Павел Басинский: В отношении к уходу Толстого из Ясной Поляны люди как бы делятся на две категории. Одни считают, что это чисто семейная история, семейная драма, а другие — что это некий “жест” Толстого, идеологический, художественный, социальный, какой угодно. А существует ли некая единая точка зрения на это “семьи”, т.е. сегодняшних потомков Толстого? Ведь вы раз в два года собираетесь в Ясной Поляне и, возможно, как-то обсуждаете этот больной для “семьи” вопрос. Особенно в год 100-летия ухода и смерти Льва Николаевича.

Владимир Толстой: Я могу высказать только свою точку зрения. И она может не совпадать с мнениями других потомков.

Я уж точно не принадлежу к тем, кто считает, что уход Льва Николаевича был каким-то “жестом”. Тем более это не было какой-то демонстрацией. Об этом свидетельствует прежде всего торопливость ухода. Да и все обстоятельства того, как это происходило, говорят об этом.

Я всегда пытаюсь представить себе его жизнь в этот последний, 1910-й год. Мне кажется, что у Толстого просто кончились внутренние силы. Он смертельно устал от всего, что происходило вокруг него.

Причин тому было очень много...

Конечно, ему была неприятна история с тайным завещанием, подписанным им в лесу в ущерб интересам жены и сыновей. Она была неприятна ему со всех сторон. На него давил Чертков, которому он не мог отказать по многим причинам. Но он понимал, что этим он смертельно обижает жену и детей. Да, на его стороне была младшая дочь, его позицию отчасти разделяли и старшие дети, Сергей и Татьяна. Но, тем не менее, Толстой не мог не понимать, в какое положение он ставит жену. Тут важнее была даже моральная, а не материальная сторона проблемы. Хотя и финансовый вопрос был не последним. Ведь фактически Толстой лишал Софью Андреевну прав на то, на что она заслужила право всей своей жизнью с ним. Она была не только его женой, матерью его детей, но и настоящей его помощницей на протяжении многих лет. И ей больнее всего было то, что он именно ее исключил из круга допущенных к посмертному распоряжению его творчеством. Это был очень болезненный удар по ее самолюбию. И она имела основания на эту обиду, потому что самоотверженно ему служила всю жизнь, что бы там ни происходило в последний год.

Он также не мог не устать от бесконечного числа просителей, этого великого множества людей, которые приходили к нему в Ясную Поляну иногда с серьезными вопросами, но часто и с полной ерундой в голове. А сколько было просто сумасшедших! И Толстой никуда не мог спрятаться. В Ясной Поляне, которую он безумно любил, Толстой стал чувствовать себя как в мышеловке. Ему не было спасения от просителей, от журналистов, от фотографов, от кинооператоров. И даже близкие ему люди, как Маковицкий, раздражали его тем, что записывали каждое его слово. Просто представить себе такую жизнь — это настоящий ад!

Читать далее