майзельс - Самое интересное в блогахСтраницы: [1] 2 3 .... 20 |
Max_Redchits)
|
9. Глав. редактору газеты «Дуэль» Ю. МУХИНУ И вот теперь – на другую тему. Не знаю, является ли М. Саяпин штатным сотрудником редакции и в какой степени выражает он редакционное мнение, но иногда высказывания его звучат чересчур вызывающе и самоуверенно. Впрочем, «Дуэль» есть дуэль, и ей все мнения покорны. Упрек Саяпина в отношении некоторых критиков, выдающих Высоцкого за «воплощение Пушкина, Шукшина и даже, может, быть, Абсолютного Духа», частично готов принять и на свой счет, по крайней мере в том конкретном воплощении, что на стене моей комнаты в башкирском поселке Павловка висели рядом трое моих тогдашних (середина 70-х) литературных кумиров: Шукшин, Высоцкий, Василий Белов. Они олицетворяли собой мое представление об истинной народности: иногда чуть ироничное, но доброе и глубокое понимание русского человека у Шукшина, какая-то сугубо личная, непридуманная любовь к человеку-труженику у Белова и широчайшего диапазона – от ярмарочного скоморошничания до загнанных волков и братских могил – общенародная поэтика Высоцкого. И вот, оказывается – по Саяпину – Высоцкий – «апологет уголовщины». Впрочем, при чем тут Саяпин? Он лишь слово в слово повторяет давно забытое, одномерное утверждение партийных ортодоксов, искусственно ограничивших многогранное творчество ведущего барда только уголовной (ранней) его тематикой, кстати, тоже далеко не однозначной, апологетичной и ни в коей мере не циничной («Бродят толпы людей, на людей непохожих, равнодушных, слепых, я заглядывал в чёрные лица прохожих – ни своих, ни чужих» - тут ведь слышится что-то близкое к драме шукшинского Егора Прокудина – прежде всего человека, а не бывшего зэка). Разве можно упрекнуть Высоцкого в индивидуализме, когда он в тех же «Братских могилах» поет: «здесь нет ни одной персональной судьбы, все судьбы в единую слиты»? Чтобы так написать, нужно ведь сначала так и почувствовать. Но и в сугубо блатной песне «Про уголовный кодекс» Высоцкий безо всякой иронии замечает: «И радуюсь, когда статья не очень: ведь все же повезет кому-нибудь!» Вернемся, однако, к саяпинским «одиноким волкам». Ведь это же надо так исковеркать идею песни! Да еще и на прилагаемом рисунке умудрились вставить разъяренную волчью пасть! Откуда Саяпин взял желание волка «перейти в атаку и смять этих одолевающих бандитов»». Что ж, вообще-то, хотя в песне такого и нет, желание благородное! И непонятно, каким образом Саяпин придает ему негативный аспект: «отрицание всех устоев общества». Какие там устои у этих «одолевающих бандитов»?! В своем безудержном желании лишний раз «укусить» Высоцкого автор статьи впадает в противоречие с самим собой. Но ведь пафос песни совсем иной, и он неоднократно подчеркивается: «За флажки – жажда жизни сильней», то есть изо всей стаи находится лишь один, посмевший нарушить впитанный с молоком матери рефлекс: «Нельзя за флажки!». А ведь именно там – свобода… Правда, есть у Высоцкого и другая, хотя менее известная, но еще более жесткая песня: об охоте на волков с вертолетов. Но и там зверство проявляют не волки, а люди: «только били нас в рост из железных стрекоз»: Кровью вымокли мы под свинцовым дождем – И смирились, решив: все равно не уйдем! Животами горячими плавили снег, Эту бойню затеял не Бог – человек: Улетающих – влет, убегающих – в бег… И здесь волк Высоцкого проявляет не индивидуализм, а высочайший, человеческий в самом благородном смысле поступок, вызывает огонь на себя: К лесу – там хоть немногих из вас сберегу, К лесу, волки – труднее убить на бегу! Уносите же ноги, спасайте щенков, Я мечусь на глазах полупьяных стрелков И скликаю заблудшие души волков. Ну вот, а уважаемый Мухин вторит Саяпину об индивидуализме Высоцкого! Впрочем, «герой» другой, одной из самых забавных песен Высоцкого, попугай какаду действительно утверждает: Я Индию видел, Иран и Ирак, Я индиивидум – не попка-дурак! Простим, однако, глупой, но заносчивой птице. Труднее будет простить, однако, не просто одного их гомо сапиенсоов, а талантливого человека Олега Шестинского, который в «Дне литературы» обвиняет Высоцкого ни много, ни мало, как в богохульстве. Но почему? Шестинский приводит строки из «Баллады о детстве»: «Спасибо вам, святители, что плюнули да дунули, что вдруг мои родители зачать меня задумали»… Но ведь песня эта умышленно, как и многие песни Высоцкого, стилизована под говор и стиль мышления послевоенных московских дворов, то есть слова эти не из лексики Высоцкого-поэта. И то же самое, но в еще более явной форме, прослеживается в других приводимых Шестинским строках: «На бога уповали бедные (У Высоцкого: «бедного» - Я. М.) но теперь узнали: нет его…». Но ведь песня поется от имени неких «космических негодяев» – таково и название песни. Так как же можно приписывать автору слова его негативных «героев»?! Здесь явная предвзятость, ибо такая ошибка в оценке литературного произведения недопустима даже для среднего ученика, а Шестинский – литератор опытный. Оправданием ему может служить фактически непревзойденное вживание Высоцкого в создаваемые им образы, нередко, особенно в первые годы, вводящее в подобное заблуждение слушателей его песен. Но у Владимира Высоцкого есть и другие строки, открыто идущие от его имени и не оставляющие никаких сомнений: Купола в России кроют чистым золотом – Чтобы чаще Господь замечал. Или: Мне есть, что спеть, представ перед Всевышним, Мне есть, чем оправдаться перед Ним. Странно, однако, абсурдно и даже, по-своему, не менее кощунственно, с современных позиций обвинять в «богохульстве» одного из критиков той идеологии, которая сама была богохульна изначально и принципиально. Опомнился Олег Шестинский!, который сам, если мне не изменяет память, вполне исправно издавался в те самые «богохульные» времена, когда у Владимира Высоцкого было опубликовано (прижизненно) всего одно стихотворение, но какое! Скромно названное «Из дорожного дневника», стихотворение это потрясает фантастическим и страшным смещением временных (мирных и военных) пластов: «И в машину ко мне постучалось военное время, Я впустил это время, замешенное на крови. И сейчас же в кабину глаза из бинтов заглянули И спросили: «Куда ты? На запад? Вертайся назад!.. Я ответить не смог – по обшивке царапнули пули... Мы поели с сержантом домашних котлет и редиски, Он опять удивился: откуда такое в войну? «Я, браток, говорит, восемь дней как позавтракал в Минске. Ну, спасибо! Езжай! Будет время – опять загляну…» Он ушел на восток со своим поредевшим отрядом, Снова мирное время в кабину вошло, как в броню… Я бы посоветовал прочесть это стихотворение целиком как тем, кто видит в Высоцком только пересмешника и хулителя (очень прошу не путать Высоцкого с Галичем, поэтом замечательным, но, по существу и преимуществу таким, собственно, хулителем и являющимся, - в то время как большинство военных песен Высоцкого можно с чистой совестью отнести к патриотическим шедеврам; про местечкового пошляка Хазанова я просто не говорю), так и тем, кто видит в Высоцком «всего лишь» выдающегося барда, но не поэта. Итак, не забудем о бесконечных и противоречивых песенных воплощениях поэта Высоцкого, да, поэта - несмотря на несколько заниженную оценку этой незаурядной творческой личности в доброжелательной, в целом, статье Веры Коломейцевой («Дуэль», 21, 2001 г). Да, возможно, Высоцкий и не Пушкин и не Иисус Христос, не будем также задевать священных для нас (и для меня лично) имен Блока или Есенина, но Владимир Высоцкий (чья фамилия, волей судеб, говорит сама за себя) и не нуждается в искусственном возвеличивании, ибо песни и слова его вошли в народное сознание, стали частью фольклора, цитатами и даже заголовками статей. В качестве курьеза приведу подпись под карикатурой в нью-йоркской русскоязычной газете «Новое русское слово»: «Ты, Билл, на грубость нарываешься! Ирак обидеть норовишь…». А в книге Лисичкина и Шелепина, «Третья мировая информационно-психологическая война» Владимир Высоцкий, «может быть самый выдающийся русский поэт второй половины ХХ века», как раз противостоит в качестве выразителя настроения масс той самой «пятой колонне», к которой, очевидно, готов приписать его Саяпин. И, наверное, можно по пальцам перечесть поэтов, с такой точностью, болью и любовью сказавших о России: Я стою, как перед вечною загадкою Пред великою да сказочной страною – Перед солоно- да горько-кислосладкою, Голубою, родниковою, ржаною. И если это не Поэзия, то что это? Сентябрь 2002, Санкт-Петербург |
| Теги: статьи майзельс | Комментарии (2)КомментироватьВ цитатник или сообщество |
Max_Redchits)
|
8. Народный поэт Ты жил, играл и пел с усмешкой, Любовь российская и рана. Ты в черной рамке не уместишься Тесны тебе людские рамки. /Андрей Вознесенский/ «Его личность, его судьба, его песни – единое целое, у которого было свое художественное назначение: выразить сегодняшнее состояние русского (российского) национального духа. В этом я вижу причины неслыханной и естественной, не нуждающейся ни в какой рекламе популярности Высоцкого… В этом я вижу и залог его бессмертия» /Юлий Ким/. Бесспорно, что имя Высоцкого не нуждается ни в какой рекламе. И, видимо, так уж сотворила судьба, что и фамилия его – если разделить эти два понятия – сама, своим звучанием и смыслом указала на его место и значение в русской поэзии. Да и только ли в поэзии? Бессмертная формула Евтушенко «Поэт в России больше, чем поэт» приложима к Владимиру Высоцкому безо всякого зазора. Не знаю, кто в нынешние – да и в былые времена – мог бы соперничать с Высоцким в этом понимании. Пушкин? Блок? Есенин? Маяковский?.. Понятно, что речь идет не о силе поэтического дара, каковой, конечно, никому не дано взвесить ни на каких весах, а о той глубине проникновения в народное сознание, которая стала возможной благодаря сочетанию целого ряда обстоятельств, дополняющих сугубо поэтические его достоинства: замечательный артистизм, совершенно уникальный голос, музыкальная одаренность, практическая неподцензурность набирающей силу магнитофонной формы общения с поэтом, благодаря которой Высоцкий «ворвался в крепости квартир не соловьиной бодрой трелью, а раздолбал наш утлый мир своею песенной шрапнелью». Судьба (опять судьба?!) благоволила его дару даже и самой невозможностью печататься, то есть в той области, в которой могли найтись Владимиру Высоцкому достойные соперники. Зная человеческие недостатки, можно сказать: какое счастье, что Высоцкий не вошел при жизни ни в школьные учебники, ни в энциклопедии! Впрочем, по-человечески Высоцкий хотел увидеть себя напечатанным, ибо ранг поэта присваивается у нас «с листа», а не «с голоса», - хотя именно как поэт он пуще всего боялся подвергнуться «суженью после смерти», быть всаженным в «гранитные рамки», распрямившими его «косую неровную сажень» (стихотворение-песня «Памятник»). Поэтическая судьба высокого ранга рождается, по-видимому, не «благодаря», а вопреки, имея в виду внутреннее противостояние внешним обстоятельствам жизни. «Благополучными не могут быть поэты», - писал один благополучный советский поэт. Причина кажущегося парадокса в том, что здесь имелся в виду личностный, лирический план – типа несчастной любви. У Высоцкого же, наоборот, как раз в личном плане все было более или менее благополучно. Огромная, хотя и неофициальная слава его, харизма яркой мужской индивидуальности не позволяла ему превратиться в «раба любви», как и вообще в зависимого от других людей человека. Примером такой независимости могут служить его сложные отношения с женой – звездой французского экрана Мариной Влади или же с такой незаурядной личностью, как режиссер Театра на Таганке Юрий Любимов. С полной определенностью можно сказать, что Высоцкий любил этих людей, но как же нелегко им обоим эта любовь доставалась! Высоцкий обладал необычайной притягательной силой. Я был свидетелем того, когда он, внешне неброский, изредка кивая головой, почти молча стоял в окружении не просто толпы почитателей, а и нескольких известных артистов, - и все внимание этой группы было приковано к нему. О чем там говорилось, я, конечно, не помню, но до сих пор звучит в ушах непрерывное: «Володя! Володя!». Он всегда был центром – и окружающим оставалось только радоваться этому… или с этим мириться. «Он абсолютно владел залом, он намагничивал воздух, он был хозяином сцены. Не только из-за его неслыханной популярности. «Он обладал удивительной энергией, которая как луч сильного прожектора била в зал. Это поле натяжения люди ощущали даже кожей», - так писала актриса Алла Демидова. В сходной степени Высоцкий владел аудиторией в масштабе всей страны. Я далек от мысли, что абсолютно все попадали в сферу его обаяния, но диапазон этого воздействия был, несомненно, уникален и беспрецедентен. Пионеры и пенсионеры, летчики и моряки, члены Академии Наук и обитатели мест не столь отдаленных – далеко не полный перечень категорий почитателей великого барда. Правда, говоря о величии, следует сказать, что слово это в те времена с Владимиром Высоцким не очень вязалось. Он был, скорее, своим, чем великим. Великий – это уже нечто стоящее над нами, а он был просто с нами, на одной ноге со всеми – с профессорами и домохозяйкам, зэками и милиционерами… и даже с гэбэшниками. Помню, как на Камчатке я познакомился с одним большим любителем барда, просидел у него всю ночь, распивая водку, распевая песни и слушая Высоцкого. А утром оказалось, что любитель этот… подполковник КГБ. И что? А ничего, хотя год был, кажется, еще только 81-ый, перестройка еще и не снилась… Высоцкого любили по-человечески, и любовь к нему сближала самых разных людей, вот это человеческое прежде всего в них и выявляя, заставляя забыть о расовых, национальных, профессиональных предрассудках. Ярые противники за шахматной доской, непримиримые идейные антагонисты Гарри Каспаров и Анатолий Карпов – оба обожали Высоцкого. Карпов «всегда восхищался умением Владимира Высоцкого достигать в своих песнях священной глубины мысли», а Каспаров обязательно прослушивал кассету Высоцкого перед каждым матчем, получая заряд умственной и эмоциональной энергии. Особая энергетика песен Высоцкого помогала, по словам космонавта Александра Иванченкова, «бороться с невесомостью» во время полетов, а «лучше гор могут быть только горы» стало «своеобразным девизом» в работе по космическим съемкам ледников и горных массивов. Выдающийся шахматист Михаил Таль гордился уже тем, что Высоцкий упомянул его в одной из своих песен… Но у такой всенародной популярности есть и обратная сторона: легко заподозрить ее обладателя либо, как теперь принято говорить – в популизме, либо в примитивизме, хотя и талантливом (таланта у Высоцкого никто не сможет отнять). Опровергнуть такую точку зрения просто: достаточно лишь непредвзято прослушать с десяток разножанровых песен Высоцкого. Но именно предвзятость – самая «сильная» сторона тех «эстетов», для которых народность является синонимом простонародности. А такие есть и теперь, хотя Андрей Вознесенский и писал, что «смерть его просветила даже снобов. Многие нынче повернулись к нему… Неужели умереть нужно, чтобы люди поняли и поверили?!» Очень часто, к сожалению, нужно, но и этого иногда недостаточно, ибо большое не только видится на расстоянии, но при этом подчас и искажается… Не это ли имел, в частности, в виду и сам Высоцкий, когда пел: «Большое видится на расстоянье, но лучше если все-таки вблизи». А вообще-то Высоцкого можно цитировать до бесконечности, что, собственно, и служит одним из вернейших признаков его всенародности. И тут – тот же всеобъятный диапазон: от «Придешь домой – там ты сидишь» до «В гости к Богу не бывает опозданий». И это проявлялось уже в самых ранних его песнях. Он не просто переиначил, например, пушкинскую «Песню о вещем Олеге», но и завершил ее такой вот философской сентенцией: «Так каждый волхвов покарать норовит, а нет бы прислушаться, правда? Олег бы послушал – еще один щит прибил бы к вратам Цареграда». То же и в «Песне о вещей Кассандре»: «Но ясновидцев, впрочем, как и очевидцев, во все века сжигали люди на кострах». Причем в большинстве случаев все эти сентенции подавались с большой долей остроумия и юмора: «У них денег – куры не клюют, а у нас – на водку не хватает!» - да ведь в этой короткой и смешной фразе квинтэссенция всей жизненной морали завистливого алкоголика-обывателя! Прыгун в высоту заявляет: «Я свою неправую правую не сменю на правую левую», боксер: «Бить человека по лицу я с детства не могу», а сказочный джин из бутылки, наоборот, не признает «кроме мордобития никаких чудес». И обратите внимание, как легко и просто все это слышится и пишется! Как запоминается и «на ум кладется»! В наше время, пожалуй, в наибольшей степени такое удавалось еще Жванецкому и Губерману. Но и в этой области есть у Высоцкого недостижимые, хотя и не бросающиеся в глаза, шедевры. Не сразу заметишь, где тут затаилась ощутимая на слух, но логически затаенная ирония: герой песни «Случай на шахте» - «в прошлом младший офицер, его нам ставили в пример, он был как юный пионер - всегда готов. И вот он прямо с корабля пришел стране давать угля, - а вот сегодня - наломал, как видно, дров». В этих нескольких строчках – четыре незаметно и мастерски сцепленные между собой и широко известные поговорки! Неявно срабатывает эффект узнавания – и вызывает улыбку. А ведь песня подается будто бы на полном серьезе: человека все-таки завалило, хоть и «стахановца-гагановца-загладовца» (обратите внимание на два новых словообразования от навязшего в ушах «стахановца»!). И кстати, надо заметить, что сам Высоцкий при исполнении даже самых смешных своих песен почти никогда не улыбается: он не развлекает и не развлекается, он – работает. Работает – и это не метафора – до крови в горле. В творчестве своем Высоцкий и смешлив, и драматичен, и трагичен, причем иногда – одновременно. Разве не драматична, например, судьба классического бича с речки Вачи («…ну, а так как я бичую, беспартийный, нееврей, я на лестницах ночую, где тепло от батарей. Вот это жизнь! – живи и грейся…») или история загипсованного искателя острых ощущений («Повезло, наконец, повезло! Видит Бог, что дошел я до точки – самосвал в тридцать тысяч кило мне скелет раздробил на кусочки. И вот лежу я на спине, весь загипсованный…»)? Таковы же и две его «Покойницкие» песни, одна из которых заканчивается на такой «веселой» – и воистину философской – нотке: «Слышу упрек: - «Он покойников славит!» - Да нет, я в обиде на злую судьбу: всех нас когда-нибудь кто-то задавит, - за исключением тех, кто в гробу». Некоторые критики причисляли Высоцкого к разряду скоморохов, то есть талантливых артистов-самородков, которым на Руси – по традиции – многое дозволено, и разгульное веселье которых нередко перекликалось с яростным скоморошьим воем (у Высоцкого: «Мой хрип порой похожим был на вой»). И действительно, некоторые его песни, такие как «Ярмарка» или куплеты всяческой нечисти прямо подходят под это определение. И все же размах песен Высоцкого бесконечно шире и зачастую просто не попадает ни под какое определение. Так же, как ранние песни были – по его собственному определению – «стилизацией под блатной фольклор», обычно намного превосходя «оригиналы» в смысловом, поэтическом и нередко даже в эмоциональном отношении, так и «скоморошьи» песни Высоцкого «слишком» наполнены содержанием и смыслом («Как во смутной волости лютой злой губернии выпадали молодцу все шипы да тернии. Он обиды зачерпнул, зачерпнул полные пригоршни, ну а горе, что хлебнул, – не бывает горше. Пей отраву, хочь залейся! Благо, денег не берут. Сколь веревочка не вейся – все равно совьешься в кнут!») Откуда же растут народные корни поэта, урожденного москвича, из семьи далеко не «рабоче-крестьянской»? Каким-то образом, несомненно, повлияла на него приблатненая атмосфера послевоенных московских двориков («А помнишь вечериночки у Солиной Мариночки, две бывших балериночки в гостях у пацанов? Сплошная безотцовщина: война да и ежовщина, а, значит, поножовщина…»), но мне кажется, немалое воздействие возымела и военная биография отца, полковника в отставке (и, как многие считали, классического солдафона). Высоцкий сам рассказывает о дружбе отца с героем Советского Союза, Маршалом авиации Скомороховым, которому он посвятил одну из своих военных песен. Отец не принимал его творчества, но косвенно вполне мог создавать питательную среду для будущих песен-ретроспекций на военные темы. Но еще большее влияние на творчество Высоцкого оказала личность его дяди, брата отца, Алексея, полного кавалера орденов Красного знамени. В своеобразном сочетании этих двух начал и вырастали сначала дворовые, потом «переходные» (от блатных к военным: «Про Сережку Фомина», «Все срока уже закончены», «Штрафные батальоны»), а потом и чисто военные песни, нередко сохраняющие еще «дворовый» аромат: «Жил я с матерью и батей на Арбате – здесь бы так! А теперь я в медсанбате – на кровати весь в бинтах... Что нам слава, что нам Клава-медсестра – и белый свет? Помер мой сосед, что справа, тот, что слева – еще нет». Так что с блатными и военными песнями все более или менее ясно. Но как быть со всякими «цыганочками», жирафами, волками, слонами, прыгунами в длину и высоту, бегунами, боксерами, хоккеистами, шахматистами, аквалангистами, «контрами-бандистами» и так далее и далее? Ответ не очень сложный: в силу особенностей своего таланта и характера Высоцкий явился необычайно чутким социальным «камертоном» всех – выраженных и невыраженных – мыслей и чувств своего народа. Потому и не было для него «чужих» тем, и радостей, и болей, по отношению к которым он был не сторонним наблюдателем, а непосредственным участником. Даже и известная «русская» болезнь его в какой-то мере служила не столько препятствием, сколько средством постижения национальной жизни, почти мгновенно преломляясь в забавных и остросюжетных песенных зарисовках, балладах, историях… Можно только догадываться о том, что стало бы с Владимиром Высоцким, если бы он превратился в признаваемого властями «штатного» поэта, члена Союза писателей. Хочется думать, что Высоцкий, прирожденный «вопрекист» и вольнодумец, все же остался бы Высоцким. И как хорошо, что такой «эксперимент» не был поставлен милостивой судьбой, и без того на целую пятилетку продлившей отведенные поэтам сроки. Да и звездная болезнь, в отличие от «русской» (и некоторым образом – благодаря ей, своеобразно демократизирующей российское общество. Как ни парадоксально, пьющий приобретал там как бы дополнительный статус «своего в доску» парня: «Кроме водки – ничего, - проверенный, наш товарищ!») обошла его стороной. Кое-кто на Западе, не понимая особенностей советско-русской действительности, упрекал Высоцкого в идеализации и воспевании блатного мира (в чем, кстати, сходился и с гэбистскими критиками Высоцкого), односторонне воспринимаемого ими в качестве лагерного орудия борьбы с политическими противниками режима. Что ж, было и такое… Но эти критики не учитывали парадоксальной реальности: взаимопроникновения – на почве общей судьбы – рядовых, не профессиональных уголовников с политическими заключенными, а также и давней российской традиции ностальгической романтизации блатного мира. «Блатная песня, - писал Андрей Синявский, - тем и замечательна, что содержит слепок души народа (а не только физиономии вора), и в этом качестве может претендовать на звание национальной русской песни». Так что уже в качестве создателя своих только ранних песен Высоцкий совершенно не случайно стал всеобщим национальным любимцем. Другое замечание Синявского, о том, что «блатная песня (именно как песня) в своем зерне чиста и невинна», также может быть отнесена непосредственно к Высоцкому («Перережьте горло мне, перережьте вены – только не порвите серебряные струны»!), который подчас с особо присущей ему ясностью мысли впрямую декларировал свой гуманизм: «Сто лет бы мне не видеть этих строчек! – за каждой вижу чью-нибудь судьбу, - и радуюсь, когда статья – не очень: ведь все же повезет кому-нибудь!». Здесь надо еще раз отметить, что речь идет, конечно, не об идеализации уголовного мира, а о его романтизации, - а это не одно и то же… А что стало бы с поэтом Высоцким, доживи он до перестройки? Безо всякого сомнения, ее первичные идеи, связанные с реализацией прав человека и со свободой слова, он принял бы всей своей исстрадавшейся по свободе душой. Хотя, в личном плане это могло вызвать и дополнительные проблемы, ибо исчезли бы естественные при несвободе, но и стимулирующие препятствия в его уже тогда осложнившихся отношениях с Мариной Влади: свобода, как известно, усиливает личную ответственность. В плане же творческом можно предположить, что начавшаяся перестройка вдохновила бы его на целый цикл песен, в том числе и на одну-две гениальных. Но это не могло продолжаться долго. Великий поэт не мог не почувствовать тех оборотных явлений, которые повлекла за собой поспешная «либерализация» общества. Оптимизм поэта быстро бы сник перед «явлением народу» «новых русских», свежеиспеченных «демократов» и олигархов, налево и направо торгующих материальными и духовными ценностями, - как никак, но все же нажитыми за долгие-долгие годы стабильной государственности. Высоцкий же тем близок был народу, что и будучи сатириком, никогда не был циником; он, скорее, был романтиком, ищущим не разрушения, а укрепления таких извечных ценностей, как любовь, дружба, да и многократно охаянный новыми веяниями патриотизм. Нет, новое время требовало совсем других людей и, тем более, поэтов… И еще раз утверждаешься в своем, несколько мистическом, но и не лишенном здравого смысла представлении о том, что большие поэты не только рождаются, но и умирают тогда, когда требует время. Разве стала бы смерть Высоцкого в нынешние времена столь эпическим и судьбоносным явлением, каким была она ровно 20 лет тому назад, обставленная всеми атрибутами прощания с великим человеком: с бесчисленными народными толпами, конной милицией, повсеместным звучанием «с намагниченных лент»? |
| Теги: статьи майзельс | Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество |
Max_Redchits)
|
7. Вселенная Высоцкого «Мне кажется, что у моих песен очень русские корни, и по-настоящему они могут быть понятны только русскому человеку». /В. Высоцкий/ Теперь, спустя почти двадцатилетие со дня смерти великого барда, «шансонье всея Руси» (по весьма неточному, но масштабному определению А. Вознесенского), казалось бы, уже нет препятствий для осознания значимости этого явления для всей русской, «нерусской» и даже мировой культуры уходящего тысячелетия. Прижизненная слава его, однако, была столь огромна, что – в совокупности с некоторыми стилевыми и жанровыми особенностями его творчества – заставляла некоторых оценивать творчество этого ни на кого не похожего творца по некому снобистскому, антипопулистскому принципу: слишком популярен, доступен – значит, слишком прост, недостаточен для высоколобых «истинных» ценителей «настоящей» культуры. В свою очередь я, в меру своих сил и возможностей, в целом ряде статей противопоставлял такому взгляду совершенно иное видение этой неординарной – даже на самом звездном небосклоне – поэтической и человеческой фигуры. Ибо, как прозорливо написал когда-то кандидат философских наук Анат. Сидорченко, «25 июля 1980 года Владимир Высоцкий не умер – он шагнул в бессмертие». В настоящее время, наряду со множеством различных изданий произведений Высоцкого существует также огромное множество серьезных статей, всесторонне анализирующих его творчество, проводятся разнообразные семинары и конференции. С материалами одного такого форума, а именно Международной конференции «Владимир Высоцкий и русская культура 60-70-х годов», на котором присутствовало 60 одних только докторов и кандидатов наук, мне бы и хотелось познакомить нашего читателя, используя для этого сборник «Мир Высоцкого. Исследования и материалы. Вып. III, т. 1». Как отмечается в этой книге, «география участников конференции: 27 городов России, а также Австрия, Германия, Израиль, Польша, Болгария, Италия, Румыния, Швеция, США, Великобритания. Недавно сформировавшаяся новая ветвь литературоведения – высоцковедение – собрала для общей работы специалистов разных профилей: филологов, лингвистов, музыковедов, социологов, философов, педагогов – всех тех, кто в различных аспектах исследует творчество В. Высоцкого в контексте русской культуры. (Тексты выступлений здесь не приводятся. Завершая эту подборку (которая могла быть и во много-много раз больше), я хотел бы добавить несколько слов и от себя. Владимир Высоцкий, на мой взгляд, даже и на фоне Окуджавы и Галича, остается фигурой несопоставимой. Каждый из них, несомненно, был и поэтом и личностью самой значительной и в своем роде единственной. Высоцкий же был еще и универсален и абсолютен. Под универсальностью я понимаю не разносторонние его ипостаси – актер, поэт, музыкант, исполнитель в одном лице – здесь он, как раз, за исключением голоса, не уникален, - а колоссальное тематическое и стилевое разнообразие его песен. Окуджава, по преимуществу, лирик, Галич – сатирик, идейный боец, Высоцкий же... Имманентную способность его к сатире и юмору самого высокого класса никому доказывать не надо, некоторые сомневаются в его лирике, хотя она нередко достигала у него предельно драматического и трагического звучания. Причина такого непонимания, по-моему, прежде всего в недостаточном знакомстве с такими его песнями, как «Белое безмолвие», «Белый вальс», «Баллада о любви», «О двух лебедях», «О двух автомобилях», «Свой остров», «Жили-были на море... », «Оплавляются свечи», «Так случилось – мужчины ушли»... Не говорю уже про всем известные песни типа «В холода, в холода», «О друге», «Корабли постоят», «07» и др., но куда отнести «Баньку по-белому», «Купола», «Истома ящерицей ползает в костях», «Кони привередливые», или «Райские яблоки»? Иное дело, что песни эти настолько емкие, что они перерастают всякие жанровые и человечьи рамки («Тесны тебе людские рамки» - писал о нем Вознесенский). Абсолютность же Высоцкого – в созданном им духовном пространстве, в котором он, будучи не столько актером, сколько Индивидуумом, заставил не только театр вращаться вокруг себя, но также и песни свои превратил в систему отсчета, вокруг которой в 60-70-е годы вращалась наша песенная Вселенная. |
| Теги: статьи майзельс | Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество |
Max_Redchits)
|
6. Макаревич - еще не Высоцкий В редакцию «Нового русского слова» Мне уже приходилось обращаться в «НРС» по поводу некоторых искажений в понимании творчества В. Высоцкого. Но там разговор был о нюансах, а сейчас я бы хотел высказаться по поводу более явного недомыслия. Конкретно, я имею в виду В. Ярмолинца, который порой утрачивает свое художественное чутье в погоне за журналистскими эффектами. В статье об Андрее Макаревиче (НРС, 8 ноября 1994 г) В. Ярмолинец, упоминая его «совершенно фельетонного свойства песенки о Жириновском…», пишет далее: «Конкретность и узнаваемость образов, блестящее умение играть сравнениями в этих песнях ставят Макаревича в один ряд с Высоцким: А с населеньем разговор короткий: Мы их расположение вернем, Когда затопим их рублевой водкой И сверху Кашпировским полирнем Я совершенно не остерегаюсь сравнивать Макаревича с Высоцким, поскольку оба прочно вошли в массовое сознание своих поколений». Не буду спорить с самим фактом такого вхождения, однако его качество, а, точнее, тип все же различны. Я не настолько знаком с текстами песен Макаревича, чтобы их огульно недооценивать, но, исходя из того, что вышеприведенный текст послужил для сопоставления обоих авторов, то, он, видимо, для Ярмолинца показателен. В таком случае я просто не могу не возмутиться: позвольте, это же уровень самого заурядного куплетиста, каких тьма-тьмущая! Это текст для капустника, коему далеко до уровня рядовой авторской песни, а об уровне песен Высоцкого и говорить нечего. Говоря о поверхностном подходе Ярмолинца, я предполагаю, что, возможно, ассоциацию с Высоцким вызвала у него ритмическая близость названной песенки с одной из забавных, но не очень значительных песен Высоцкого, написанной в виде монолога арестованного за мелкое хулиганство алкоголика: Я вам, ребята, на мозги не капаю, Но вот он, перегиб и парадокс: Кого-то выбирают Римским папою, Кого-то запирают в тесный бокс. В этой непритязательной, хотя и достаточно остроумной песенке, излюбленное Высоцким единение «высокого с низким», действительно носит упрощенно-фельетонную форму: Церковники хлебальники разинули, Замешкался маленько Ватикан, Мы тут им Папу Римского подкинули – Из наших, из поляков, из славян. При власти, при деньгах ли, при короне ли – Судьба людей швыряет как котят. Но как мы место шаха проворонили?! Нам этого потомки не простят. Любой мало-мальски разбирающийся в стихах человек даже и здесь заметит безусловное превосходство Высоцкого. Но я умышленно отметил: «в стихах», а не: «поэзии». И здесь, и там перед нами, конечно, не поэтические шедевры, так что, если бы творчество Высоцкого этим уровнем и ограничивалось, то я бы против Ярмолинца ничего не имел. Но такого рода песни (в том числе и гораздо более сильные: «Смотрины», «Антисемиты», «Мишка Шифман», «Товарищи ученые», «Бермудский треугольник», «Милицейский протокол», «Про речку Вачу», «На Шереметьево» и т. п.) – всего лишь одна из множества граней многотемного, многообразного и многожанрового творчества Владимира Высоцкого. Есть у него такие песенные шедевры, которые выделяют его даже из ряда высших поэтических величин, а если говорить о бардах, то это ряд бесспорный: Высоцкий, Галич, Окуджава (можно спорить лишь о месте в этом высоком ряду). Например, «великой песней и великой поэзией» назвал Андрей Вознесенский песню «Кони привередливые», а известный литературный критик Юрий Корякин заметил: «Даже одна его песня «Мы вращаем Землю» салюта воинского достойна». И это совсем не исключительные примеры, а некая цельность, которой трудно найти аналог даже в великой русской поэзии (один из критиков определил это так: «Если Пушкин – великий причал русского языка, то Высоцкий – это корабль, который оттолкнулся от этого причала и поплыл дальше»). Такая цельность и значимость Высоцкого позволила назвать его не просто поэтом или бардом, а явлением (поэт Р. Рождественский, философ Вал. Толстых). «Явление Владимира Высоцкого» - феномен чисто российский, а возможно даже – и чисто русский, когда в соответствии с формулой Евтушенко, поэт выходит за собственные поэтические границы, становясь трибуном, пророком, властителем дум… Критерий же просто популярности и принадлежности к массовому сознанию есть критерий для западного обывателя, избалованного идейной всеядностью и вседозволенностью, не знающей всей остроты хождения без страховки по тонкому шнуру (песня «Канатоходец»). Но это, может быть, я уже высоко взобрался, отклоняясь от темы, хотя, впрочем, и на бытовых «низинах» уровень Владимира Высоцкого доступен очень немногим: Там, за стеной, за стеночкою, За перегородочкой, Соседушка с соседочкою Баловались водочкой. Все жили вровень, скромно так, - Система коридорная, На 38 комнаток – Всего одна уборная. Здесь зуб на зуб не попадал, Не грела телогреечка, Здесь я доподлинно узнал, Почем она, копеечка… Мне кажется, что двух-трех запавших в народную душу (а не в только в сознание) стихов или песен достаточно, чтобы обессмертить их создателя. А у Высоцкого таких песен - десятки: «Охота на волков», «Банька по-белому», «Братские могилы», «Штрафные батальоны», «Песня о земле», «Песня о друге», «Песня о горах», «Сыновья уходят в бой», «Он вчера не вернулся из боя», «Як-истребитель», «SOS», «Парус», «Купола», «Как по Волге-матушке», «Человек за бортом», «Райские яблоки», «Чужая колея», «Товарищи ученые»… В. Тростников как-то написал: «А у нас был Высоцкий». Остальное – комментарии… |
| Теги: статьи майзельс | Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество |
Max_Redchits)
|
5. Возвращаясь к ненапечатанному "Этот стон у нас песней зовется" (Н. Некрасов) Традиционное – раз в полгода – обращение к памяти Владимира Высоцкого апеллирует к выявлению новых (или, по крайней мере, хорошо забытых старых) истин, касающихся либо его творчества, либо его восприятия всякими добро- и недоброжелателями. Можно, конечно, и вообще отмолчаться, полагая, что мавр, то бишь, бард Владимир Семенович Высоцкий свою историческую миссию уже выполнил, а как поэт он за пределы отведенного ему эпохой 10-15-летнего пика славы не выходит. И хотя доставшейся ему невероятной прижизненной славы хватило бы не на одного поэта, певца или актера, но все же относить ее к одной только, хотя и всеобъемлющей злободневности было бы весьма недальновидно. А такая позиция существует, и она, как ни обидно, во многом определена не недостатками, а уникальными достоинствами песен Высоцкого, которые "не затихнут: они принадлежат народу" (Григ. Чухрай). Как нетрудно догадаться, речь идет, прежде всего, о его популярности, выглядевшей в глазах у некоторых всего лишь следствием будто бы примитивизации или же всеядности, Однако кое-что все же смысливший в области интеллекта шахматный король Анатолий Карпов "всегда восхищался умением Владимира Высоцкого достигать в своих песнях священной глубины мысли". Здесь я бы добавил: "и ясности мысли", то есть такой ясности, которая делала его стих легко читаемым", - и которой избегают подчас многие поэты, полагающие (впрочем, не без резона), что как раз неясность обеспечивает им требуемый эффект глубины и многозначительности. Как пишет Евг. Винокуров в стихотворении "Поэт": "Где смысл?" – я спросил. "Есть что-то выше смысла. На нашем свете сем не надо смысла, сэр". Что ж, хотя в этом, я повторяю, есть резон, но все же наш трижды безумный мир еще не настолько безумный, чтобы насовсем отречься от ясной и чистой мысли. Здесь, специально для тех, кто не доверяет авторитету Карпова, для "равновесия" напомню, что и Гарри Каспаров, восхищаясь, видимо, тем же, будучи еще и человеком весьма эмоциональным, традиционно прослушивал песни Высоцкого перед каждым своим матчем. Восхищался песнями Высоцкого и еще один чемпион мира, Михаил Таль, гордившийся упоминанием о нем в шуточной песне "Честь шахматной короны": "Мы сыграли с Талем 10 партий – в преферанс, в очко и на бильярде – и Таль сказал: "Такой не подведет!" Но любили и уважали Владимира Высоцкого не одни только чемпионы мира по шахматам. Так, во время гастролей Высоцкого в Америке нобелевский лауреат по литературе Иосиф Бродский подарил ему книгу своих стихов с надписью: "Лучшему поэту России". "Высоцкий остается вершиной нашей современной культуры", – сказал в 1981 году Булат Окуджава, а другой талантливейший поэт-бард Александр Городницкий заметил со скромным достоинством: "Но сколько песен все бы мы ни пели – его нам одного не заменить". Это совсем не единичные отзывы, а малая часть той суммарной оценки "колоссальной личности Высоцкого" (Леонид Филатов), которую я привожу не в доказательство его, не вызывающего сомнений гигантского поэтического дара, а с целью подчеркнуть отнюдь не "плебейский" ранг великого множества его ценителей. И не надо думать, что я ломлюсь в открытую дверь, ибо существует и до сих пор этакий элитный взгляд свысока на поэта, ставшего, по выражению Б. Ахмадулиной, "неотъемлемой частью общего народного сознания". И, странным образом, величайшее достоинство народности становилось в глазах ( а подчас и в руках) тех или иных противников поэта средством для его принижения или даже опорочивания. В частности, я имею в виду позицию, занятую сразу после смерти барда журналом "Наш современник" (который я, тем не менее, ценю за остроту и за подчас неподдельную, наболевшую любовь к России). Это мое воспоминание навеяно отнюдь не ностальгией по давним дебатам, а гораздо более поздней (август 1993 г.) статьей в этом журнале, посвященной знаменитой певице Г. Вишневской в связи с книгой ее воспоминаний "Галина". Хронологически получилось так, что очень интересную книгу эту, выпущенную в 1985 году, я прочитал только в 1995, а, прочитав, будучи "зацикленным" на Высоцком, сразу же обратил внимание на крайне несправедливое, на мой взгляд, замечание певицы о "блатном истерическом надрыве". И, конечно же, если бы это было просто единичным, частным мнением, можно было бы с ним и не спорить. Но мне сразу же припомнилась нашумевшая в начале 80-х статья Ст. Куняева в "Нашем современнике", справедливо встреченная в штыки всеми поклонниками Высоцкого и выражающая почти те же мысли. Таким образом мнение Галины Вишневской становилось уже не частным мнением, а позицией, к сожалению, солидаризирующейся с позицией идейных противников Высоцкого. Поэтому данное замечание я и взял за исходный пункт своей статьи, отосланной полгода назад в "Новое русское слово" в связи с годовщиной смерти Владимира Высоцкого (и увязанной с недавно тогда прошедшим пятидесятилетием Победы). В статье были затронуты и вопросы более общего характера, также вытекающие из рассуждений Галины Вишневской. Но через некоторое время тема получила для меня неожиданное продолжение в связи с прочитанной позднее и упомянутой выше статьей "Нашего современника" (8, 1993), довольно резко нападающей на Г. Вишневскую. И вот что интересно, приводя почти полностью те ее рассуждения, которые у Вишневской связаны с песнями Высоцкого, в частности, о ГУЛАГе, который "сделал свое дело. Вот он, сегодняшний русский человек. Он орет, вопит на весь мир своим пропитым, хрипатым голосом и воет, как затравленный, загнанный, но все еще очень сильный зверь... Что же должен был пережить народ, через какие моральные ломки пройти, чтобы эти блатные истерические вскрики уркагана находили такой массовый отклик во всех слоях советского общества!" Там же: "И, проливая пьяные слезы, они воют вместе с ним, им все это близко, понятно и надрывает душу". Сразу замечу: непонятно, как в этот сильный, но почти целиком созданный накипевшей фантазией певицы образ вписываются упомянутые выше шахматисты и барды, а также, например, поэты Евтушенко и Вознесенский, писатели Адамович и Трифонов, композиторы Петров и Шнитке, космонавты Гречко, Севастьянов, Иванченков... - не говоря уже о деятелях театра и кино, философах и литературных критиках, да и о многих-многих других знаменитостях? Бдительный "Наш современник" реагирует на это вполне естественным образом: "Когда в начале 80-х появились статьи о всенародно известном актере с Таганки (Чувствуете издевку? - Я. М.), очень сильно схожие по смыслу с характеристикой, данной Вишневской, на авторов этих статей обрушилась, подобно своре, спущенной с цепи (! – Я. М.), целая армада почитателей Высоцкого. Нет смысла сейчас вспоминать все обвинения (вплоть до политических), которые они предъявляли к тем, кто пытался беспристрастно (! – Я. М.) оценить его песенное творчество. Что, однако, характерно, ни звука о Вишневской в этом хоре не прозвучало, хотя "Галина" вышла на русском аж в 1985 году. И за все эти восемь лет ни один из любителей Высоцкого не вздумал "защитить честь" актера от бывшей примадонны Большого театра. Все "защитники" и "почитатели", устроившие истерику 10 лет назад, благополучно заткнулись". При таком водовороте эмоций и повороте событий я уже просто своим долгом считаю вернуться к некоторым мыслям, высказанным мной в предыдущей (неопубликованной) статье в надежде – по "доброму совету" единомышленников Ст. Куняева – защитить честь не какого-то "актера с Таганки", а поэта-выразителя народных дум и чаяний, Владимира Высоцкого. И очень обидно будет, если "Новое русское слово" опять займет позицию умолчания, не поместив этот материал в порядке хотя бы полемики или письма в редакцию (если позволяет объем). Я упорно возвращаюсь к "своей" теме, хотя после современниковской статьи в защите, скорее, нуждается уже сама Галина Вишневская. Болезненная парадоксальность ситуации, как мы видим, в том, что своей односторонней (ибо кроме песен, надрывающих душу, у Высоцкого есть еще масса песен, вызывающих неудержимый смех) оценкой творчества Высоцкого певица волей или неволей оказалась в стане самых откровенных своих противников. В отличие от них, однако, моя "линия защиты" направлена вовсе не на обвинение, а, так сказать, "во спасение"... Итак, "блатной истерический вскрик”, "надрывающий душу вой"... Что еще? Пока хватит. Исследователи творчества Высоцкого давно уже (а рядовые любители – еще давней) пришли к выводу, что "надрыв" певца – вовсе не идентичен блатному надрыву, а представляет собой незаурядный по своей жизненной достоверности крик души, выраженный в разнообразных (человеческих, сверхчеловеческих, нечеловеческих) ситуациях: "Спасите наши души! Мы бредим от удушья!", "Идет охота на волков. Идет охота!", "Протопи ты мне баньку, хозяюшка! Распалю я себя, раскалю... ", "Посмотрите: вот он без страховки идет... ", "Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!"... И, пожалуй, нет преувеличения в словах Михаила Ульянова: "Эти песни были как крик, как стон, как хруст разрываемого сердца". Можно смело сказать, что никому из певцов – не исключая даже и Шаляпина – не удавалось столь органично сочетать мощнейший голосовой фактор с глубиной выраженного в нем переживания. Последнее обстоятельство имеет своей вполне объяснимой причиной авторское отношение к тексту, певца – к поэту. Будучи непосредственно причастным к заложенному в песне содержанию, Высоцкий отнюдь не любовался своим вокалом, а в самом прямом и грубом смысле надрывался, "рвал глотку". Известен случай, когда потрясенная состоянием его голосовых связок после выступления на концерте женщина-врач заявила: "Я не понимаю, как с таким горлом не только петь, но и вообще жить можно". Но Высоцкий и жил, и пел. Пел и играл и в прединфарктном, и в послеинфарктном состоянии, потрясая не только любителей, но и профессионалов... Я почти убежден, что Высоцкий если и эволюционировал, то только в "техническом" отношении, являя этим свойственную сверходаренным личностям роковую заданность своей гениальности. Я не имею возможности сейчас распространяться на большую и до сих пор, кажется, не разработанную тему его ранних, "блатных" песен, но думаю, сам факт их необычайной популярности отнюдь не только в маргинальной, но и в самой что ни на есть интеллектуальной среде (обстоятельство, практически чуждое 3ападу; слова Евтушенко о том, что "интеллигенция поет блатные песни" относятся, прежде всего, к ранним песням Высоцкого) указывает на то, что мы имеем дело с чем-то гораздо большим, чем просто талант. В этих песнях присутствовали уже почти все характерные особенности явления, определяемого как "песни Высоцкого" – в том числе, и злополучный "надрыв", дававший основание его недоброжелателям классифицировать и вообще чуть ли не все его песенное творчество как уголовщину. (Что говорить о недоброжелателях, когда и такой явный доброжелатель Высоцкого, как поэт Андрей Вознесенский писал: "О златоустом блатаре рыдай, Россия! Какое время на дворе – таков мессия!" - хотя, как видим, сказано это отнюдь не в отрицательном смысле, а, напротив, как высшая из возможных – при данных обстоятельствах оценка). И вот, несколько отступая от непосредственного анализа песен Высоцкого, хочу отметить другую вытекающую из пафоса Галины Вишневской ошибку. Суть ее можно уловить уже из приведенной в эпиграфе строчки из стихотворения Некрасова. Однако должен уточнить, что еще задолго до советского ГУЛАГа выдающийся русский критик Виссарион Белинский писал: "Грусть есть общий мотив нашей поэзии – и народной, и художественной. Русский человек и в старину не умел шутить забавно и весело ... и лучшие народные песни наши – грустного содержания. Нигде Пушкин не действует на русскую душу с такой неотразимой силой, как там, где его поэзия проникается грустью, и нигде он столько не национален, как в грустных звуках своей поэзии. Вот что говорит он сам о грусти, как основном элементе русской поэзии: “... Мы все поем уныло. Грустный вой песнь русская. Известная примета!.." (Конец цитаты) Но слова Белинского можно было бы с полным правом отнести и к Владимиру Высоцкому, у которого эта тоска была, к тому же, ярко мотивирована: Волга песни слышала хлеще, чем "Дубинушка"- вся вода исхлестана пулями врагов, - и плыла по матушке наша кровь-кровинушка, стыла бурой пеною возле берегов. Долго в воды пресные лили слезы строгие берега отвесные, берега пологие – плакали, измызганы острыми подковами, но теперь зализаны злые раны волнами... Так что совершенно не случайно, по словам самой Галины Вишневской, "народ породил Высоцкого и признал его своим бардом, трибуном, выразителем своего отчаяния и своих надежд". Что ж, казалось бы, отличная характеристика! Но ведь Вишневская имеет здесь в виду народ, "потонувший в дремучем пьянстве, одичавший в бездуховности" - и именно в этом непростительная ошибочность ее позиции. "Рожденные рабами", опустившиеся или же лишенные интеллекта люди просто, так сказать, по условию не могли стать слушателями "Охоты на волков", "Чужой колеи", "Человека за бортом", "Баллады о борьбе", "Гербария" и так далее; такого типа люди были к нему просто равнодушны или же становились его злейшими врагами, огульно обвинявшими певца в чем угодно, в том числе и в непатриотизме (таковой, например, была реакция на "Нейтральную полосу"), что является, по-моему, не просто несправедливостью, но и буквально клеветой. При особой чуткости поэта к слову, при его отношении к "пылу барабанящей лжи" (А. Прасолов) и фальши, Высоцкий мог позволить себе прямую декларацию любви к Родине только в аранжированных уголовной тематикой произведениях: "Если Родина в опасности - значит, всем идти на фронт" или "Кровь лью я за тебя, моя страна, - а он сидит и в ус себе не дует"... Позицию Высоцкого здесь, пожалуй, можно было бы выразить словами из его же "Штрафных батальонов": "Ведь мы ж не просто так – мы штрафники, - нам не писать: "Считайте коммунистом". Все это примеры из песен, которые можно отнести к переходным от его "блатного" цикла к песням военным: в собственно же военных песнях Высоцкий находит гораздо более сильные поэтические средства. От границы мы Землю вертели назад, было дело сначала, но обратно ее раскрутил наш комбат, оттолкнувшись ногой от Урала. Наконец-то нам дали приказ наступать, отбирать наши пяди и крохи но мы помним, как Солнце отправилось вспять и едва не зашло на востоке. Сам же Высоцкий на вопрос анкеты о любимой его песне ответил: "Вставай, страна огромная" - в сочетании с его собственным военным циклом это достойный ответ очень многим недоброжелателям. Интересно, кстати, что среди последних и трижды прославленный (как математик, как диссидент и как автор "Русофобии") академик Игорь Шафаревич, которому "всегда казалось, что Высоцкий очень стандартен. Один и тот же голос (? - Я. М.), одни и те же интонации - это как штампованные (! – Я. М.) изделия", – тем более, что, по мнению Шафаревича, Высоцкий был "проводником в массы взглядов "малого народа". Между прочим, из сочетания этих двух высказываний бывшего диссидента (каковому, казалось бы, должен был быть близок Высоцкий как автор множества остросатирических песен, в которых он не только призывал выбираться к свободе "своей колеей", но и прямо звал под свои – духовные, разумеется – знамена: "За мною! Прочь со шпилечек, сограждане жуки!) можно вычислить и основной мотив нелюбви определенной категории лиц (мягко назовем их "консерваторами"), для которых Владимир Семенович Высоцкий был –при всей своей народности (большой, а не "малой"!) – все же недостаточно "свой". Признаюсь, что мне это даже немного обидно, ибо в консерватизме, при всех его недостатках, присутствует и симпатичный мне идеализм, некая наивная чистота взглядов, имеющая, к сожалению, оборотной своей стороной непременный "поиск врага" - с вытекающими отсюда последствиями... Такая антипатия "справа" к Высоцкому – творцу множества военных песен, мне долгое время казалась непонятной – пока я однажды не взглянул на это дело "их" глазами, разглядев, что и без того не слишком четко сформулированный патриотизм барда окончательно растворялся в его подозрительном интернационализме: И било солнце в три луча, сквозь дыры крыш просеяно, на Евдоким Кириллыча и Гисю Моисеевну. Она ему: "Как сыновья?" - "Да без вести пропавшие! Эх, Гиська, мы одна семья - вы тоже пострадавшие. Вы тоже пострадавшие, а, значит, обрусевшие: мои - без вести павшие, твои – безвинно севшие" Прозревая, я обнаружил этот «ужасный» интернационалистский подход уже и в ранних песнях барда: А до войны - вот этот склон немецкий парень брал с тобою, он падал вниз, но был спасен, а вот сейчас, быть может, он свой автомат готовит к бою. Высоцкий, будучи родом из военного детства, пишет все же от лица того времени, когда все "реже, меньше ноют раны: четверть века - срок большой. Но в виски, как в барабаны, бьется память, рвется в бой". И поэтому все его военные песни - с дистанции времени - пронизаны не столько священной ненавистью к врагу, сколько, пожалуй, христианским сочувствием: Зашагали вы в новый крестовый поход, и крестов намалевано вдоволь. Что вам надо в стране, где никто вас не ждет, что ответите будущим вдовам? Заявленный уже в ранних песнях, этот гуманистический аспект ("Сколько павших бойцов полегло у дорог – кто считал, кто считал!..) позднее звучал уже постоянным рефреном: Нынче вырвалась, будто из плена, весна. По ошибке окликнул его я: "Друг, оставь покурить!" - а в ответ – тишина... Он вчера не вернулся из боя, И - совершенно в духе Высоцкого, очеловечивавшего все, что попадало в сферу его поэтического видения – звучит боль и за деревья ("И деревья в смоле – грустно им"), и за птиц ("Гнезд на крышах не вьют аисты"), и за саму Землю: Как разрезы, траншеи легли, и воронки - как раны - зияют. Обнаженные нервы земли неземное страдание знают. В таком одушевлении всей окружающей природы есть, несомненно, что-то языческое, - но не в варварском, а в том лучшем смысле этого слова, которое означает не только единение человека с природой, но и вообще единство всего – человеческого ли, Божеского ли – мира. Все единою болью болит, и звучит с каждым днем непрестанней вековечный надрыв причитаний отголоском старинных молитв. Мы вас встретим и пеших, и конных, утомленных, нецелых, любых, - только б не пустота похоронных, не предчувствие их. Мы вас ждем - торопите коней! В добрый час, в добрый час, в добрый час! Пусть попутные ветры не бьют, а ласкают вам спины, а потом возвращайтесь скорей: ивы плачут о вас, и без ваших улыбок желтеют и сохнут рябины. И в заключение хочу привести возложенные когда-то на свежую могилу поэта слова моего друга, философа Анатолия Сидорченко: «Владимир Высоцкий был гением, несравненным по своей самобытности и оригинальности самовыражения. В песнях этого "златоустого блатаря" проникновенный ум всегда обнаружит великого мыслителя – смелого философа и тонкого психолога, обладающего необыкновенным художественно-социологическим зрением. В историю русской культуры он войдет также как образец гражданского мужества и интеллектуальной честности... В его песнях – ни одной конъюнктурной ноты, ни одного фальшивого аккорда. В этом чародее русского слова великий поэт и великий гражданин слились воедино. О нем с полным правом можно сказать словами его великого предшественника, поэта Пьера Жана Беранже: «Благослови судьбу! Поэзия твоя /вела вперед ряды великого народа. Стихи твои дошли до дна его глубин, /им вторила в толпе бродившая свобода». Лос-Анджелес, 12 января 1996 г. (Статья позднее была опубликована, но в сильно урезанном виде). |
| Теги: статьи майзельс | Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество |
майзельс - Самое интересное в блогахСтраницы: [1] 2 3 .... 20 |
|
|
LiveInternet.Ru |
Ссылки: на главную|почта|знакомства|одноклассники|фото|открытки|тесты|чат О проекте: помощь|контакты|разместить рекламу|версия для pda |