Denis-K все записи автора

Он лежал на тахте. Что-то бурчал телевизор, почти всегда у него включенный. Тут же сидел Сева Абдулов с рукой в гипсе, задранной к подбородку, еще кто-то, кажется, Иван Бортник. У всех вид такой, точно объелись слабительного. Я встал у стены.
- Ну что стоишь! - рявкнул Володя, - Снимай пальто! В общем, я отказался от постановки.
- Ты не спеши.
- Да что ты меня уговариваешь? Я приезжаю к этому Грошеву! Он, видите ли, за три дня не мог прочитать сценарий! Я, Высоцкий, мог, а он не мог, твою мать!
- Да он и не обещал...
- Да ладно тебе! И как он меня встретил: "Владимир Семенович, я Вас прошу больше в таком виде не появляться!" В каком виде? Я-то трезвый, а он сам пьяный! И он мне такое говорит! М н е!!!
(К слову сказать, Володя действительно тогда не был пьян, но очень болен. А уж Грошев, конечно, тем более не был пьян).
- Я ему стал рассказывать, как я хочу снимать, а он смотрит - и ему все, я вижу, до ...!
- Володя, - успеваю вставить я, - а чего ты ждешь?.. и т.д. - но он сейчас слушает только себя.
- Больше я с этим ... телевидением дела иметь не хочу! Удавятся они! И сегодня на "Кинопанораму" не поеду! Пусть сами обходятся! Ничего, покрутятся!
И так он долго еще "вызверивался", и на запись "Кинопанорамы" действительно не поехал. По счастью, накануне его все-таки записа¬ли, и эта запись сохранилась.
После этого у Володи наступил какой-то длительный период тяже¬лой депрессии. Не зная его близко, я терялся в догадках. Часто звонил Севе, виделся с Валерием.
- У него бывало, но такое впервые, - говорили они мне.
Вот как он рассказывал об этой своей записи на "Кинопанораме":
- Маринина мне говорит: "Владимир Семенович, я обо все договори¬лась. Мы запишем, и будет полтора часа вашего концерта в эфире". Мне и раньше предлагали одну-две песни для каких-то программ, но я отказывался. На ... мне это! Если авторский вечер - да, а с отдельны¬ми номерами - нет...
Ну, сделали запись. Я час с лишним, как полный ...., выкладывался. А потом она подходит и говорит: "Владимир Семенович, вы не могли бы организовать звонок к Михал Андреичу Суслову?" Я аж взвился: "Да идите вы ...! Стану я звонить! Вы же сказали, что все разрешено?
- Нет, но...
Вот эти два события - видеозапись и неудачный визит к Грошеву, я думаю, и вывели его из себя надолго. Конечно, были и другие причи¬ны, но о них я осведомлен плохо.
Понемногу он из этой своей депрессии выкарабкался, но его страш¬но мучила нога. Начался какой-то абсцесс, колено распухло так, что стало вдвое толще нормального. Ему делали несколько разрезов, заго¬няли какие-то турунды (так он рассказывал), но улучшения все не было.
- А мне в "Гамлете" на колени становиться! И на концерт выхожу - едва стою! - злился он.
На одном концерте я был. Поехали в больницу N 31 на Вернадского. Там что-то напутали, разминулись, и когда, наконец, мы разобрались и нашли Конференц-зал в подвале, там уже было битком народу. Мы трое, что были с ним, кое-как протиснулись, когда он уже начал вы¬ступление. Спел первую вещь, вторую, потом вдруг разволновался:
- Моих там устроили? - увидел нас и успокоился, - ну, хорошо. Пел много, больше обычного, и про ногу как будто и забыл. Среди ответов на записки мне запомнился такой:
- Вот записка: "Что думаете о наших бардах: Окуджаве, Киме и ... (назвали какое-то третье имя, которое я не знал и поэтому не запом¬нил), расскажите о них".
Он сказал, что с большим уважением относится к Окуджаве и Киму, к сожалению, они сейчас стали меньше работать в этом жанре. Окуд¬жава, как вы знаете, пишет прозу, Ким закончил пьесу в стихах о "Фаусте", говорят, очень интересно. А третьего, - он назвал фамилию, - я не знаю, кто он такой. Но - раз не знаю, то значит, наверное, и не надо, - и он улыбнулся.
Запись этого выступления сохранилась, а текст можно уточнить, но за смысл ручаюсь.
Сценарий, конечно, Грошев прочитал. Володя, конечно, к нему больше не пошел, но инцидент был как-то сам собой исчерпан, и надо было продолжать. Грошев перепоручил нас редактору Марине Моде¬новой. Мы договорились встретиться у Володи, чтобы "послушать за¬мечания руководства" и вообще решить, как быть дальше.
Сели за стол. Володя стал рассказывать, я изредка поддакивал. Он умел быть невероятно обаятельным. Очень скоро дошло до баллады, которую мы решили вставить в картину. Она была написана для "Стрел Робин Гуда", но в картину не попала. И мне казалось, что она удиви¬тельно точно легла в начало сценария:
...Жили книжные дети, не знавшие битв,
изнывая от мелких своих катастроф... и т.д.

Он включил пленку и дал едва ли не полную мощь динамика. Это было здорово! И это был, наверное, сильнейший аргумент в споре, который (спор) сразу же потерял смысл. На этом чтение-рассказ вслух закончился, и мы договорились: переделываем сценарий и сдаем.
Эту формальную работу по сведению концов с концами я проделал за три дня, да еще три дня ушло на перепечатку. Опять он звонил Грошеву, и я отвозил сценарий. Грошев же читать не стал, а сразу отдал директору "Экрана" Б.М. Хесину. Тот заболел, увез с собой сценарий.
А Володя уезжал в Париж. Опять ругался, но настроен был реши¬тельно.
- Я тебе буду звонить оттуда, узнавать, как дела.
- Ты не мне - ты лучше звони в "Экран" из Парижа.
Он звонил не мне, не в "Экран", а домой - выспрашивал, как дело. Дело с постановкой затягивалось, проходила весна - ответа не 6ыло. Володя интересовался, но сказать ему мне было нечего.
А тут снова возникла необходимость в песне для фильма "Мерседес уходит от погони". Володя уже вернулся из Парижа, я бывал у него, просил - он не отказывался, но и не торопился.
А потом наступил обычный в кино цейтнот.
- Для них ничего не хочу делать, - зло сказал Володя, - у меня в Киеве ни разу ничего не прошло.
Я уговаривал, обещал и клялся, что на этот раз ему дадут карт-бланш.
- Ладно, для тебя сделаю, - сдался, наконец, он.
Это была удача. Я постарался сделать все, что было в моих силах, и студия, действительно, прислала ему телеграмму, что берет его песню, так сказать, не глядя. (То есть, не слушая и не утверждая, как это тогда было принято.) Копия телеграммы и сейчас у меня.
- Володя, ты получил телеграмму? - спрашивал я (а отправляли из Киева буквально под моим надзором: как бы чего не вышло).
Он же в ответ только матерился.
- Приезжай. Я нашел текст, покажу тебе.
Я, конечно, тут же приехал. Он был один. Дал мне написанный от руки текст, стал объяснять, какой порядок строф. Потом взял гитару:
- Садись, я покажу.
И, сначала вполголоса, а со второй строфы - уже "на полную катушку:
Сбивают из досок столы во дворе.
Пока не накрыли, стучат в домино...

Пел он, поразительно точно акцентируя, так что песня просто "вле¬зала" в душу и что-то скребло, и комок застревал в горле, и слезы наворачивались на глаза:
А где-то солдатиков в сердце осколком,
осколком толкало,
А где-то разведчикам надо добыть "языка"...

Он кончил, положил гитару на диван.
- Ну что? Пойдет? - вдруг с каким-то недоверием спросил он и, не дождавшись ответа, принялся зачем-то с жаром доказывать, что это - как раз то, что нам надо. Да для меня это и так было очевидно!
- Сегодня вечером запишу, - пообещал он. А разговор происходил утром, и я забыл сказать, что встретил он меня только что не со сна.
- Запиши, Володенька, пожалуйста, а я узнаю, что с телеграммой. И скажи свои условия - я им отправлю.
- Условия такие: я хочу, чтобы меня считали автором не только текста, но и музыки, а то орут: не композитор, не композитор! Да при чем тут это? Моя песня, моя мелодия, а инструментовка - не их дело. В общем - пусть платят и за музыку тоже!
Я понимал, что дело тут не только в оплате, что ему нужно утвердиться таким образом. И - поразительно! - студия приняла его условия! А телеграмму пол¬учили его соседи, оказывается, и отдали ему утром.
Вечером он позвал музыкантов и записал песню, записал несколько вариантов. Страшно жалко, что я не смог приехать тогда к нему на запись - не хватило режиссеру одного варианта. А может, и не в этом было дело.
Утром Володя показал мне пленку, мы прослушали немного. Опять, уже не в первый раз, под впечатлением прослушанного, я завел разго¬вор о том, что нужно сделать все записи:
- И аппаратура у тебя хорошая, отчего бы не сделать?
- Нужно, нужно, - поусмехался он, а то так забываешь многое. Хорошо - вот эту разыскал...
Он стал рассказывать, что однажды в больнице захотел написать повесть.
- Вон блокнот лежит, ткнул пальцем в блокнот на столике. Я взял, стал читать. Он принес чай и вдруг заорал страшно:
- Положи! - и тут же мягче: - не люблю, когда рукописи читают.
- Прости, Володя, я думал, ты мне предложил почитать.
- Нет, - отрезал он.
Пили чай, болтали. Разговор пошел о "парижских русских".
- Да знаю я их всех, - сказал он. - Вижусь со всеми. Володя Максимов сказал мне: "Приезжай сюда, чего ты!" А потом подумал и добавил: "Нет, твое место там, в России..."
Об Иосифе Бродском говорил с уважением и нежностью - да, с нежностью, это точно:
- Гениально!
И похвастался:
- Он мне книжку подарил...
Покопался и достал маленькую книжку стихов Бродского - автор¬ское издание, кажется, лондонское, с автографом. Позже я узнал, что такую же книжку Бродский передал через Володю Михаилу Козакову. Но Володя прособирался отдать - так и не успел. Позже мы с Ниной Максимовной искали ее среди книг Володи - и не нашли.
Так же с восторгом отозвался он однажды о Шемякине. Рассказывал о выставке Шемякина где-то в Южной Америке, кажется, в Бразилии. И альбом Шемякина всегда держал на видном месте.
Вообще о русских в эмиграции с грустью говорил, что у них там начинается своя, другая жизнь, свои отношения.
- Все уже не то...
О Галиче:
- А-а, "Тонечка"!... "Останкино, где "Титан-кино"... Когда вышла его книжка в "Посеве", кажется, - он еще здесь был - там было напи¬сано, что он сидел в лагере. И он ведь не давал опровержения. Я его спрашивал: "А зачем вам это?" Он только смеялся.
О А. И. Солженицыне:
Несколько раз вспоминал при мне и каждый раз - с огромным уважением:
- Он один сотряс такую махину, которая казалась вечной.
- Сидит там, пишет. Ростропович сказал, что он готовит сразу шесть романов. Вот врежет!
- "Архипелаг" - гениальная вещь!
Я восторженно отзывался о прочитанных "Зияющих высотах" Зи¬новьева. Он сдержанно сказал, что читал, но как-то особого энтузиаз¬ма я не почувствовал. Скорее всего, ему не очень понравилось. А, может быть, и не читал?
Довольно живо интересовался, кто что делает из режиссеров в кино. Думаю, он почти ничего не видел на экране, только по телевизору. А вот телевизор был включен почти постоянно - со звуком или без. А он разговаривал, потом сразу вдруг:
- Погоди! - и, добавляя звук, что-то смотрел и слушал. Однажды шла картина с Леонидом Быковым - кажется, его же "В бой идут одни старики", а может быть, что-то из старых, не помню. Он смотрел внимательно, потом восхитился:
- Какая органика! Потрясающе!
Я рассказал ему, что знал о подробностях гибели Быкова - он совсем незадолго до того погиб, разбился на машине. Более того: Володя даже не видел "Маленьких трагедий", последней своей картины.
- Ну, "Комнатного гостя" я еще видел на озвучании, - сказал он, когда я звал его на премьеру. Сказал, как будто оправдывался: что можно понять на тренировке?

* * *
- Во, видал, что делают, а? - встретил он меня однажды, размахивая свежим номером "Литгазеты". - И сколько раз так было! Берут мои песни, делают рассказ... Да черт с ними, не жалко!
Речь шла о каком-то рассказике на 16 полосе газеты, построенном на сюжете его песни "Товарищи ученые!"

* * *
Прихлебывая горячий чай, вдруг сказал:
- Про меня мужики говорили: "Вон - ездит на "Мерседесе", а про нас все понимает".
- Вот эти зарубежные певцы... Черт-те о чем поют. Переведи их - слушать нечего! Я этого никогда не мог попять.

* * *
Прослушав свою запись "Песни о конце войны", где у него не все сразу ладилось, ребята-музыканты ошибались, он усмехнулся:
- Говорят, у меня примитивная мелодия. А не все так просто, а? - и вопросительное выражение лица. И снова что-то вроде неуверенности, жадного ожидания подтверждения, что все так...

* * *
- Бывает, что и месяц ничего не делею, а вот в Мексике я вдруг начал писать!.. Такой маленький городишко, провинция. И так из меня по¬лезло... Прямо - Болдинская осень! - и улыбнулся смущенно. - Меня хорошо принимали в Америке. Там писали, что после Есенина больше никого так из русских поэтов не принимали... Видно, что ему нрави¬лось сравнение с Есениным.

* * *
К сожалению, "Песня о конце войны" в фильм не попала, ну, это отдельная история, и ей здесь не место.
Володя разозлился, считая, вероятно, что я виноват. А так как дело с "Зеленым фургоном" затягивалось, я не стал ему попусту надоедать.
Театр уехал на гастроли в Польшу. Потом Володя поехал в Париж. Наконец, стало известно, что главное решено: его готовы утвердить режиссером. Он вернулся, я позвонил ему и сказал, что он утвержден.
- Нет, ты скажи, что они утвердили? Сценарий или меня как режис¬сера? - допытывался он.
- Сценарий-то как раз требует доработки, а тебя утвердили. Так и стоит в плане "Экрана" - "Режиссер В. Высоцкий".
Не дожидаясь утверждения, я послал на Одесскую студию заявле¬ние, в котором просил считать режиссера-постановщика В. Высоцкого полноправным соавтором сценария, и просил перезаключить договор. (Ответа пока, сегодня, когда я это пишу - 18 августа 80-го года - не последовало).
Он был удовлетворен, но особого энтузиазма не высказал. Просил разыскать его через несколько дней, когда он вернется в Москву из какой-то поездки. Когда он вернулся, я несколько раз звонил, но встре¬чи не получалось - все что-то мешало.
- Знаешь, я, наверное, откажусь снимать картину, - вдруг сказал он мне по телефону.
- Почему?
- Да не дадут они снять то, что мы хотели! Если такая .... тянется со сценарием полгода, то что же будет дальше?!
Я надеялся, что это у него минутное настроение, но:
- Да брось ты! - ответил он, - что я, мальчик?! Я серьезно обдумал... В общем, приезжай, поговорим. Решим, как быть.
Здесь стоит сказать несколько слов о том, как он замышлял снимать картину. Владимир говорил, что набрался немного опыта на съемках "Эры милосердия", когда Станислав Говорухин уезжал за границу. Но он строил вполне по тем временам невероятные планы. Например, мы фантазировали, как будем снимать не один, а сразу два варианта фильма: один - "для них", то есть для "Экрана", а другой - настоящий.
- А пленка?
Пленку даст "Улька", - отвечал он, не задумываясь.
"Улька" (Ульрих) - муж Л. Максаковой, с ними Володя дружил, хотел снимать и Людмилу. Когда я пытался понять, как он собирается торчать в Одессе полгода-год, когда нужно будет снимать и готовиться, ом отвечал как-то неопределенно. Вероятно, был убежден, что сможет налетами появляться в группе, задавать должную инерцию, а уж потом все будет идти без него до следующего "налета". Пригласил однажды Юру Клименко, выдающегося оператора, и довольно долго мы говори¬ли о фильме.
Как-то стали подбирать актеров. Сразу же прозвучало имя Ивана Бортника. Сам Володя собирался играть Красавчика. Я заметил ему, что он староват для этой роли. Вот если бы он выглядел так, как на фотографии Плотникова... (На той серии, где он с Мариной, с Говору¬хиным).
- Чепуха! Только заняться собой немного - и сразу же буду таким, - уверенно сказал он.
Появилось имя Николая Губенко. При этом имени, помнится, у Володи стало какое-то удивительно доброе лицо, и он сказал:
- Да-а-а, вот актер! Коля, если бы был, это гениально! Почему-то он мечтал снимать не в Одессе, а поселиться и жить в Санжейке - там море, пляж, тишина. С этой Спнжейкой у него были связаны какие-то хорошие воспоминания.
Однажды мы остались одни - Володя улегся на диване и вдруг стал говорить о том, что стоит снимать фильм и в Болгарии, на побережье. Далее следовала какая-то совсем уж невероятная история о кладе, спрятанном отступившей Белой армией. Он знает, где спрятан клад, - там огромные богатства. Вот если бы его найти...
Я приехал к нему утром 18 июля, в канун открытия Олимпиады в Москве и вдень его последнего "Гамлета". Он открыл дверь, улыбнулся - очень характерная ироническая полуусмешка-полуулыбка.
- Заходи. А ты похудел.
- Да ты что-то тоже осунулся, Володя.
Все время приходили и уходили друзья, все вокруг него двигалось, жило. Возникали и гасли какие-то темы, большинство из которых были мне незнакомы и непонятны.
Особенно живо реагировал он на какие-то неприятности, случивши¬еся у одного из самых близких его друзей - Вадима Туманова. Стал мне пересказывать подробности, злился и хохотал одновременно. Он судо¬рожно соображал, кому может позвонить, чтобы вмешаться, помочь, и страшно сожалел, нет уже генерала Крылова, с которым Володя дружил. Генерал Крылов, начальник академии МВД, незадолго перед тем застрелился. Кажется, у себя в кабинете. Эта смерть, помню, сильно ударила Володю.
Понемногу вес разошлись - мы остались вдвоем.
- Пошли чай пить, - потащил он меня на кухню. Мне мед прислали, настоящий...
- Не буду я снимать это кино, - сказал он мне на кухне. - Все равно не дадут сделать то, что мы хотели. Если уж сценарий так мурыжат, то будут смотреть каждый метр материала.
Сказать по правде, я уже был готов к такому разговору.
- Володя, ты уверен, что твердо решил?
- Что ж я, мальчик? - снова повторил он. - Они, суки, почти год резину тянут. Я ушел из театра, договорился...
- Да обычная история в кино, Володя.
- А мне что из того, что обычная? Так дела не делают!
- Да. Ты, наверное, прав, - я предпочел не настаивать, это было бесполезно.
- Надо нам поискать режиссера, - успокоился он. - Может быть, Юра Хилькевич?
- Да он что-то начинает делать сейчас. Ладно, Володя, о режиссере потом. Уговаривать тебя я не могу и не буду, но мне жалко. Могло быть хорошее кино.
Он подумал и вдруг сказал:
- А вообще-то мне нужно снимать картину. Вот Вайнеры напишут продолжение за меня... Может быть, мне и ставить?
- Ты все продумай. Если ты сейчас безмотивно откажешься - все! Больше ты у них никогда ничего не получишь. Скажут: "Высоцкий? - Несерьезно".
- Да? Ты прав. В общем, поедешь в Одессу, про меня пока опреде¬ленно не говори.
- И не собираюсь. Это уж вовсе твое дело. Только ты подумай все же...
- Не хочу сейчас кино. Хочу попробовать писать прозу. Потом - Любимов говорит о "Борисе Годунове"...
- Пушкинском?
- Пушкин, Карамзин - монтаж такой...
Больше он о работе не говорил. Потирая рукой правую сторону груди, вдруг стал ругаться, что у него пропали несколько бобин с записями...
- Готовая пластинка! Мне "Мелодия" предлагает делать диск, а де¬лать нечего! Это я во Франции записывал, а они меня надуть хотели. Коммунистическая фирма, мать их так!
Дальше - калейдоскоп, из которого складывалась наша застольная болтовня - он все подливал и подливал чай. В таком виде и постараюсь восстановить отдельные высказывания, потому что та встреча была последней.
- Аксенов уезжает, - сказал я.
- Да? Когда?
- Завтра. (Я ошибся - Аксенов уезжал через несколько дней, но тогда я не знал об этом).
- Жалко.
- Тебе-то все же полегче, - заметил я, - ты можешь с ним видеться и там.
Он поморщился.
- Я не о том. Жалко - отсюда уезжает. А там - все не то. Ему здесь надо бы...
Он собирался в Париж.
- Ты часто можешь ездить?
- Пока да.
- А по положению?
- Вообще-то раз в год, но Марина мне исхлопотала так. Пока дают, а дальше...
- У нее прочное положение?
Он махнул рукой, усмехнулся:
- Это сначала она: "Россия, Родина!.." Ностальгия... Но - быстро все поняла. Теперь в обществе "СССР - Франция" не бывает вообще, а у меня с "ними" - и говорить нечего!
Напомнил свое "начало":
- Я тоже сначала учился в строительном - в МИСИ... Лекция - а я сижу, стихи пишу. Много писал... Ну, со второго курса ушел, поступил в Студию МХАТ.
О русских эмигрантах сказал:
- Конечно, трудно. Мне рассказали о Панове. Он делал "Идиота" в балете. Шум, сенсация, в зале - битком. Успех невероятный! А на следующий спектакль пришло несколько человек. Думаешь, плохой спектакль? Да нет! Просто мало ценителей - вот и все.
Я рассказал о своем друге Юре Соколе, уехавшем в Австралию.
Володя знал его.
- Там я не был, - улыбнулся он. - А там ведь много русских. - И вспомнил:
- Я просил визу в Новую Зеландию. Это в Париже было. А они мне: "Надо жить в Париже два месяца, тогда - можно". Вроде как у нас, во! Чем меньше страна, тем больше бюрократии.
О концерте в Калининграде, (последнем, как оказалось, в его жиз¬ни), вспоминал очень недобро:
- Они меня везли в машине, и баба оборачивается и спрашивает: "Владимир Семенович, а правда, что..." Правильно сказал Валера Янклович: это все равно, что лезть в личную жизнь.
Я согласился. Он страшно не любил, кажется, когда лезли в его личную жизнь. С ненавистью говорил о каких-то девках, которые его "достали", особенно об одной, преследующей его даже дома. И тут же презрительно отозвался о врачах:
- Советы один другого стоят! Они же не лечат меня, падлы, а только чтобы сказать: "Я лечил Высоцкого!"
Похвалился, что сделал две песни для картины, которую снимает Гена Полока, а потом вдруг сказал:
- Я откажусь у него сниматься.
- С чего?
- Не нужно мне.
- Не отказывайся. У Полоки тяжелое положение - недавно умерла мать...
- Я знаю.
- Он давно не снимал, ему обязательно надо выкарабкаться, а ты его отказом - топишь!
Он помрачнел, сказал:
- Да? Ладно, посмотрим.
Когда он заговорил о пропаже катушек с записями, я возмутился, снова сказал, как уж говорил не раз:
- Это, Володя, типичное русское разгильдяйство. Хорошо вон, Галич перед отъездом хоть как-то напел, а так - что бы осталось? Если тебе нужна помощь в собирании твоих вещей, в редактировании и т.п., я готов помочь. Редактор я грамотный.
- Грамотный, - повторил он и вдруг вскочил:
- А надо, надо! А то валяется черт знает где! Вот я вчера вдруг разыскал...
Он сбегал в комнату, принес листок и стал читать.
- И уже не помню, когда писал, где... Нет, надо собрать все!
- Словом, Володя, можешь на меня рассчитывать, - повторил я.
- Спасибо, - он очень добро улыбнулся.
...И так мы пили чай на кухне и болтали. Он был тих, улыбался, все потирал правую сторону груди, как бы массировал, и потом стал не¬терпеливо поглядывать на дверь.
- Ну, я пойду наверх, - наконец поднялся он. - Вечером спектакль, а сейчас - туда... Пойдешь?
Я отказался.
- Ладно, - он не настаивал. - В общем, как договорились. Я возвра¬щаюсь из Парижа, а ты - из Одессы. Звони - расскажешь, как и что...
Я вспомнил сейчас, перепечатывая текст, как однажды ночью, когда он появился в кабинете, где я сидел за столом, я весьма бестактно сказал ему, что надо собрать все, что он сделал. Все мы смертны, сказал я, и я, например, совершенно не представляю тебя, Володя, скажем, 60-летним.
Он посмотрел как-то странно и ничего не ответил.

1980 август -1989 май.

В начало