Опубликованно  в История

Юный герой так полюбившегося всем нам фильма Марка Захарова «Формула любви» по собственному признанию пуще всего заботился «куртуазностью своего поведения». Вряд ли тогда, сидя у голубых экранов, каждый сумел с ходу разобраться, о чем собственно шла речь, поэтому попытаемся сделать это сейчас с помощью известного польского исследователя в области морали Марии Оссовской.

Куртуазный (рыцарский) роман получил распространение в Европе на рубеже XII века и стал по сути литературным воплощением средневековых представлений об идеальном герое. Понятно, что в те сложные и опасные времена I подобная роль была по плечу только хорошо вооруженному воину.

Оговоримся сразу – реальные представители элитного вооруженного сословия мало походили на персонажей романтических грез, но ведь идеалы вообще в жизни встречаются нечасто. Их цель как раз и заключается в противопоставлении себя бренной действительности, побуждении человека к совершенствованию, к постоянному равнению на образец. Спектр достоинств идеального героя всегда жизненен и понятен современникам, а вся соль тут – в небывалой концентрации добродетелей в конкретном живописуемом характере. Так не бывает и именно поэтому хочется, чтобы так было.

Образцовый рыцарь должен был происходить из хорошего рода. В действительности же в рыцари посвящали и просто за конкретные подвиги, а по мере развития общества разбогатевшие торговцы иной раз приобретали этот статус за деньги. В куртуазной же литературе герой непременно блистал великолепным генеалогическим древом.

Рыцарь отличался красотой и привлекательностью. Его природное очарование подчеркивали дорогая одежда, доспехи и упряжь верного коня, украшенные золотом и драгоценностями. Лишь в идеале буржуазной цивилизации мужская красота перестает играть особую роль, уступая место внешней сдержанности, солидности и респектабельности. В мире молодого капитала шарм требуется уже только от женщин, и только за дамами остается право на броские безделушки, которые еще в XVIII веке не возбранялось носить и сильному полу.

От рыцаря требовалась сила, иначе он просто не смог бы пользоваться доспехами весом в 60-80 килограмм. Нередко физическая мощь героя проявлялась чуть ли не в младенческом возрасте. Персонаж одной из северных легенд Беовульф, спасая датчан от чудовища, убивавшего по ночам знаменитых местных рыцарей, во время схватки демонстративно отбрасывает все оружие и сворачивает страшиле шею голыми руками.

От рыцаря ждали постоянной заботы о собственной славе. Один из ярчайших в куртуазной литературе образов – Ивен, Рыцарь Льва не в состоянии оставаться с женой после венчания даже ненадолго. Он должен постоянно странствовать в поисках повода к сражению. Если поблизости не оказывается войны, для поддержания боевого рейтинга вполне можно расправиться с первым встречным всадником по принципу: «А ты кто такой?».

И главное – рыцарь просто таки не может спокойно слышать о чужих успехах. Он готов мчаться на край света, едва прослышав полуправдивые побасенки о ком-либо, кто чисто теоретически и издали кажется сильнее его. Именно тяжкие испытания, а не уют родного гнезда составляют всю прелесть жизни идеального средневекового героя.

Любопытно, что блеск рыцарской славы завораживал нe только его самого, но и многих сопутствующих персонажей. Тот же Ивен, Рыцарь Льва, мстя за родственника, убивает мужа некой дамы. Вдова в отчаянии рвет на себе волосы и расцарапывает кожу ногтями, однако в итоге поддается уговорам здравомыслящей служанки и выходит замуж за убийцу. Происходит это так быстро, что угощения с поминок прямо перекочевывают на свадебное пиршество.

При таком неусыпном радении о личном боевом престиже понятно, что от рыцаря требовалось особое мужество. Недостаток мужества – самое тяжкое обвинение, и порой лишь боязнь быть заподозренным в трусости вела к нарушению элементарных правил стратегии. На рекогносцировку нередко отправлялись невооруженными. В другом случае большая группа воинов поклялась не отступать с поля боя дальше определенного расстояния и в результате этого бессмысленного молодечества девяносто рыцарей впустую отдали свои жизни. Легендарный витязь Роланд сознательно отказывается трубить в рог, чтобы не подумали, будто он струсил перед лицом превосходящего противника. Неважно, что это повлекло за собой гибель его друга вместе с дружиной – была бы честь соблюдена.

Кстати о чести. Представления о ней могли приносить немало хлопот, но держались за них железно. Славу рыцарю приносила не столько победа, сколько его поведение в бою. Сражение могло без ущерба для его имиджа закончиться гибелью и поражением «наших», как и произошло с тем же Роландом в Ронсеватьском ущелье. Смерть в бою считалась даже хорошим завершением биографии, ибо бравому воителю непросто примириться с ролью немощного зависимого старика.

Уважение к противнику, гордость и «игровое» отношение к жизни вынуждали героя строго придерживаться равенства сражающихся сторон. Если недруг упал с коня (а в доспехах без посторонней помощи в седло не взобраться), то виновник происшествия сам добровольно спешивался, дабы уравнять шансы. Порой этот принцип переносился и на более масштабные события. По преданию, в пору ожесточенного соперничества итальянских городов Пизы и Флоренции если флот одного из противников погибал в морской буре, второй участник кампании не начинал воевать до полного восстановления плавсостава.

Использование слабости конкурента не приносило рыцарю славы вообще. Когда в схватке двух незнакомцев один повергает другого на землю и, подняв забрало, видит лицо пожилого человека, он не убивает лежащего врага, а отпускает его с миром.

Убийство безоружного тем более покрывало воина позором. Ланселот, рыцарь без страха и упрека, не может простить себе того, что в пылу сражения расправился по инерции с двумя невооруженными противниками. Он чувствует, что не успокоится до самой смерти и клянется совершить пешее паломничество в одной лишь посконной рубахе, чтобы замолить грех. Наконец, ни в коем случае не разрешалось убивать сзади и без предупреждения. Эта манера больше подходила люмпенизированным бандитам, чем благородной элите средневекового общества.

Поединки рыцарей с закрытыми лицами служат в куртуазных романах темой трагических историй, в которых рыцарь, подняв забрало побежденного, узнает близкого родственника или любимого друга. Но мнению французского просветителя Монтескье, обычаи закрывать лицо забралом объясняется тем, что в те времена любой удар по лицу считался позорным: ударить по лицу мог только человек низшего звания, а не профессиональный воин. По тем же соображениям считалось недопустимым для рыцаря угодить под дубину – традиционное оружие крестьян-пехотинцев.

Если сила и мужество нужны были рыцарю как человеку, военному, то щедрость выступала качеством универсальным. Чисто кавказское в нашем сегодняшнем  понимании гостеприимство в средневековой Европе считали кормой жизни. Рыцарь, не торгуясь, дарил любому то, что у него просили, ибо по общему убеждению (книжному, конечно), лучше разориться, чем прослыть скупцом. Ведь разорение – ситуация временная: принятие дара обязывает воздать сторицей, а жадность ведет к потере звания, положения, уважения наконец со стороны коллег по оружию. То же касалось и заботы о сиротах и вдовах. Игнорировать их просьбы о помощи почиталось в рыцарском бомонде крупным свинством, хотя на практике такое случалось везде и всюду.

Теперь о женщинах. Быть влюбленным относилось к числу обязанностей рыцаря. Впрочем, это в первую очередь зависело от положения: заботливость и обожание проявлялись только к представительницам своего сословия. Простолюдинки имели лишь одну привилегию – в завоеванных городах триумфаторы вырезали преимущественно мужчин, т. к. рыцарю не подобало пятнать руки женской кровью.

Любовь должна была быть взаимно верной, преодолевать нешуточные трудности и длительную разлуку. Обычная тема куртуазного романа – испытание верности. Вопреки распространенному мнению, воздыхания издалека в ту пору являлись скорее исключением, чем правилом. В самых романтических ситуациях речь с первых же минут заходила о страстях никак не платонических. Тут и заключался коварный подводный риф для рыцарского этического кодекса.

Идеалы идеалами, но реальное средневековое супружество никогда не отличалось особой прочностью. Рыцарь пребывал вне дома в поисках славы, и оставшаяся в одиночестве жена обычно находила способ вознаградить себя в его отсутствие. Прелюбодеяние официально осуждалось, но все симпатии были на стороне любовников. Не избежала этого и куртуазная литература.

В одном из сюжетов рассказывается о рыцаре, который, обернувшись соколом, посетил супругу другого рыцаря, значительно более старого по возрасту. Дама быстро согласилась на все с предварительным лишь условием: незнакомый кавалер должен принять причастие и доказать тем свою благонадежность. Домашний священник наскоро совершил обряд и любовники с чистой совестью предались любви.

Супружеская неверность, которая у мужчин разумелась сама собой и не наносила ущерба достоинству, у женщин строго наказывалась – иногда даже сожжением на костре. Куртуазные романы, естественно, никогда до такого бсзобразия не доходили. Когда виновную с распущенными волосами и в холщевой рубашке подводили к месту казни, в последнюю минуту обычно возникал рыцарь на лихом коне, готовый мечом доказывать невинность жертвы.

Нежданный защитник, порой вопреки всякой очевидности, силой подтверждал пошатнувшееся целомудрие, и зрители расходились довольными. В реальности не все проходило так гладко, и убийства на почве ревности случались частенько. Рукоприкладство же и вовсе являлось частью замкового быта вплоть до поломки костей.

В итоге, как видим, институт рыцарства и в жизни, и в романах святостью не отличался. Закаленному бойцу легче было совершить пару лишних крестовых походов, чем замаливать в монастырской тишине свои бесчисленные грехи. Когда же старому рыцарю подходил черед покидать этот мир, церкви необходимо было совершать процедуру примирения страстной рыцарской души с вечными христианскими добродетелями. И здесь жесткий нрав старых грешников показывал себя – многие, пройдя огонь и воду, не желали утруждать себя чрезмерными молитвами. Вопрос решался до смешного просто – достаточно было облачить умершего ветерана в монашескую рясу и проблеме конец…

Иван Дивный