Logosky все записи автора

     Книга жива читателем. Истина эта очевидна: только появилась на книжных прилавках России великолепно изданная антология современной русской прозы и поэзии в 2-х томах «ЛЁД и ПЛАМЕНЬ» (М., Союз российских писателей, 2009)  как тут же попала в  список изданий, имеющих высокий читательский спрос. И это не удивительно – стильный двухтомник, дающий срез современной русской литературы, где представлены не только широко известные прозаики и поэты –  Виктор Астафьев, Руслан Киреев, Валерий Попов, Алексей Варламов, Евгений Рейн, Анатолий Жигулин, Владимир Соколов, Олег Чухонцев, Иван Жданов, но и талантливые авторы из российской глубинки: Олег Ермаков, Светлана Кекова, Алиса Поникаровская, Нина Горланова, Владимир Краковский, Олег Глушкин, Владимир Мисюк, Борис Скотневский, Владимир Макаренков, Александр Лейфер, Владимир Крюков и многие другие.  Издательский проект вполне себя оправдал: антологии всегда в цене, всегда в моде. Составителями тома «ЛЁД» стали мастера современной прозы Светлана Василенко, Борис Евсеев, Михаил Кураев; тома «ПЛАМЕНЬ» - мастера современной поэзии  Людмила Абаева, Владимир Коробов, Юрий Кублановский.

     Положительные отзывы на антологию появились в периодических изданиях Москвы и Санкт-Петербурга, Тольятти и Смоленска, Омска и Калининграда, Красноярска и Владивостока… Мы предлагаем вниманию читателей избранные  высказывания об  этом уникальном издании – эссе  Михаила Кураева (Санкт-Петербург), Юрия Кублановского (Москва), Светланы Романенко (Смоленск), Ольги Валенчиц (Тольятти),  Дмитрия Пэна (Джанкой, Автономная Республика Крым).

 

 * * *

Михаил КУРАЕВ

 

                                                  КТО – МЫ?

 

     Где та литература, что ведет сегодня честный, прямой разговор с читателем о жизни подлинной, не выдуманной, литература, стяжавшая в иную пору авторитет, к примеру, журналу «Новый мир» времен Твардовского и Залыгина?

     Вот она -  перед тобой, уважаемый читатель.

     Никуда она не делась, совестливая отечественная литература. И не случайно, конечно, в обширном списке авторов, участвующих в томе прозы антологии «ЛЁД И ПЛАМЕНЬ», читатель узнает тех, с кем не раз встречался на страницах «старого» «Нового мира»: Виктор Астафьев, Андрей Битов, Светлана Василенко, Руслан Киреев, Алексей Варламов…

     После знакомства с составом этого сборника я пришел к убеждению, что едва ли не большинство включенных в него рассказов и небольших повестей могли бы занять достойное место на страницах литературных журналов, в трудную пору поддерживающих честь и достоинство нашей литературы.

     «Уж не собрание ли сочинений литературных «староверов» предлагает мне эта книга?» - подумает осторожный читатель, ожидающий трезвого и проницательного писательского взгляда в день сегодняшний, а не вчерашний, ищущий новых впечатлений, ищущий новой жизни на страницах выходящих сегодня книг и журналов.

     Она и есть в этой антологии – новая жизнь!

     Та жизнь, что простирается за пределами следственных кабинетов и тюремных камер, банкирских контор и вилл скороспелых миллионеров, не оглушающая криминальными сюжетами, эротическими приключениями и странствиями в краях, где никто никогда не жил и жить не будет.

     А вот за пределами пространств, ставших полем литературной экзотики, как раз и лежит огромная, поистине необозримая территория, где живем мы с вами, дорогой читатель.

     Кто – мы?

     Да те, кто живет не на проценты с чужой глупости и доверчивости. Те, кто не покупает на падающие с неба деньги нефтяные скважины и морские порты, кто не нанимает киллера, чтобы расправиться с соседом, не желающим выносить мусор дальше парадного… Мы не покупаем самолет, чтобы лететь к коварной красавице на свидание на Майорку, а берем у соседки по общежитию брюки и кофточку и мчим на край света за своим единственным на всю жизнь (Светлана Василенко «Откуда у тебя этот шрам?»)… Мы – это те, кто помнит свою вину перед близкими и дальними (Александр Ягодкин «Жизнь невпопад»), кто хранит память о наших стариках и старухах, без ропота на судьбу доживающих свой нелегкий век (Надежда Васильева «Три копейки, две копейки – пятачок»). Те, кто день за днем несёт и сегодня бремя одиночества и не позволяет тирании будней властвовать над душой (Марина Шляпина «Близь и даль»). Те, кто улыбкой, обращенной и на себя, защищается от навала житейской пошлости (Павел Басинский «Исповедь графомана», Валерий Попов «Автора!», Нина Горланова «Водоканальи…»). Мы – это те, кто в занесенном снегом приволжском городке внутренним взором вместе со снежными вихрями летит, обнимая остывшую бесприютную землю, готовый согреть ее свои дыханием, теплом своего сердца (Николай Смирнов «Метель в уездном городе»)…

     Может быть мы – это и есть Россия?

     Не слишком ли горделивое и чрезвычайно обязывающее предположение?

     Да ведь как сказать?..

     Может быть, именно сейчас, когда столько сил и уменья прикладывается к тому, чтобы размыть, объявить историческим недоразумением, а потом, глядишь, и смыть, и вовсе вытравить из сознания само понятие «Россия», - самое время оглянуться на себя самих, серьезно и не суетливо обозреть пространство наших душ, заглянуть в глаза наших доверчивых мужиков (Юрий Некрасов «Пьяные сны Леонида Гуляева»), приглядеться к браконьерам, расхитителям земных даров (Виталий успенский «Бобры») и даров небесных (Татьяна Тайганова «Придет понедельник)…

     И не на пустырях родилась эта литература, вот мелькнула тень Гоголя (Лариса Оленина «Сутенки»), уроки Юрия Тынянова блестяще освоены Владиславом Отрошенко («Дело об инженерском городе»). Не дает зарасти тропам, натоптанным Юрием Казаковым в российских междуречьях, младший брат по перу Виталий Успенский. Арсен Титов («Гератская дорога») так освоил теряющиеся за горными хребтами дороги Кавказа, словно проводником его в этих горах был сам Фазиль Искандер…

     И вихри новых литературных веяний, сметающих прежние «табу», то нескромно приподнимающие края одежд, то кружащие голову причудливой вязью слов, достают и Рязань, и Владимир, и Тольятти. Всем нормам современной европейской новеллы отвечает беспощадная в своей искренности повесть Алисы Поникаровской «Свадебный марш из Матросской Тишины».

     Рядом с именами давно известными читатель встретит немало новых для себя имен, а главное, как мне кажется, получит редкую по нынешним временам возможность обозреть обширные пространства, где произрастает и поныне достойная русская проза.

     Вот «география» тома «ЛЁД».

     Тридцать из сорока авторов живут не в Москве, только двое в Питере, Трое в Тольятти, по двое авторов представляют Владимир, Воронеж, Омск, Смоленск, Вологду, еще по одному – Красноярск, Петрозаводск, Пермь, Калининград, Иркутск, Ростов-на-Дону, Владивосток, Челябинск, город Мышкин (Ярославская область) и город Кораблино (область Рязанская)…

     Что же объединяет авторов, придерживающихся каждый своей писательской манеры, разделенных и возрастом, и судьбами, и обширным пространством?

     Ответ прост: сборник представляет читателю Союз российских писателей, представляет не в декларациях, не в программных заявлениях и манифестах, не в опровержении своих оппонентов, не в литературной междоусобице, до которой дела нет ни читателям, ни издателям. Лицо каждого творческого Союза – да, конечно, это имена, но в первую очередь, так сказать, продукт, в данном случае – литература. И читателю самому судить о качестве этого продукта.

     Признаться, нам и самим интересно обозреть свои ряды, попытаться вот так, воочию, увидеть и понять, что же нас объединяет и объединяет ли, кроме членских билетов и приверженности принципам добра и справедливости, верности не шуточному назначению литературы.

     Мне кажется, читатель непременно заметит в представленных сочинениях достаточно строгий вкус, отсутствие пошлости, ставшей непременной приманкой для невзыскательного обывателя, игры на низменных инстинктах. И еще. Как ни пытаются объявить интеллигенцию и интеллигентность анахронизмом, но вот же – целый сборник прозы, удовлетворяющий именно этому интеллигентному стилю жизни и творчества. А интеллигентность – это прежде всего уважение к «другому», отсутствие агрессии, назидательности, наставничества в отношениях с читателем.

     Сегодня нас с вами, и пишущих, и читающих, пытаются уверить в том, что в литературе уже «все было», не было разве что безоглядной свободы, когда все дозволено и ничего не запрещено.

     Ну что ж, предположим, что в литературе «все было», но пусть над сочинительством небывалого и невозможного трудятся, кто умеет… Наверное, здесь все-таки речь о литературе производной от другой и других литератур – да, там все было.

     Но пока жизнь не остановилась, пока она преподносит нам день за днем новые испытания, новые печали и радости, пока человеческое сострадание, сочувствие, любовь и долг, способность разделить чужую боль будут для людей не только словами, - останется литература, не убегающая от жизни, но идущая рядом с читателем реальными земными путями, помогающая спасти душу живую, устоять под напором всяческого рода нежити.

 

                                                  * * *               

                                                     Юрий КУБЛАНОВСКИЙ

 

                                    …СЛОВО ОТЗОВЕТСЯ

 

     Стоит ли жаловаться, что время для поэзии сейчас не простое. Впрочем, «простым» оно было разве что в Серебряном веке. Тогда агонизирующее в канун исторической катастрофы общество буквально упивалось – словно напоследок – поэзией, порой весьма ядовитой. Другой вариант столь же лихорадочного поэтического ажиотажа повторился через полвека – в начале 60-х годов. Можно заметить, что при такой массовости аудитории и спросе на лирику, каждый раз словесная бутафория сгоряча принималась порой за живое слово…

     А те процессы, что в современной поэзии не просто настораживают, но уже и вызывают культурный протест, народились еще давно, еще при советской власти. В 1984 году в замечательном эссе о Пушкине Александр Солженицын предупреждал: «Уже целая литературная ветвь практически “работает на снижение”, развалить именно то, что в русской литературе было высоко и чисто. Распущенная и больная своей распущенностью, она силится представить всеиронию, игру и вольность самодостаточным Новым Словом».

     Однако в ту пору совковая цензура, больше всего, как известно, ценившая в искусстве «борьбу хорошего с лучшим», заодно с искренним и бескорыстным свободным творчеством попридерживала под своим намордником и ту литературную гарь, на которую указал Солженицын.

     Но намордник вдруг отвалился – и, как чуть ли не единственная альтернатива соцреалистической лжи, на поверхность выскочили именно чертики постмодернизма, беззастенчивые, крикливые, карьерно спешащие наводить мосты с простодушными и либеральными западными славистами (которые сами, будучи, в основном, детьми анархичной «сексуальной революции» 1968 года, клюют как раз на такое). Прежде всего потребовали они тогда избавить нашу литературу от «бациллы учительства», насадить «русские цветы зла», а свои потуги самонадеянно выдавали за свежее и монопольное слово новой литературы. Плоский сарказм, богохульство, матерок и брезгливое отношение к духу отечественной истории – компоненты данного литературно-коммерческого движения в никуда. Такая литература, в которую не надо вдумываться и вчитываться, как раз и пришлась по вкусу массмедиа, болтливым критикам и околоолигархической  тусовке  в целом. Аляповатая картина посттоталитарной культуры…

      Утвердиться ей оказалось тем проще, что на другом полюсе – добросовестный лирический традиционализм все стремительней вырождался в эклектику. От «благонамеренности» лирических текстов в патриотических литературных изданиях сводило скулы: настолько были они – в своей основной массе – не интересны, беспомощны. Рушатся, можно сказать, миры, а данная поэтика делает вид, что ничего не случилось. Прямо скажем, постмодернисты оказались все же пассионарнее, а потому энергичнее, при этом сообразуясь с мировой конъюнктурой.

     Но всегда были и есть поэты – которые, следуя своему дару, почитали ниже своего достоинства подлаживание к житейской и культурной реальности, а уж тем паче самопиар. Ведь и в самые неблагоприятные для поэзии времена в отечестве нашем теплилась независимая литературная жизнь, не ушла атмосфера литобъединения, студии, семинара, не была забыта русская классика, а поиски нового не связывались с непременным успехом. Географический и стилеобразующий диапазон поэтического тома антологии «Лёд и Пламень» – верное тому подтверждение. Культурная жизнь России, как сердце, бьется даже и под бессовестным наплывом масскультуры и тех образцов, которые порой назойливо навязывает столица.

     Время для поэзии еще и потому не простое, что стихотворение требует, ждет неспешного, многократного прочтения, требует не навязчиво, – деликатно, с верной перспективой наслаждения гармонией, красотой – но все-таки это требование, необходимое для полноценного постижения. А современный обыватель ищет, чтобы его развлекали, не требуя ничего кроме натуральной платы за удовольствие. Его сознание становится все более клиповым, не способным к протяженному постижению. Он ищет ставших необходимыми адреналинчика и порнографического момента. Он уже позабыл, отвык (а, точней, по молодости уже и не привыкал), что искусство ждет чистого жара сердца, закаляет, а не разрыхляет характер, делает личность моральнее и духовно сильнее. Поэт приходит в «мир» с искренним самоотверженным словом, драматичным, порою тяжким – но, несомненно, с целительным.  Словом, зовущим верить Богу, любить Отечество. И чувствовать ответственность каждого перед всеми. Всё это не архаичные «русские комплексы»  – а сущностные, необходимые составные настоящей нашей поэзии. Вспомните пушкинские «Маленькие трагедии» или «Медного всадника»  –  как там неспокойно; там такая бездна смысла, что туда страшно заглядывать. А все равно –

с в е т л о.

     Вот она, высшая тайна поэзии!

     Но разве культура ХХ1 века предполагает такое? Она последовательно моделирует

с в о е г очеловека. А бескорыстные, искренние поэты в ее координатах – нелепый анахронизм. В современных потребительских обществах, к которым в общем-то и примкнула Россия в послесоветское время, не представим уже лирик глубины Эдгара По, Лермонтова, Бодлера. Измельчал человек, превратился в автоматическую марионетку прогресса.

     Хотя правда и то, что в России – поэзии всего лишь два с небольшим века; словесные по крайней мере, ресурсы ее до конца не вычерпаны.

     Но с другой стороны – катастрофически подорван поэтический генофонд. Со сколькими мастерами расправился советский режим! Скольких подмяли 90-е годы! Думаю, едва ли не любой интеллигент согласится, что читает теперь стихов много меньше, чем раньше, что относится к ним без прежнего жара. И порой ловишь себя на мысли: да существует ли еще читающая Россия как культурное целое? Быстро уходит из сознания непоколебимая прежде убежденность в предназначении. А без нее какая ж поэзия?

     Убережется ль в такой катастрофической ситуации лирическое слово? Я, например, нашу родину без поэзии просто не представляю. То будет совсем, совсем другая страна, жесткая, нехорошая.

     Данный том можно рассматривать еще и как смотр лирических сил – прощальный? Или многообещающий?  – покажет будущее. Найдутся ль, придут ли те, кто возьмется подхватить эстафету? Во всяком случае в объеме этих страниц ничего не преувеличено и не преуменьшено, добросовестная поэзия наших дней именно такова. Есть, разумеется, еще немало ярких самобытных поэтов и вне этой книги. Как важно нам всем чувствовать солидарность…

     Уже подзабыто слово – ответственность. Но мы с нею в доле.

 

                                                               * * *                               

 

                                                                  Светлана РОМАНЕНКО

 

                                  ЗОЛОТЫЕ КРУПИЦЫ СЛОВ

 

     Уже в названии томов антологии Союза российских писателей, отсылающем читателя ко второй главе «Евгения Онегина» (книга прозы называется «Лёд», поэзии – «Пламень»),  угадывается заявка на определённый уровень. Уровень вошедших в антологию произведений действительно высокий,  несмотря на то, что здесь представлены не только известные писатели – Виктор Астафьев, Андрей Битов, Руслан Киреев; поэты – Анатолий Жигулин, Владимир Соколов, Юрий Кублановский, Евгений Рейн, Олег Чухонцев, но и  новые для читателя имена.  Из сорока прозаиков, произведения которых составили первый том, в Москве живут лишь десять. Остальные – из Воронежа, Тольятти, Петербурга, Омска, Челябинска, Владимира, Смоленска, Вологды, Красноярска, Перми, Калининграда, Петрозаводска, Иркутска, Владивостока, Ростова-на-Дону и других городов России. То же самое – в томе поэзии. Литературные школы и направления также разные. Формально всех объединяет принадлежность к одной творческой организации – Союзу российских писателей. Но не только это. Сознательно или невольно составителями антологии предпринята попытка, как пишет в предисловии к первому тому петербургский прозаик Михаил Кураев, «оглянуться на себя самих, серьёзно и не суетливо обозреть пространство наших душ…», с тем, чтобы ответить на давно назревший вопрос, имеем ли мы право сегодня говорить о некой духовной общности, обозначаемой понятием «Россия»…

     Однажды, в начале 90-х годов прошлого столетия, примерно в то время, когда в стране внезапно проснулось дремавшее доселе национальное самосознание, когда  горячо обсуждались фильмы Станислава Говорухина «Так жить нельзя», «Россия, которую мы потеряли» и «Великая криминальная революция», мне довелось услышать объяснение, что означает каждый из  цветов российского триколора. До сих пор не знаю, было такое толкование когда-либо официально принято или это легенда, но в память мне врезалось, что белый цвет российского флага символизирует чистоту души русского человека…

     Так ли уж он изменился в главном, сегодняшний герой русской литературы?  Однозначно сказать трудно. Вот молодой мужик Петька, тракторист и комбайнёр, на все руки мастер, из рассказа смоленского прозаика Вилена Сальковского «Вода».  Взявшись  было выполнить предсмертную просьбу старика-тестя – привезти родниковой воды из той криницы, что в бывшей деревушке, где старик родился, он останавливается на полпути и поворачивает обратно: «Порюсь попусту, а старик, когда хочешь коньки отбросил… Кому будет вода? Пёхом – это мне час туда, час оттуда! Приволоку – да и зря… Наберу в посёлке, в колодце у речки… Погоняй! А то хуже наделаешь: ни своей не попьёт, ни этой…» Старик однако  воды дождался, и голос совести тревожит Петьку, хотя и недолго. Или взять главного героя рассказа Левона Осепяна «Коммерческий рейс» водителя первого класса Егора Прончука. Честный и правдивый человек, вынужденный по слабости характера подчиняться алчной своей жене, идти против собственных жизненных правил, он воспринимает  автомобильную катастрофу на горной магистрали и собственную гибель  как избавление и возвращение на круги своя. С другой стороны,  симпатичные, положительно характеризующиеся по месту службы милиционеры, при виде больших денег в руках  предпринимателя-азербайджанца, который едет за товаром, не задумываясь о возможных последствиях, решаются на вымогательство, а встретив противостояние, и расправу (Михаил Кураев «Спальный вагон прямого сообщения»).

     А вот кузнец Гуляев - герой повести Юрия Некрасова «Пьяные сны Леонида Гуляева» с его простодушием и привычкой во всех бедах винить только самого себя вполне мог бы быть персонажем Куприна или Лескова. Лишь новые «хозяева жизни», всеми правдами и неправдами скупающие в черте города старенькие дома, да бомжи на помойках свидетельствуют о том, что действие происходит в наши дни. Чистая душа – и безымянная героиня рассказа Татьяны Тайгановой «Придёт понедельник» с её надеждой на простую человеческую радость.

     Одна из примет сегодняшней российской жизни - «ушибленные» локальными войнами персонажи. Это относящийся ко всему подчёркнуто серьёзно, ретиво муштрующий студентов майор Мамыкин (Алексей Варламов «Присяга»). Или обитающий в подмосковных Мытищах глухой полусумасшедший гастарбайтер из бывшей Югославии по прозвищу Рабсила (Борис Евсеев «Мясо в цене!») с его размышлениями об очищающей сути Великого поста и острозаточенным колбасным ножом, который он, не задумываясь, пускает в ход: будь то ряженый по случаю Масленицы налётчик или вдруг показавшиеся лишними собственные пальцы. Россия в его восприятии - это карнавал нищих, вороватых, убогих, который одновременно и отталкивает, и притягивает к себе.

     А Владимир Кантор в рассказе «Библиофил» затрагивает во все времена важную для литературы тему взросления героя: не столько воспитания чувств, сколько, если можно так сказать, идентификации личности. Сюда же примыкают «Лионский дилижанс» Владимира Краковского – отрывок из романа «Боря. Жизнеописание» и рассказ «Другой город» Руслана Киреева.

     Поразили блистательные дневниковые заметки на темы искусства Юрия Карякина. В полном соответствии с названием («Уколы мысли») в них много примечательного. В частности, два письма о духовно-художественном родстве  Достоевского и Микеланджело, автором которых является внук М.И. Кутузова – Феофил Матвеевич Толстой, музыкальный критик и высокий чиновник цензурного ведомства. А особенно хороша  главка о «Чукоккале», название которой  «Весёлое и трагическое завещание последнего возрожденца».

     Словом, полновесная, качественная современная проза.

     Ещё более разнообразны темы поэтического тома антологии. В предисловии к нему  Ю. Кублановский пишет: «Поэт приходит в «мир» с искренним самоотверженным словом, драматичным, порою тяжким – но, несомненно, с целительным. Словом, зовущим верить Богу, любить Отечество. И чувствовать ответственность каждого перед всеми. Всё это не архаичные «русские комплексы» - а сущностные, необходимые составные настоящей нашей поэзии». Но это так должно быть. Отнюдь не склонный к обольщениям относительно сегодняшней культурной ситуации в России, автор предисловия продолжает: «Думаю, едва ли не любой интеллигент согласится, что читает теперь  стихов много меньше, чем раньше, что относится к ним без прежнего жара. И порой ловишь себя на мысли: да существует ли ещё читающая Россия как культурное целое? Быстро уходит из сознания непоколебимая прежде убеждённость в предназначении. А без неё какая ж поэзия?»

     Невольно зацепившись за эти слова, я читала книгу «Пламень» под определённым углом зрения - проследить, насколько вообще сегодняшнюю поэзию занимает  вопрос о своём предназначении. Как оказалось, занимает. Выражается это разными способами. Осмыслением себя в ряду знаковых для отечественной литературы имён. Ощущением, говоря словами Давида Самойлова, «рукоположения в поэты». Взять, к примеру, «У могилы Ахматовой» Людмилы Абаевой, «Куда как мы звонкоголосы…» Леонида Григорьяна, «Какая грусть! Но, впрочем, это…» Александра Трунина и др.

Или обращение к «пресловутой»  теме родины, её исторического значения, её унижения и защиты (Виктор Домбровский «Казаки», Сергей Галкин «Куликово поле», Николай Панченко «К России», Анастасия Харитонова «Истерзанная, нищая страна» и др.). Такая же роль отведена вплетённым в ткань стиха реминисценциям, как у  Владимира Крюкова:

 

Вот, смотрите, на этих листах

Нашей жизни странная музыка.

Или – выбранные места.

 

Встречаются и прямые суждения о предназначении:

 

Кричали с эстрады о вечном,

горланили спьяну стихи,

а сами, как стадо овечье,

пугались любой чепухи.

 

Метались, толкаясь в загоне,

терпели и стужу, и грязь…

Им снились крылатые кони,

что мчали их к славе, клубясь.

 

Но время, листая страницы,

развеяло многое в прах,

лишь слов золотые крупицы

лежат на Господних весах.

(Владимир Коробов «Поэты»)

 

… И темень цветная шумела в саду

О том, что и ливень – стена мирозданья.

Под чёрным сердечком таила беду:

Художнику – смерть, а поэту – страданье.

(Анастасия Харитонова«И темень цветная шумела в саду»)

 

Свободолюбы и поэты…

В России нам предрешено

Считать последние монеты

И пить не царское вино.

И воплощать своё призванье

В ночи за кухонным столом,

Когда метафора в сознанье

Мелькает крупным мотыльком.

(Владимир Макаренков «Мечтатель я, и ты мечтатель»)

 

Я полжизни смиренно прожил,

сочинял свои «ахи» и «охи»,

оказалось – тем самым крушил

постамент большевистской эпохи.

Он несётся, как бурный поток,

он по-прежнему чист и простужен,

сокрушительный мой шепоток,

что отечеству всё-таки нужен!

(Георгий Булатов «Мне покоя уже не вернуть…»)

 

    Остается надеяться, что «сокрушительный шепоток» большинства авторов из российской глубинки, обретший на страницах антологии «Лёд и Пламень» свой неповторимый голос, отечеству и читателям «все-таки нужен».

 

                                        * * *

                                                        Ольга ВАЛЕНЧИЦ

 

                        АНТОЛОГИЧНЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

 

            Я из российской глубинки.

            Отсюда о температуре кипения столичной литературной жизни можно судить только опосредованно.

            Например, по стихам некоренных москвичей:

 

В Москву! В Москву!

А что в ней делать?

Москва такая ж глухомань…

(В. Коробов)

 

            Или некоренных петербуржцев:

 

По московскому времени нынче живет

разве только что армия, космос и флот

с мавзолеем.

(И. Дуда)

 

            По разговорам с приезжающими нас навестить «известными поэтами современности». По их заботе о наших больших и малых публикациях, о выступлениях нас, малоизвестных авторов, в ЦДЛ, об установлении творческих контактов с литераторами зарубежья. Забота - есть.

            Некоторые детали привносят рассказы выпускников Литинститута им. А.М. Горького и Высших литературных курсов при оном. Субъективность взгляда здесь налицо, но не о том речь.

            Какие бы отношения – деловые, творческие, приятельские и даже сердечные – не объединяли «российскую глубинку» с «капитанским мостиком» современной русской литературы, судить о жизнеспособности и силе литературного объединения будут не столько по нашим «мемуареальным» запискам и перепискам, сколько по публикациям в жанре мегатекста, т.е. антологии.

            Отсюда максимальная ответственность и сложность поставленной перед составителями антологии задачи.

            Литературный Интернет допускает предельный демократизм публикаций, демократизм гипертрофированный, свалкообразный, как говорится, есть азарт – ищите иголку в стоге сена.

            Антология – это квинтэссенция. Что ни голос – игла. Так должно быть.

Получилось ли? Пусть решают читатели. Я готова к тому, что повального одобрения не дождаться. И не только потому, что почти всегда обиженно и злорадно звучат голоса тех, кто остался за кадром ввиду ограниченности объема издания. Уровень подборок действительно не вполне ровный. Некоторые авторы представлены не самыми своими показательными стихами (с их собственной точки зрения; с точки зрения их «по-читателей»). Некоторые авторы не дотягивают до «средней температуры» по союзу – быть может, у них еще все впереди? Их задача на данный момент – представить собственное региональное отделение – выполнена исправно.

…Пожалуй, самую злую шутку с авторами и составителями «Пламени» сыграло то явление, которое я называю «русской поэтической доминантой»:

 

Есть в российской природе особая грусть,

Без которой не стать бунтарем и поэтом…

(Г. Булатов)

 

Да, чуткий голос русского поэта (так же как и музыканта, и художника!) не возможно представить без устойчивых тональных связей с тоской, вечностью и обличением состояния собственной державы. Да, «за державу обидно». И конца края этой обиде (а уж этой вечности и подавно!) не видно. И берет сия обида за горло, и сдавливает его, иногда до полной потери естественности интонации…

            Чем более открытым текстом подается авторское отношение к моральным ценностям, тем уязвимее поэзия. Исключение составляют те исторические времена, когда «народ безмолвствует», когда пафосное обличение равносильно подвигу, ибо ставит на жизни поэта и его творчестве властный крест… Но и тогда поэт рискует подлинностью человеческой интонации.

Я не агитирую за дезориентацию в моральных ценностях! Подчеркиваю: поэзия бежит риторики. Не стану здесь приводить отрицательные примеры. Бегло – великолепные образцы выраженной, но вместе с тем не выпячивающей себя моральной позиции автора, которой удалось остаться высокой поэтической позицией:

 

            В обширном здании вокзала

            С полуночи и до утра

            Гармошка тихая играла:

            «та-ра-ра-ра-ра-ра-ра-ра».

            ……………………….

            Зачем же, дурень и бездельник,

            Играешь неизвестно что?

            Живи без курева и денег

            В надетом наголо пальто.

 

            Надрывы музыки и слезы

            Не выноси на первый план –

            На юг уходят паровозы.

            «Уходит поезд в Магадан!»

            (Б. Рыжий)

 

 

            Что с рожденьем ребенка теряется право на выбор,

И душе тяжело состоять при раскладе таком,

Где семейный сонет исключил холостяцкий верлибр,

И нельзя разлюбить, и противно влюбляться тайком…

(Е. Блажеевский)

 

 

Друг друга криками повторяя,

выравниваясь и опять ныряя –

 

так каждый в Царствие Божье внидет.

Вот что во сне, очевидно, видит

 

раб, из которого вьют веревки,

иль сталкер после командировки.

(Ю. Кублановский)

 

 

Какая мгла, какая нежность!

Полночный сад прохладен, пуст.

И кто сказал, что безнадежность –

Не лучшее из наших чувств?

(А. Харитонова)

 

Страна лесов,

страна полей,

упадков и расцветов,

страна сибирских соболей

и каторжных поэтов.

 

Весь мир хранит твои меха,

но паче – дух орлиный:

он знает стоимость стиха

и шкурки соболиной.

 

И только ты, страна полей,

предпочитаешь сдуру

делам своих богатырей

их содранную шкуру.

(Н. Панченко, 1949 г.)

 

 

 

Любимая, в такие времена,

в такую сучью непогодь и замять,

не дай нам Бог кичиться и лукавить,

и выяснять, чья большая вина –

               твоя вина, или моя вина,

иль родины злопамятные вины

у нас в крови. Без слез и без запинок

забудь вражду, и да пошлет нам сына

глухая ночь в такие времена.

(А. Пахомов)

 

Превосходная степень дара, мастерства – сохраняя коллективную память нации – не пережать, не переписать прошлое под копирку, не сорвать голос. «Чем тише, тем горячее» – говорят музыканты о силе извлечения звука.

Как горячи строки Анатолия Жигулина, Евгения Блажеевского, Бориса Викторова, Бахыта Кенжеева, Юрия Кублановского, Аркадия Пахомова и многих других поэтов! Столь же, сколь и тихи. Свободны от внешних эффектов и заламывания ручек, естественны и непринужденны в отношении формы и интонации высказывания. Им удается совместить музыкальность и повествовательность русской речи.

Субъективный признак талантливой поэзии – умение из крохотной незатейливой жизненной картинки («стоп-кадра») невидимым трамплином выбросить читателя в обостренное восприятие бытия, «понимание толка» в…:

 

Раз под осень в глухой долине,

Где шумит Колыма-река,

На склоненной к воде лесине

Мы поймали бурундука.

               ………………..

Каждый сытым давненько не был,

Но до самых теплых деньков

Мы кормили Тимошу хлебом

Из казенных своих пайков.

 

А весной, повздыхав о доле,

На делянке под птичий щелк

Отпустили зверька на волю.

В этом мы понимали толк.

(А. Жигулин)

 

            Почему субъективный? Потому что множество современных авторов виртуозно владеют реалистичными методами бытописания в рифму и без, верлибром, дольником, ямбом и анапестом, а вот нащупать «красную кнопку» перехода в «высокие слои атмосферы» не получается. К счастью, антология балует нас положительными примерами.

…Смелая метафоричность русской поэзии, богатство подтекстов всегда были ее сильной стороной. «Пламень» в избытке демонстрирует нам образное мышление авторов, показывая весь диапазон – от метафоры бережной, деликатной:

 

           …чтоб в эту слепую равнину

попасться, как в сети Ловца,

и жизни своей паутину

легко отвести от лица.

(Л. Абаева)

 

 

Так что же мы для неба значим?

В чаду эмоций и страстей

Мы от себя сомненья прячем,

Как спички прячут от детей.

(Л. Бессонова)

 

 

Любовь отбрасывает тень тоски и торжества,

как это делает сирень – цветы ее, листва,

 

и узловатый узкий ствол, и ветви на весу,

как я тягчайшее из зол в груди своей несу.

(С. Кекова)

 

            И ты замрешь, едва дыша

среди дорожного надсада.

Психея, бабочка, душа,

как ты попала в ад из сада?

(В. Коробов)

 

…до метафоры «навороченной»,  на грани фола:

 

…вспомнишь Блока – столкнешься со сплином,

кликнешь Баха – и чуть не собьет

представлявшийся днесь муравьиным

соловьиный горячечный пот.

(А. Кобенков)

 

 

(обращаясь к Москве)

Что оба мы срослись в кентавра,

пересекаясь, словно крест,

и я – твоя абракадабра,

а ты – заумный мой протест.

(Е. Рейн)

 

 

Из артезианского бювета

выскочит подземная гроза,

внутренний, слепой источник света

рыжим пеплом выдавит глаза.

(А. Чернов)

 

…Русская пейзажная лирика, изрядно потесненная в антологии стихами другого плана, все-таки дарит читателю самые живые картинки и эмоции! Особо хотелось бы отметить двух «соседей» по антологии – Ивана Переверзина и Владимира Пучкова, у которых «балом правит природа».

 

Гощу у матушки в деревне,

где  сразу у крыльца деревья –

сирень, березки, тополя

купаются в лучах рассвета

и, взявшись за руки как дети,

уходят погулять в поля.

 

Поля от края и до края,

где рожь на солнце – золотая,

как грива конская, густа.

Где полнозвучно, словно голос,

звенит о сытой жизни колос,

и даль до донышка чиста.

       

Я – в этой дали пропадаю,

лежу в траве, стихи читаю,

плывут, как мысли, журавли…

Не верится, что днями раньше

я был от смертных бурь не дальше,

чем незабудка от земли.

(И. Переверзин)

 

Кто заучил молчанье на зубок,

Тому и воздух кажется опорой!

Здесь раз в неделю пролетает скорый,

И трещина ползет на потолок…

А утром всюду тонкая пыльца,

Как будто время выпало в осадок,

И воздух густ, и снег летящий падок

На шаткие ступени у крыльца.

(В. Пучков)

 

В лучших своих образцах пейзажная лирика не просто погружает читателя в состояние автора – она делает его очевидцем происходящего, звенящим колосом…

А случаются и такие нестандартные обращения с читателем, или обращения читателя в…:

 

Узкоглазая степь размотает тебя как клубок,

не зацепишь, никак не поймать в объектив этот снимок.

И твой завтрашний день начинается позавчера, как урок,

и кончается, как поединок.

Неубитый лежишь, опрокинутый степью в полынь,

как не знавшая руки Творца бессловесная глина.

Если б холод ночной не сменял бы дневную теплынь,

здесь была бы твоя Палестина.

Если ты расположишь в пространстве себя, как штатив,

и смахнешь забивающий оптику мелкий суглинок…

Если б выпитым спиртом еще протереть объектив…

Вот тогда б получился хороший и правильный снимок.

(Н. Михайлова)

 

Русская поэзия насквозь диалогична – будь то обращение к самому себе прошлому или будущему, к сопереживающему слушателю, или собеседование человека и природы, или самой природы голоса – в человеке… Диалогичность (по большей части не выписанная зрительно) сообщает поэтической плоти обмен энергией с духом и компенсирует экзистенциальное одиночество человека:

 

Две старых сосны обнялись и скрипят,

вот-вот упадут.

И дождь их стегает, и гнет снегопад,

но жить – это труд.

 

Лесбийские сестры, почти без ветвей,

жилички высот.

Одна упадет и другая за ней,

но твердь не дает.

 

Я ночью не сплю, и они меж собой

о чем-то не спят.

Проснусь – а они уже наперебой –

ну как? – говорят.

 

Щади их ненастье, храни их в жару

и в стужу, Творец.

О, скоро и я напрямик разберу

их речь, наконец.

(О. Чухонцев)

 

Современная русская поэзия практически «всеядна» в отношении форм и стилей. Мнение ряда современных авторов о том, что она давно себя обглодала и обречена на  искусственный диссонанс - атональность, аритмичность, эпатирующую анархию ума – не разделяю. Подозреваю, что за таким мнением неудачно скрывается бесчувственность к языку. «Пламень» еще раз доказывает, что русский язык пластичен, его ресурсы в метрическом и звукописном отношении безграничны.

               Но… обнимать необъятное всегда проще с позиции наблюдателя. Убеждена, что избранная читательская аудитория (превышает ли она количество пишущей?) не уйдет со страниц «Льда и пламени» с пустыми руками. Того содержания, что кропотливо отобрано составителями в антологию, с лихвой хватит на месяц бессонных ночей дегустации. Полноценно проникнуть, понять, сравнить, прорасти – пожалуй, и нескольких лет не достаточно. А судьбы?..

 

Мы все у Господа в горсти,

Но нам судьбы хватает.

Бывает тошно на Руси –

Но скучно не бывает.

(Б. Скотневский)

 

Категорически разделяю мнение поэта.

Кстати, на страницах антологии «Лед и Пламень» тоже временами «бывает тошно». «Но скучно не бывает». Ибо – Россия.

                                                * * *

      Составление, подготовка текстов Л.Н. Абаевой, В.Б. Коробова