Моя душа – в предчувствии зимы, а организм – в предчувствии похмелья.
И наш корабль между рифами и мелью застыл. Мы убираем паруса.
Молчи и спи: коса нашла на камень. Коса нашла свой камень: навека.
Ты – командир забытого стратегами полка, я – маркитантка на твоей дороге.
И бог наш строгий позволяет нам свиданье: раз в сорок лет, на час, после войны.
Молчи и спи: пусть будут яркими и злыми сны, пусть будут сумасшедшими виденья,
В которых ты, по воле провиденья – убийца, вор, палач, столичный франт, военный,
Поэт, философ, поп, творец вселенной… В которых ты – как я, а я – как ты.
Пусть ветер треплет нотные листы: ты помнишь это вальс, как патер ностер.
Играй, мой друг: мы с ветром очень просим. И в этом вальсе я кружусь – одна.
И этот вальс – как вечная зима. Прощание с любовью на три такта.
Прощанье со страной – и путь обратно. Мы возвращенцы, мы не просим хлеба:
Нам нужно нежно зарифмованное небо и россыпь звезд на кружеве манжет.

А это есть такие сигареты - mild seven, импортные. И на них написано - голубое небо, по-английски, мне лень опять менять раскладку.
И на вкус они - совсем как небо, действительно.
И вот пару недель назад кто-то из Фитц-Вальтеров выдал эту первую строчку. С намеком, что надо как бы дописать.
А я сегодня, под извечное "бубубу" Сиромахи (за этот без году месяц он вполне успешно привил нам неприязнь к языкознанию) и едва ли не грохот ливня за окнами аудитории...

Кто за эту осень выкурил все небо,
Тот навеки проклят ветром и дождем.
Мы упали наземь, мы упали в небыль.
...Мы вернемся, мама. Мы уже идем.

Запах палых листьев, кровь на бледных пальцах...
Ох ты черт, конечно, это лишь вино.
Как бы не просили нас ветра остаться,
Мы вернемся, мама. Мы себя вернем.

Кто за эту осень позабыл о небе,
Тот навеки проклят небом и собой.
Нам плевать на небо. Нам плевать на небыль.
Мама! Через осень мы идем - домой.