец и устремилась в сторону острова ракета. За ней последовала вторая... третья...
Атолл последние секунды стоял прежним, потом огненная дуга вонзилась в него, и все, что было там, потонуло в огненном водовороте.
Второй взрыв вознес к небу какие-то ошметки. Что именно, понять посреди огня и дыма было невозможно...
— Кто дал команду? — кричал адмирал.
К нему бежал уже морской офицер. Добежал, вытянулся по струнке, быстро выго-ворил:
— Самопроизвольный запуск, должно быть, ошибка компьютера.
Посреди океана качалась маленькая резиновая надувная лодка. В ней на коленях стоял Агап. Стоял и смотрел на гибнущий остров. И считал разрывы:
— Раз... Два... — Лицо его выражало напряженное ожидание. — А где же три?.. А вот и три... Все!
Мерзко хихикнув, он взялся за весла и погреб прочь. На ясном дневном небе яро-стно горела зеленая звезда.
На палубе стояли два адмирала с недовольными лицами.
— Послать вертолет на облет? — сказал первый.
— Не вижу смысла, — сказал второй, передавая первому бинокль.
Там, где был остров, пенились океанские волны.
_________________________________________________________________________________________________________

В узкой комнатке обычной квартиры сидела на диване юная девушка с печальным лицом. Перед ней стоял на стене транзисторный приемник, она смотрела на него, она явно беспокоилась. Приемник был включен, но ничего, кроме обычного эфирного шума, не было слышно. Шумели пустые радиоволны.
Девушка волновалась. Она смотрела на часы. И оттого волновалась еще больше. И впивалась взглядом в приемник.
Шипение отвечало ей.
Девушка склонила голову, быть может, слеза появилась на щеке, когда щелкнуло что-то в эфире, знакомые позывные пронеслись по комнате и раздались первые аккорды песни.
Девушка смотрела на приемник, по щекам ее катились слезы. Слезы счастья.
радиола стоит на столе я смотрю на тень на стене тень ко мне повернулась спиной тень уже не танцует со мной какие-то скрипки где-то впились в чьи-то узкие плечи эта музыка будет вечной если я заменю батарейки
Посреди бушующего океана торчал, как гнилой зуб, маленький кусочек цивилиза-ции — магнитофон и несколько блоков радиостанции на бетонном основании, выдержав-шем даже взрывы ракет. Разматывалась пленка и звучала песня. Волны роняли на бобину свою пену.
я испытывал время собой время стерлось и стало другим податливый гипс просты-ни сохранил свою форму тепла
но старый градусник лопнул как прекрасно, что ты ушла эта музыка будет вечной если я заменю батарейки
В огромном зале дискотеки ликовали другие девушки. И юноши тоже. Гремела песня, танцевали люди.
я должен начать все сначала
я видел луну у причала
она уплывала туда, где теряет свой серп
но вскоре он возместит свой ущерб
когда батарейки заменят
На уличном асфальте стоял приемник, рядом двое негритят лихо отплясывали...
эта музыка будет вечной если я заменю батарейки
___________________________________________________________________________________________

В Маунт-Паломар рывком распахнулась дверь, так что стоявший рядом человек отлетел через всю комнату, а в проеме появилось лицо одного из ученых. Он был возбуж-ден сверх всякой меры.
- Так что там случилось с астероидом? — закричал он. Другой медленно отвернул-ся от экрана монитора и произнес совершенно ошарашенно:
- Он исчез. — И посреди немой сцены повторил: -Пшик — и все.
В комнате застыли ученые, как статуи. Кончилась песня.
Пентагон. Кабинет председателя Комитета начальников штабов
Председатель сидел за своим рабочим столом. В штатском — тот самый, который читал расшифровку первой передачи зеленой звезды.
- Садитесь, — сказал председатель, снимая очки:
- Я пригласил вас, чтобы задать вам вопрос, от ответа на который зависит, воз-можно, моральный престиж нашей армии...
- Слушаю вас, сэр.
— Та расшифровка, которая была засекречена, теперь, когда вся эта история поза-ди, с ней можно ознакомиться?
Человек в штатском на секунду задумался, посмотрел на генерала и сказал:
— А теперь тем более нельзя, сэр.


КОНЕЦ
1990

в твоих глазах горит
апельсиновый свет
в твоих глазах горит
апельсиновый свет
я боялся, что мне показалось
но нет – в твоих глазах горит
апельсиновый свет

твой паровоз сошел с ума
порви обратный билет
останься навсегда
порви обратный билет –
здесь так много людей
у которых в глазах
горит апельсиновый свет

это апельсиновый день
кто знает, что будет потом?
в апельсиновый день
апельсиновые люди
не думают почти не о чем

мы выйдем с тобой на крышу
и сядем на велосипед
это самая высокая крыша
и очень быстрый велосипед
он увезет нас с тобой туда, где всегда
горит апельсиновый свет

это апельсиновый день
кто знает, что будет потом?
в апельсиновый день
апельсиновые люди
не думают почти не о чем

я узнаю тебя по тайному знаку
ты узнаешь меня по перстню на пальце
наша память хранит забытые песни
мы умеем плясать первобытные танцы

сколько лет я не слышал язык этот древний
этот шепот любви никому не понятный
на какую-то ночь в нашем вечном бессмертьи
мы вернемся с тобой в Атлантиду обратно

где-то там под водой спит наш город старинный
в тишине первозданной он хранит наши тайны
мы любили друг друга - потому и спаслись
мне не хочется думать что это случайно

будет серое утро и влекомы судьбою
мы опять превратимся в одиноких скитальцев
и никто не узнает что свело нас с тобою
эти тайные знаки эти перстни на пальцах

но пока длится ночь я хочу слышать этот
позабытый язык никому не понятный
я так ждал тебя долгих десять тысячелетий
чтоб вернуться с тобой в Атлантиду обратно

я узнаю тебя по тайному знаку
ты узнаешь меня по перстню на пальце
наша память хранит забытые песни
мы умеем плясать первобытные танцы

холоден ветер в открытом окне
длинные тени лежат на столе
я таинственный гость в серебристом плаще
и ты знаешь зачем я явился к тебе

дать тебе силу
дать тебе власть
целовать тебя в шею
целовать тебя всласть
как нежный вампир
нежный вампир
как невинный младенец
как нежный вампир
встань!

подруги твои нюхают клей
с каждым днем они становятся немного глупей
в этой стране вязкой как грязь
ты можешь стать толстой
ты можешь пропасть

но я разожгу
огонь твоих глаз
я даю тебе силу
даю тебе власть
я делаю тебя
не такою как все
как агнец на закланье
я явился к тебе
и ты знаешь зачем...

ты стоишь на моем пути
ты не даешь мне
сойти с ума

твое имя? не имеет значенья
убежденья? не имеют значенья
материал изготовленья? не имеет значенья
женщина ли мужчина
человек или машина
не имеет значенья
не имеет значенья

ты стоишь на моем пути
ты не даешь мне
сойти с ума

где твой дом? не имеет значенья
кто твой бог? не имеет значенья
ничего не имеет значенья кроме спасенья
останови паденье –
нас уже ничего не держит

где твой дом? не имеет значенья
кто твой бог? не имеет значенья
ничего не имеет значенья кроме спасенья
женщина ли мужчина
человек или машина
не имеет значенья
не имеет значенья

В жизни каждого человека случаются дни, когда меньше всего хочется повстречать знакомого. Но у художника Камаринского жизнь в последнее время состояла исключи-тельно из таких дней, поскольку складывалась самым отвратительным образом. Поэтому, когда, стоя на остановке троллейбуса, он услышал, как чей-то жизнерадостный голос ок-ликнул его, первым желанием художника было отыскать дверь в то самое четвертое изме-рение, о существовании которого давно твердят фантасты, и незаметно шмыгнуть в нее.
Но то ли фантасты врут, то ли для того, чтобы отпереть эту дверь, мало одной силы воли, проникнуть в четвертое измерение Камаринскому так и не удалось, и он, недовольно оторвав взгляд от грязного асфальта, огляделся по сторонам.
Обращенные к нему призывы исходили из недр объекта, по всем признакам являв-шегося дорогим автомобилем представительского класса, укомплектованного рядом при-способлений, в совокупности своей выполнявших функции родового герба на дворянской карете восемнадцатого века — тонированных стекол, спецсигнала и номерного знака с тем большим триколором, про который остряки говорят «Кремлевская область». Именно из этой кондиционированной берлоги кто-то взывал:
— Савва, черт полосатый, хрен ты мой золоченый, вот уж не думал тебя увидеть!
Камаринский итак с детства привык к тому, что Саввой в этом мире зовут исклю-чительно его, но взывающий, видно решив, что редкого имени самого по себе недостаточно, недвусмысленно уточнил, что обращается именно к Камаринскому:
— Комар, блядь, да ты че, склерозом, что ли, страдаешь? Это ж я, Чебурашка!
Полузабытые школьные прозвища оказали необоримое воздействие на запылив-шееся за годы зрелости подсознание Саввы. Он шагнул, словно сомнамбула, в ту сторону, откуда доносился голос. Бросив осторожный взгляд за приспущенное дверное стекло элитной колесницы, Камаринский различил в полумраке салона пару удивительно круп-ных человечьих ушей, словно взятых напрокат у детеныша карликового слона. Такая пара ушей в единственной вселенной, известной Камаринскому по личному опыту, могла при-надлежать только одному существу, и удивленный художник воскликнул:
— Пашка, ты?
— Да, это я, Пашка-Чебурашка, — радостно отозвался энергичный баритон. — Садись ко мне в танк, тут поговорим.
Все еще не веря своим слуховым и зрительным рецепторам, Камаринский шагнул с тротуара и неловко нырнул головой вперед в темные глубины авто.
С Пашкой-Чебурашкой Савва просидел за одной партой три последних года в средней общеобразовательной школе. Закадычными друзьями они, впрочем, так и не ста-ли, хотя нелюдимому Камаринскому импонировал тот детский большеглазый восторг, с которым Пашка Нечипоренко всегда на него, Савву, взирал. Тем не менее характеры у них были слишком разные: после школы пути соседей на парте как-то сразу разошлись, и Камаринский ни за что бы не вспомнил однокашника, когда бы не эти эксклюзивные уши.
Притулившись в уголке необъятного кожаного сиденья, Камаринский изумленно смотрел на энергично потиравшего пухлые ручонки незнакомца, голову которого по бо-кам почему-то украшала пара нечипоренковских ушей.
— Что, изменился? — предупреждая неизбежный вопрос, бойко затараторил похи-титель ушей. — Ясен перец, двадцать лет и коня не красят. А ты все такой же, одно слово — Комар. Помнишь, ты мне каждый раз ватрушку из школьного завтрака отдавал? Вот она где, эта ватрушка! — И для вящей убедительности он похлопал себя ладошкой по значительному животику. — Тебя подвезти-то куда? Мне как раз целый час делать нечего.
Осторожно покосившись на шоферский затылок, Савва назвал адрес.
— Вот те на, все так же с мамой и живешь? — воскликнул Павел.
— Мама умерла, — равнодушно уточнил Савва.
— Прости, старик, прости, не знал! — мимоходом опечалился Нечипоренко. — Что тебе сказать? — все там будем! А ты как поживаешь? Все карандашом орудуешь, Кукрыникс?
Камаринский кивнул.
— Завидую, завидую! Высокое искусство! Я так и знал, я же в тебя всегда верил! Где мне до тебя — все бабки, бумажки, людишки: не поверишь, даже книжку почитать некогда! Я тебе всегда завидовал, да и сейчас завидую. Так рисовать! Я до сих пор в об-ласти живописи ничего мохначе подписи не освоил.
— Твоя подпись, поди, дороже ста моих картин стоит, — неожиданно для себя схамил Камаринский.
— Ну да, стоит, — радостно согласился Нечипоренко, — и что с того? Разве ж это искусство? А вот в твоих картинах всегда было что-то такое... — Пашка щелкнул пальца-ми, разъясняя уникальность дара Камаринского. — Какое-то четвертое измерение, что ли...
Эти слова заставили Савву насторожиться, несмотря на то, что он и сам недавно думал о четвертом измерении (а вернее, именно поэтому), выражение это в устах Нечипо-ренко утратило свою банальность: произнесенное вслух оно обдавало каким-то нездеш-ним холодком (хотя, возможно, это был всего лишь побочный эффект работы кондицио-нера).
— Помню, я попросил тебя Наташку голую нарисовать — и ты так классно нарисовал. Я эту картинку долго хранил, только два года назад потерял, когда из офиса в офис переезжали. И вот что интересно — ты же Наташку голой ни разу не видел, а все оказалось именно так, как ты нарисовал, даже родинки все на нужных местах. Я потом, уже после школы, проверил. Одно слово — четвертое измерение!
— Так ты сейчас с Наташкой? — пытаясь отвлечься от неприятных ощущений, спросил Камаринский.
— Ну что ты, что ты, — смущенно хихикнул Нечипоренко. — Столько воды утек-ло! С Наташкой у нас как-то не сложилось. А потом еще много с кем не сложилось. Но сейчас я опять женат. На итальянке, — для пущей убедительности разъяснил он.
— Ну и как итальянки? — вежливо поинтересовался Камаринский.
— Тоже стервы. Про тебя и не спрашиваю — богема! Поклонницы, натурщицы и так далее...
Камаринский хмыкнул.
— Ты не поверишь, Комар, а я о тебе часто вспоминал. Даже искать пару раз соби-рался, да только меня долго по свету носило, а как снова в Москве оказался, все руки не доходили. И представляешь, только вчера подумал: «Ну все, пора Комара отыскать, вспомнить школьные годы далекие!» — и тут — такая встреча!
Машина тем временем подкатила к до боли родному для Камаринского подъезду.
— Жаль, вот так встретишься — и уже расставаться! — с неподдельным, как пока-залось Савве, огорчением вздохнул Пашка, шаря в нагрудном кармане, вероятно, в поис-ках визитки.
Поиски были прерваны темой из сороковой симфонии Моцарта в посредственном исполнении нечипоренковского мобильного телефона.
Коротко переговорив с невидимым собеседником, Нечипоренко повернулся к Ка-маринскому и вскричал:
— Класс! Они в пробке застряли. Брифинг на полчаса откладывается. Давай к тебе поднимемся, еще побазарим. — И Пашка посмотрел на Савву также большеглазо и вос-торженно, как двадцать лет назад на уроках рисования.
В груди художника всю дорогу до дома зрела та особая ненависть, которую в опре-деленный исторический период было принято именовать «классовой», и хотя Савве меньше всего хотелось предстать перед Нечипоренко в роли негритянского мальчика с советского плаката «Два мира — два детства», эта самая классовая ненависть заставила его гневно, но согласно кивнуть головой.
Нечипоренко и Камаринский поднялись по пропахшей кошачьей мочой лестнице на второй этаж и вошли в обычную московскую хрущевку, направившись в соответствии с присущим обитателям Евразии рефлексом из прихожей прямиком на кухню. Кругом пахло кошками, долгим отсутствием ремонта и затхлой жизнью, сонно грезившей о свет-лом советском прошлом. Нечипоренко извлек из кармана странную бутылку с пробкой в форме головы крокодила и смущенно поставил ее на стол.
— Вот, товарищи из одной африканской страны вчера подарили. Прихватил в ма-шине, другого ничего не было, — извиняясь, объяснил он.
Камаринский отыскал два стакана, в которых еще не разводил краску, и поставил их на стол. Налили. Выпили. Савва никогда в жизни не пробовал тухлого крокодила, но мог бы побожиться, что при изготовлении африканского напитка, несомненно, использо-вался именно этот компонент.
— Гм, — сказал Павел, переведя дух. — Слушай, ты уж не обижайся, это, конечно, с моей стороны наглость, но... картины-то твои можно посмотреть?
— Да смотри на здоровье, — пожал плечами Савва. — Вон в той комнате, — доба-вил он, сделав рукой неопределенный жест.
Смущенно улыбаясь, Павел встал и вышел из кухни.
Камаринский злобно посмотрел на бутыль «крокодиловки», налил себе полный стакан и жадно всосал тошнотворную жидкость. Поборов отчаянным усилием воли рвот-ный рефлекс, художник стал напряженно ждать возвращения гостя.
Ждать пришлось не слишком долго. Буквально через пять минут Нечипоренко сно-ва появился на кухне. Лицо его по-прежнему выражало что-то фундаментально детское, но на этот раз с примесью изумленной обиды, как будто пообещали подарить мячик и не подарили.
— Ничего не понимаю! — воскликнул он озабоченно. — Ты че, Комар, сочиня-ешь? Нет там никаких картин, одни плакаты!
— Это все, что есть, — процедил Камаринский.
— Как все? Это же просто реклама, макулатура, я такую каждый день заказываю в агентстве. А где твои картины?
— Это все, что у меня есть, — повторил художник. Терзавшая его классовая нена-висть, вступив в контакт с продуктами разложения аллигатора, вскипала и подкатывала к горлу тяжелой волной.
— Один плакат я, правда, на улице видел, — попытался разрядить обстановку Не-чипоренко. — Он месяца три назад на щитах повсюду висел.
- Это самый лучший заказ был, — сообщил Савва. — Единственный раз подфартило, сразу все долги отдал и даже денег немного отложил. Пацаны моло-дые все на компьютерах быстро ваяют, а я руками рисую. Долго, и потом еще ска-нировать нужно. Так что моя стихия — вывески для магазинов и листовки из серии «как похудеть вместе с артистами».
— Да ты погоди, — засуетился Пашка, — у тебя что, с лаве такой напряг жестокий? Бабки, конечно, всем нужны, но ведь всех денег не заработаешь. Сшиб немного бабулек и — твори себе! Да и сколько тебе надо, холостяку бездетному?
— Много, — с неожиданной твердостью в голосе сказал Камаринский.
Нечипоренко посмотрел на собутыльника взглядом, в котором впервые, кроме дет-ского восторга, можно было прочесть какой-то трудно поддающийся определению инте-рес.
— Зачем? — не менее твердо спросил он.
— Дом у моря мне нужен. Там я рисовать наконец начну. То, что всегда рисовать хотел. Волны, чаек и корабли.
— Волны, чаек и корабли? — переспросил Нечипоренко. По-прежнему не сводя глаз с художника, он сел за стол,
налил себе стакан крокодиловки и выпил его с нечеловеческой легкостью. В замутненной зельем сетчатке Камаринского Павел предстал на миг дородным крокодилом с большими ушами — так могло бы выглядеть дитя любви двух широко известных персонажей одного советского мультсериала.
— Но это все мечты, — сказал Камаринский. — Я таких денег и за сто лет не зара-ботаю.
— Хочешь, за неделю заработаешь? — спросил Нечипоренко.
— Убить кого-то? — спросил Камаринский, понимая, что несет полную чушь.
Но Нечипоренко даже не рассмеялся.
— Кого ты можешь убить, Комар? Ты — художник, вот я к тебе как художник к художнику и обращаюсь. Заказ хочу предложить.
— Картину краденую замазать? — спросил Камаринский, ощущая себя персона-жем идиотского боевика, сценарий которого написали два чудом доживших до зрелых лет гидроцефала.
— Нет, — сказал Пашка. — Нарисуй мне этикетку для консервной банки. С вол-нами, чайкой и кораблем.
— За миллион рублей?
— За миллион американских долларов и в придачу дом на берегу моря. В Италии. Это жены, он ей от дяди достался. Мне он не нужен, я все равно продавать собирался.
— Почему? — спросил окончательно капитулировавший перед невероятностью происходящею художник.
— Слишком красиво там, — объяснил Пашка, налил себе в стакан еще одну дозу «крокодиловки» и выпил.
— На одеколон чем-то похоже, — констатировал он.
— А ты что, пробовал? — ни к селу ни к городу полюбопытствовал Камаринский.
— На зоне, — кратко разъяснил Нечипоренко, и художник не стал углубляться в скользкую тему.
После этого некоторое время оба молчали.
— Консервы? — нарушил молчание Савва.
— Консервы, — сказал Пашка. — Кукумария в собственном соку.
— Кукумария? — вопросительно икнул Камаринский.
— В собственном соку, — уточнил Нечипоренко. — Такое говно в море живет — не то рыба, не то червь. Из него и консервы. Срока даю три дня и три ночи. А сколько за-плачу,
ты уже слышал.
— Но почему? — тупо спросил Савва.
Последние полчаса он терзался сомнениями: а не открыл ли он все-таки ненароком дверь в то самое четвертое измерение и не попал ли в некую опасную параллельную ре-альность.
— По кочану, — положил конец его сомнениям Пашка. — Потому что я так решил. Это же все равно ненужные деньги.
— Ненужные?
— Ненужные. Не отдам их тебе, отдам за визу на бумажке какой-нибудь тухлой думской крысе. Бабло это так и так списать надо — вот на этикетку и спишем. А дом — это уж от меня лично. Другу детства.
— Но почему кукумария? — тщился понять хоть что-то
Савва.
Нечипоренко посмотрел на Камаринского настороженным взглядом, которого ху-дожник никогда не замечал у того, прежнего Нечипоренко. Взгляд был такой, будто этот Нечипоренко и сам пришел в данный мир из какого-то параллельного, в котором на по-добные вопросы отвечать не полагается. Но довольно быстро глаза Пашки приняли обыч-ное глуповато-восторженное выражение, и он разъяснил:
— Эту кукумарию вообще-то жрать нельзя. Ее даже китайцы не едят. Но при совке рыбаки ее ловили, потому что тогда был план. Никто ее не покупал, вот она на складах и залеживалась. Миллионы банок скопилось. Я их и купил, сколько было. Черножопые-то, они все схавают.
— Черножопые? Какие черножопые?
— Ну негры. Которые в этой, в Африке голодают. — И Нечипоренко похлопал себя пухлой ладошкой по животику, чтобы показать, как негры голодают.
Мотнув головой, Камаринский отогнал нехорошее видение едящих кукумарию негров и спросил:
— А этикетка зачем? На банках, наверное, одна уже есть...
— Ну, во-первых, — уточнил Нечипоренко, — там должно быть по-английски на-писано. Такие требования. А во-вторых, со сроком годности проблемы — лет уже семь назад как весь вышел.
— Так ты что, негров травить, что ли, собрался? — спросил Савва, без особого, впрочем, возмущения.
— Да что тебе эти негры так дались? Насрать мне на них. Все намного круче. Ты сообрази, каждый год гуманитарные организации закупают кучу всякой хавки для голо-дающих мартышек. Это огромные деньги, просто огромные. Под эту музыку каждый но-ровит всякую лабуду спихнуть. Если уметь, то можно остальных подвинуть и впарить свою тухлятину по той цене, которую сам поставишь. Ну, понятное дело, всем отстегивать приходится — за сертификаты, за экспертизу, за то, чтобы тендер выиграть. Каждому насекомому — и отечественному, и импортному — на лапку положи. Ментам, таможне, спецслужбам, депутатам, бюрократам. Я же тебе говорю — огромные деньги. Так что твоя этикетка в этом море бабок — как рыбкины слезки. Зато у тебя мечта всей жизни сбудется. Бабки-то эти, подчеркиваю, не-нуж-ные.
— А разве бывают такие? — изумился Савва, в стремлении осуществить свою уто-пию давно уже глубоко погрязший в грехе скаредности.
— Только такие и имеют значение! — отрезал Пашка. — Их в мире давно уже больше, чем нужных. И чтобы они жили, на них должны постоянно покупаться ненужные вещи. Нужные давно уже все куплены на нужные деньги. На них ни хера не заработаешь. Другое дело — вещи ненужные.

— Почему? — упорствовал, продолжая цепляться за утлую соломинку скепсиса, Камаринский.
— Потому что ненужных вещей, в отличие от нужных, можно выдумать сколько угодно. И только от тебе зависит, чтобы твои ненужные вещи купили за ненужные деньги. Вот твое искусство — типичная ненужная вещь. Не карбамид, не алюминиевый прокат, даже не кукумария в собственном соку. И тем не менее ты его сегодня продал. Потому что встретил человека, у которого есть ненужные деньги.
На этих словах Нечипоренко поднял указательный палец к потолку с такой власт-ной убедительностью, что Савва против собственной воли посмотрел в точку на потолке, которую пересекала исходящая из пальца незримая прямая.
— А контракт? — тупо спросил он, понимая всю тщетность своих усилий придать свалившемуся на его голову приключению хотя бы видимость обычных деловых перего-воров.
— Считай, что контрактом между нами будет то, что ты нарисуешь, — предложил Нечипоренко.
о о о
После этого школьные друзья по старинному русскому обычаю о делах уже не го-ворили, а просто пили — много и бестолково. Стойкий привкус аллигатора во рту Кама-ринский попытался смыть содержимым откупоренной бутылки водки, найденной в моро-зильнике под заторами ископаемых сосисок, но Нечипоренко позвонил по мобильному телефону своему шоферу, и тот появился на пороге с еще одной бутылкой «крокодило-вой» настойки. Телефон звонил все время, призывая Нечипоренко к великим делам, пока тот не угомонил навязчивое устройство, заточив внутри морозильника. Камаринский пы-тался понять, что говорит Нечипоренко, но все слова сливались в бульканье, словно это были вовсе не слова, а лопающиеся пузыри какого-то газа.
Утром, несмотря на пережитую вакханалию, Камаринский проснулся с подозри-тельно легкой головой — легкой, возможно, потому, что она не была особенно обремене-на воспоминаниями о случившемся. Только визитка Нечипоренко, искрившаяся золотым тиснением на загаженном столе, да легкое послевкусие, вызванное пребыванием экстракта из заморского гада в желудочно-кишечном тракте художника, свидетельствовали о том, что выбраться из параллельной реальности в ходе тревожного пятичасового пьяного сна так и не удалось.
Камаринский хотел, как и положено творческой личности, несколько дней пораз-мышлять над тем, как ему дальше строить свою жизнь и не пойти ли ему, в частности, на службу в приличную рекламную контору, вместо того чтобы изображать гусара-одиночку, но звонок телефона положил быстрый предел этим бесплодным интеллигентским умствованиям.
— Ну че, Комар! — прогудел в трубке свежий, как холодный огуречный лосьон, голос Пашки-Чебурашки. — Помнишь про кукумарию? Отсчет пошел! Не подведи!
о о о
Камаринский сидел в кабинете Нечипоренко. За головой хозяина кабинета на стене висел большой черно-белый плакат, на котором костлявые смуглые руки тянулись за распределяемыми сдобным белобрысым ангелом гуманитарными харчами. Ангел, отличавшийся холеным, откормленным телом и глуповатым взглядом больших голубых глаз, был чем-то неуловимо похож на Нечипоренко. Камаринский размышлял, имел ли при создании данного плаката место прямой социальный заказ или же автор чутьем творца случайно уловил тайную сущность, общую для ангелов данной категории.
На столе между продавцом ненужных вещей и их покупателем лежал эскиз этикет-ки для консервов «Кукумария в собственном соку». Внешне это был обыкновенный эскиз обыкновенной этикетки — название, состав, килокалории и прочая чепуховина, понапи-санная вокруг картинки в овальной рамке, на которой одинокая чайка парила над борю-щейся с волнами рыбацкой шхуной. — Отлично, просто Айвазовский! — восклицал Не-чипоренко, разглядывая эскиз. — Даже лучше, чем Айвазовский — Камаринский! Впро-чем, это не имеет никакого значения. Ты сам знаешь, как я уважаю свой талант, но даже если бы ты рисовал как курица лапой, я тебе все равно бы заплатил, так как Пашка за ба-зар всегда отвечает. Вот, держи!
С этими словами он протянул художнику прозрачную папку с белой кнопочкой. Сквозь молочную шкурку папки виднелось содержимое — чеки, банковские бумаги, ка-кие-то документы с планами строений, скрепленные опереточными печатями, а также связка ключей.
Камаринский осторожно взял папку, искоса посмотрел на ангела на плакате, затем на свои тощие, загорелые руки и сказал:
— Так не бывает!
— Бывает, бывает! — заверил художника Пашка, не сводя с него по-детски вос-торженного взгляда. — Я сам читал: один кент в Штатах рисовал всю жизнь консервные банки и тоже лимон срубил.
— Так он те банки рисовал, которые уже были, — возразил Савва, удивляясь не-ожиданной эрудированности в области истории современного искусства, проявленной Нечипоренко.
— И че? Он рисовал те, которые были, а ты — те, которые будут. Это же на поря-док круче! Так что не теряй времени, советую я тебе, и вали в Европу. Решишь дела с бан-ком — и сразу к морю! Место тихое, так что никто тебе там не помешает — твори на здо-ровье.
— А ты?
— А что я? Тебе высокое искусство, поиски четвертого измерения, а мне — мой собственный геморрой — людишки, бумажки. Ты меня, кстати, не вздумай искать: меня сейчас трудно найти будет. Мне еще с этой кукумарией головняка хватит. В таком деле сам понимаешь — без накладок невозможно. На ненужные деньги спрос очень большой. Башку могут запросто свернуть, если с кем надо не поделишься. А ровно через год, когда я всю схему отработаю, сам к тебе приеду. Вот в этот самый день ты меня и жди. Выпьем водки с видом на море, ты мне картинки свои покажешь.
Натужно улыбнувшись, Камаринский сделал шаг к двери, но остановился и вновь повернулся к Нечипоренко.
— Что такое? — удивился Пашка, поднимая домиком белесые, как пух цыпленка-альбиноса, брови.
— Не знаю... — промямлил художник. — Можешь, конечно, смеяться, но я над этим эскизом совсем не так работал, как над обычной халтурой. Истово как-то, по нехо-рошему истово. Что-то в этом было такое... странное. Как будто кровью своей я эту куку-марию рисовал. Нарисовал, смотрю — думаю: ну чушь полная, и в то же время внутри — пустота какая-то. Так ведь часто бывает: выбросишь какую-нибудь вещь, потому что не нужна, а потом жалеть начинаешь.
— Вот, я же тебе это и говорил, — торжествующе воскликнул Нечипоренко. — Отдал то, что тебе не нужно, получил то, что мне не нужно, и всем клево. Ненужное стало нужным!
— Да, да, ты, кончено, прав, — сказал Камаринский. — Даже не знаю, как тебя от-благодарить.
— А ты никогда никого не благодари ни за что, — сказал Нечипоренко. — Особенно меня.
о о о

Стоя у высокого окна второго этажа, Камаринский восторженно пожирал глазами синевато-стальное море в соленой дымке, склоны гор, усеянные темно-зелеными шапками оливковых деревьев, словно присыпанных серебристой перхотью, вившуюся внизу серой бархатной лентой дорогу. Последняя неделя походила на какую-то суматошную сказку: перелеты, границы, встречи с совершенно незнакомыми, но подчеркнуто вежливыми людьми, закупки всякой всячины в шумном портовом городе и доставка этой всякой всячины в виллу, стоявшую среди кипарисов на горном склоне.
Когда крикливые, смуглые южане разгрузили на лужайке перед виллой тяжелые ящики и, перекурив, уехали восвояси, наступили долгожданные одиночество и тишина. Но покой наступил не сразу: целую неделю Камаринский перетаскивал в дом на своем горбу коробки с едой и напитками, стиральным порошком и посудой, краски, раствори-тель, холсты, подрамники и прочие необходимые вещи. Всего этого должно было хватить ровно на год: Камаринский принципиально решил не поддерживать никаких связей с ми-ром.
Очутившись на вилле, он первым делом выдернул из розетки телефонный аппарат, собрал все имевшиеся в доме телевизоры и радиоприемники, отнес эти говорящие ящики в подвал и запер на замок, ключ же швырнул в морские волны. Вернувшись на виллу, Ка-маринский метким ударом молотка ослепил установленную на воротах видеокамеру, а затем привел в негодность устройство, автоматически открывающее эти ворота.
Но вот все припасы были перенесены в дом и разложены по местам, гостиная на первом этаже превращена в уютную студию, и наступило долгожданное первое утро сво-боды. «На свете счастья нет — но есть покой и деньги», — мысленно продекламировал художник и, что-то напевая вполголоса, спустился в гостиную. Там он боязливо покосил-ся на мольберт и тюбики с красками: за долгие годы, отданные коммерческой графике, Савва ни разу не прикасался к возвышенному маслу. Поэтому начать решил с чего-нибудь попроще. Закнопив на планшете лист дорогой шероховатой бумаги, он взял в руки не менее дорогой немецкий карандаш и задумчиво провел первую линию.
Вскоре Камаринский уже упоенно творил, не замечая, как течет время и, в сущно-сти, не очень понимая, что он такое рисует. Ему доставлял наслаждение сам процесс ри-сования: каждый штрих, каждый вкрадчивый шорох, который производил грифель, каса-ясь бумаги. Очнулся он только, когда, решив заточить в очередной раз карандаш, увидел, что затачивать, в общем-то, уже нечего — в руке его был зажат огрызок не длиннее сига-ретного фильтра.
Выйдя из творческого экстаза, он впервые увидел свой рисунок в целом и удивил-ся: глазам его предстала картинка, которую он явно уже когда-то видел — борющаяся с волнами шхуна, над которой парит одинокая чайка. Вся композиция была заключена в овальную рамку.
Уразумев наконец, в чем дело, Камаринский хлопнул себя по лбу, делано рассме-ялся и произнес вслух:
— Надо же, привязалась, кукумария чертова!
Тем не менее художник решил не сдаваться. Времени до наступления темноты ос-тавалось еще полным-полно, и он ничуть не устал. Есть совсем не хотелось, хотелось только промочить горло — художник приподнял крышку огромного сундука, обтянутого чешуйчатой кожей, и извлек оттуда бутылку с головой крокодила вместо пробки. Это был прощальный подарок Нечипоренко: на квартиру Саввы его доставил все тот же неразговорчивый шофер в компании двух дюжих молодцев, которым, судя по их виду, привычнее было таскать трупы, чем сундуки.
Огненная жидкость ошпарила пищевод, но зато мысли Камаринского тут же про-яснились: посмотрев на море, колючее и искрящееся, словно лист голубого металла, ху-дожник принял решение: творить свой шедевр он начнет в акварели.
С новыми силами Савва окунулся в работу, стараясь не вспоминать о первой не-удаче. Он рисовал широкими импрессионистскими мазками, беспощадно пользуясь раз-мывкой, чтобы уничтожить в рисунке малейший намек на конкретность, но после пары часов работы, отойдя от планшета, чтобы взять новую пачку сигарет, он увидел, что, не-смотря на принятые предосторожности, предательская кукумария вновь проступала на листе во всей своей вызывающей банальности.
Это было уже скорее страшно, чем смешно. У Саввы возникло сильное желание уничтожить мерзкую картину, но выработанная долгими годами халтуры привычка ниче-го не выбрасывать, чтобы при возможности всучить следующему заказчику, взяла верх.
Раздосадованный художник жадно припал к спасительной бутылке и решил, что нужно хорошенько выспаться, чтобы назавтра вновь взяться за кисть. Но выспаться так и не удалось — Камаринский, ужаленный очередным кошмаром, вскакивал с постели, бро-дил по комнатам в одних трусах, курил, прикладывался к бутылке и снова пытался за-снуть. Уже под утро он увидел в окно, как из-за кипарисов, похожих на оплывшие свечи из черного воска, выплывает нереально огромная луна, разматывая на стеклянной глади моря полосу серебряной фольги, и начал что-то лихорадочно карябать гелевой ручкой на листе писчей бумаги.
Проснулся он уже за полдень, совершенно измученный и не выспавшийся, и уви-дел зажатый в кулаке листок все с тем же дурацким сюжетом, единственное отличие ко-торого заключалось в том, что на этот раз дело явно происходило ночью. Камаринскому захотелось немедленно позвонить Нечипоренко и сказать ему, чтобы тот подавился своим миллионом и виллой в придачу, но он тут же ужаснулся столь дерзкой мысли, да и к тому же вспомнил, что телефон заперт в подвале, а ключа нет.
Но после первого же глотка «крокодиловой» водки уныние, охватившее его душу, сменилось лихорадочным возбуждением. Порывшись в ящиках на кухне, Камаринский нашел моток черной изоленты и с глумливой улыбкой направился к дверям гостиной. Там он водрузил подрамник с натянутым холстом на мольберт, приготовил кисти, краски и все необходимое, а затем принялся тщательно заматывать изолентой глаза, навивая вокруг головы слой за слоем.
На ощупь Камаринский отыскал в стакане подходящую кисть, поелозил ей по па-литре и приступил к делу.
Но когда через пару часов он сорвал изоленту вместе с ресницами и частью волос и посмотрел на холст, из горла его вырвался сдавленный крик, — и вовсе не от боли, при-чиненной столь первобытным методом эпиляции.


о о о
Небо над морем и сушей было окрашено в те неповторимые цвета, на которые спо-собна только странная южная осень, которая и не осень вовсе, а лишь каприз ненадолго обессилевшего после очередного оргазма лета. Воздух был таким теплым, что о времени года можно было догадаться исключительно по металлическому блеску взъерошенного крепчавшим бризом моря, а еще — по сырому похотливому запаху субтропической прели, не похожему на грибную затхлость умеренных широт.
К воротам стоявшей на уступе каменистого склона элегантной виллы подкатил ав-томобиль, из которого вышел полный мужчина средних лет с необычайно большими ушами. Мужчина посмотрел на часы: времени было около шести часов вечера, южные сумерки стремительно сгущались, но, несмотря на это, в темных окнах вилы не вспыхнуло ни огонька. Гостей явно не ждали; тем не менее мужчина нажал на кнопку видеофона. Никто не отозвался ни после первой, ни после второй и третьей попытки. Тогда гость, тяжело кряхтя, принялся взбираться на окружавшую виллу высокую ограду
— Блядь, что с ним такое? — пробормотал он, тяжело поднявшись с четверенек по другую сторону ограды. — Нажрался, что ли, и спит?
Быстрым шагом преодолев лужайку перед домом, незнакомец очутился на веранде. Поверженные ветром плетеные стулья валялись на полу; на единственном, устоявшим под натиском стихии, лежала телефонная книга. Ветер отчаянно трепал ее страницы, словно пытался найти какой-то номер, не позвонив по которому, лететь дальше было никак нельзя.
Подойдя к двери, гость негромко постучал в нее, подождал с минуту, а затем рва-нул ручку на себя. Дверь не была заперта. Из темного параллелепипеда дверного проема в лицо пришедшему дохнуло такой отвратительной вонью, что он невольно отшатнулся и отступил от двери на шаг.
— Что за фигня! — пробормотал он, заткнул нос, решительно вошел внутрь и очу-тился в просторной гостиной, где, судя по всему, давно уже никто не прибирал. Спо-ткнувшись обо что-то твердое, он выругался, поднял с пола помешавший предмет и в по-следних отблесках сумерек увидел бутылку с пробкой в виде головы крокодила. Присмотревшись, он заметил, что на полу валяется много таких пустых бутылок и еще несколько початых стоят на столе. Рядом с бутылками стеклянно поблескивал еще какой-то предмет. Протянув к нему руку, визитер обнаружил, что это электрический фонарик. Он надавил на кнопку, и тотчас же вспыхнул тусклый свет — батарейки в фонарике были почти разряжены.
Обведя мерцающим лучом гостиную, человек удивленно причмокнул языком: все стены, потолок, а местами даже и пол, были покрыты картинами — вернее, одной-единственной картиной, многократно повторенной в масле, гуаши, темпере, угле, каран-даше, акварели. Казалось, создатель этого странного вернисажа задался целью воспроиз-вести один и тот же сюжет во всех существующих техниках. Параллельно с техниками исследовались и стилистические приемы всех эпох — от Древнего Египта до современности. При всем безумии замысла в нем угадывалась какая-то логика: картины были развешаны на стенах аккуратно и явно в определенной последовательности.
Впрочем, посетитель изучал картины недолго: вонь кругом стояла просто невыно-симая. Натыкаясь на свернутые в трубки холсты и штабеля подрамников, он добежал до окна, поспешно распахнул тяжелые ставни и стал жадно глотать ртом живительную све-жесть. Его несколько раз вырвало. Утерев рукавом пиджака выступивший на лбу холод-ный пот, он оттолкнулся руками от подоконника, повернулся спиной к окну и сразу уви-дел установленный посередине гостиной мольберт, который почему-то не заметил внача-ле.
Он подошел ближе: перед мольбертом на табуретке стоял тазик, вокруг которого в расположенных по кругу плошках виднелись свечные огарки. На холсте, стоявшем на мольберте, был представлен все тот же сюжет, но на этот раз художник использовал для работы какую-то необычную краску – темно-бурую, с коричневатым сухим отблеском, - от чего банальная морская сценка приобрела несколько инфернальный оттенок. Гость ос-торожно провел пальцем по картине:бурая краска легкоко осыпалась чешуйками под его прикосновением. Засохшая лужица такой же краски заполняла тазик, еще большее ее ко-личество растеклось пятном неправильной формы на полу.
Он оглянулся, за спиной виднелась лестница на второй этаж. Первой мыслью его было подняться по лестнице, на мраморных ступеньках которой отчетливо отпечатались бурые следы босых ног, но он понял, что это лишнее, поскольку ему уже стало ясно, что он там увидит.
— Вот, блин, дела, — прошептал он. — Валить надо отсюда, и быстро.
Фонарик мигнул в последний раз и погас. Гость чертыхнулся и начал на ощупь пробираться к дверям, но, сделав несколько шагов, остановился. Картина не отпускала его, непонятно почему он ощущал настоятельную потребность еще раз посмотреть перед уходом. К счастью, вокруг было уже не так темно: через распахнутое окно в комнату ли-лось сияние только что показавшейся из-за олеандров луны.
При новом взгляде картина стала выглядеть еще инфернальней: от черного потре-скавшегося изображения явственно тянуло мертвящим холодком, словно ветер, кативший пенные валы на картине, был не просто зрительной иллюзией, но настоящим ветром, сви-ставшим из черной дыры, прорезанной в испоганенном холсте, и от прикосновения этого ветра волосы становились дыбом, а по спине бежали неприятные мурашки. Более того, с каждым мигом становилось все более и более ясно, что чайка, море и корабль, в сущно-сти, не были ни тем, ни другим и не третьим. Для предметов, изображенных на картине, в земном мышлении отсутствовали соответствующие понятия, поэтому обычный зритель не увидел бы в ней ничего, кроме банальной морской сценки, а странности картины объяснил бы болезненным воображения живописца.
Но посетитель виллы отреагировал на то, что увидел, совсем иначе: он склонился к холсту, подчиняясь внезапному порыву, лизнул его влажным языком и ощутил солонова-то-сладкий металлический вкус.
- Кажется получилось! _ пробормотал он, еще не вполне пони-мая, к чему бы он это сказал. Но стоило ему произнести эти слова, как не-мыслимая и нездешняя тоска сдавила его грудь, и все тут же разъяснилось в его сознании. Те воспоминания, которые до поры до времени ему было запрещено иметь и которые проблескивали в его памяти только отрывками, смущавшими его самого, особенно тем, что он зачастую поступал в соответствии с увиденным и услышанным в эти краткие миги, вырвались из под спуда и заставили его полностью осознать, кто он такой на самом деле, почему очутился на этой вилле и зачем стоит перед этой картиной. Вся его жизнь, которая прежде представлялась ему, как и большинству людей, случайной цепочкой событий, внезапно приобрела отчетливый смысл. На глазах у него выступили слезы счастья: он так давно не был там, откуда явился в этот мир, но теперь наконец путь домой был открыт и время заточения истекало.
Он еще некоторое время буравил взглядом холст, зачем-то нелепо открывая и закрывая рот, словно что-то пережевывая, но тут какие-то внешние отдаленные звуки, долетевшие из открытого окна, вывели его из оцепенения.
Подкравшись к окну, он посмотрел вниз, на темную ленту шоссе. Несколько ма-шин остановилось у того самого места, где он совсем недавно оставил свою. Фары вспых-нули на миг и сразу же погасли, глухо хлопнули закрываемые дверцы, а затем на камени-стом склоне зашуршали потревоженные башмаками невидимых людей камни.
"Вот и пиздец пришел тебе, Нечипоренко!" – подумал он, но теперь, когда он уже вспомнил все, мысль эта его совсем не пугала, как не пугали и поднимавшиеся к вилле люди, которым не следовало знать, кто он такой на самом деле и зачем делал все то, что вынудило их следить за ним весь последний год, постепенно сжимая кольцо.
Спокойно и сосредоточено он приступил к уничтожению своей временной оболочки: нащупал во внутреннем кармане тяжелый металлический предмет, извлек его оттуда и с ухмылкой посмотрел на блеснувшую в свете только что показавшейся из-за олеандров луны сталь. Вернувшись к мольберту, он встал перед ним, поднес ствол ко рту и обхватил его непослушными, сразу ставшими чужими губами. Зажав рукоятку обеими руками, он внезапно заметил исходивший от пальцев странный зеленоватый отблеск, словно их покрывала не кожа. а нечто вроде чешуи, и понял, что нужно поторапливаться, пока он еще в состоянии хоть как-то контролировать занимаемое им тело.
Картина, вначале казавшаяся совсем небольшой, заметно выросла в ширину и в высоту, а веявший от нее ветер стал настолько сильным, что поднял с пола мусор и листы бумаги. Черные нездешние волны призывно покачивались в крепчавшем лунном сиянии, он слышал, как в глубине их что-то ласково булькало и скворчало; впрочем, теперь уже любой, самый закоренелый скептик вынужден был бы признать. что если это и волны, о состоят они отнюдь не из воды.
Нечеловеческое урчание вырвалось из горла Нечипоренко, и в ответ на него в па-рящем буром небе крылатая тень ответила таким пронзительным криком, что люди, уже к тому времени перемахнувшие через изгородь и кравшиеся через двор, вздрогнули и креп-че сжали в руках оружие. Но на Нечипоренко этот крик произвел совсем иное действие: дрожа от радостного нетерпения, он сделал шаг навстречу разверзшейся бездне, одновре-менно надавив большим пальцем на податливый спусковой крючок.

2001