Denis-K все записи автора

Я бегу, бегу, бегу, бегу, бегу, бегу, бегу, бегу, бегу...
я бегу, бегу, бегу, бегу, бегу, бегу, бегу, бегу, бегу...
я бегу, бегу, бегу, бегу, бегу...
Долго бегу, да? - сорок километров все-таки, поэтому...
Я бегу, бегу, топчу, скользя,
По гаревой дорожке,
Мне есть нельзя, мне пить нельзя,
Мне спать нельзя ни крошки.
А, может, пока я бегу, я гулять хочу
У Гурьева Тимошки,
Так нет - бегу, бегу, топчу
По гаревой дорожке.

А гвинеец Сэм Брук
Обошел меня на круг,
А еще вчера все вокруг
Мне говорили: "Сэм - друг!
Сэм - наш гвинейский друг!"

Вот друг-гвинеец так и прет,
Все больше отставанье.
Ну я надеюсь, что придет
Второе мне дыханье,
Потом я третье за ним ищу,
Потом четвертое дыханье.
Ну я на пятом-то сокращу
С гвинейцем расстоянье.

Не, ну тоже мне, а? - гляди, хорош друг,
Гляди, обошел меня на круг,
А еще вчера все вокруг
Мне говорили: "Сэм - друг!
Сэм - наш гвинейский друг!

Вот гвоздь программы - марафон,
А градусов - все тридцать,
Но к жаре привыкший он,
Вот он и мастерится.
Я бы еще поглядел бы на него,
Когда бы было минус тридцать,
Ну а теперь, конечно, достань его!
Осталось что? - да просто материться.

Не, ну тоже мне, а? - гляди, хорош друг,
Гляди, что делает! Oбошел на третий круг!
Нужен мне такой друг,
Как его, даже забыл... этот... Сэм Брук,
Сэм - наш гвинейский Брут.


Ну сейчас опять давайте поедем, попутешествуем. Песня
называется так: "Одна научная загадка, или Почему аборигены
съели Кука". Ну, Кук был известный мореплаватель, знаете, он
открыл Новую Зеландию, ну еще он массу всяких архипелагов,
островов наоткрывал. И, значит, говорят, по свидетельствам
очевидцев его, современников, историков, его аборигены любили.
Любили, уважали, и все равно съели. Мне даже кажется, что с
большим удовольствием, потому что, значит, часто бывает, что
любим, а все равно съедим. Поэтому ничего особенного в этом
нету, ничего такого удивительного. Это не только они делают, а
во всех частях света, в цивилизованных тоже, так что... Я
спрашивал у смотрителя полинезийского музея, почему у них так
долго существовало людоедство, которое было ненаказуемо. Там
можно было друг дружку есть еще двенадцать лет тому назад, где
даже за это не судили. Ну так пожурят, скужут: "Ты зачем это
сделал?" А, в общем... Он говорит:"Ну это, - говорит, - был
вопрос питания - как нету мяса, так мы, значит..." Ну еще были,
конечно, традиции всевозможные, поверья у аборигенов и дикарей о
том, что, напpимеp, если съесть печень врага, который тебе
храбро сопротивлялся - то к тебе перейдет его храбрость. Если
съесть сердце друга... Представляете себе, значит надо друга
сначала пришить, а потом сердце у него съесть, вот, значит, то к
тебе перейдет его характер - ты будешь таким же, как он - тихого
нрава, добрым и так далее. Ну и всякие спортивные дела: надо
было обсосать коленную чашечку, чтоб лучше бегать, или, там,
съесть чей-нибудь глаз, чтоб лучше стрелять из лука. Я даже тут
рекомендовал некоторым нашим тренерам, они говорят: "Это, -
говорят, - товарищей по команде часто едят, но результаты не
растут от этого". Короче говоря, чтоб самому стать лучше, надо
съесть пару хороших людей, тогда, может, все встанет на место.


Не хватайтесь за чужие талии,
Вырвавшись из рук своих подруг!
Вспомните, как к берегам Австралии
Подплывал покойный ныне Кук.

Как, в кружок усевшись под азалии,
Поедом - с восходу до зари -
Ели в этой солнечной Австралии
Друга дружку злые дикари.

Но почему аборигены съели Кука,
За что - неясно, молчит наука.
Мне представляется совсем простая штука:
Хотели кушать и съели Кука!

Есть вариант, что ихний вождь Большая Бука
Сказал, что очень вкусный кок на судне Кука...
Ошибка вышла - вот о чем молчит наука:
Хотели - кока, а съели - Кука!

И вовсе не было подвоха или трюка -
Вошли без стука, почти без звука, -
Пустили в действие дубинку из бамбука -
Тюк прямо в темя - и нету Кука!

Но есть, однако же, еще предположенье,
Что Кука съели из большого уваженья, -
Что всех науськивал колдун - хитрец и злюка:
"Ату, ребята, хватайте Кука!

Кто уплетет его без соли и без лука,
Тот сильным, смелым, добрым будет - вроде Кука!"
Комуй-то под руку попался каменюка -
Метнул, гадюка - и нету Кука!

А дикари теперь заламывают руки,
Ломают копия, ломают луки,
Сожгли и бросили дубинки из бамбука -
Переживают, что съели Кука!


Вот я спою вам теперь из старых своих вещей, песня
называется "Поездка в город". Такая шуточная песня.


Я самый непьющий из всех мужуков:
Во мне есть моральная сила, -
И наша семья большинством голосов,
Снабдив меня списком на восемь листов,
В столицу меня снарядила.

Знать, чтобы я привез снохе
С ейным мужем по дохе,
Чтобы брату с бабой - кофе растворимый.
Двум невесткам - по ковру,
Зятю - черную икру,
Тестю - что-нибудь армянского разлива.

Я ранен, контужен - я малость боюсь
Забыть, что кому по порядку:
Я список вещей заучил наизусть,
А деньги зашил в-за подкладку.

Ну, значит, брату - две дохи,
Сестрин муж - ему духи,
Тесть сказал:"Давай бери, что попадется!"
Двум невесткам - по ковру,
Зятю - заячью икру,
Куму - водки литра два, пущай зальется!

Я тыкался в спины, блуждал по ногам,
Шел грудью к плащам и рубахам.
Чтоб список вещей не достался врагам,
Его проглотил я без страха.

Но помню, шубу просит брат,
Куму с бабой - все подряд,
Тестю - водки ереванского разлива,
Двум невесткам - по ковру,
Зятю - заячью нору,
А сестре - плевать чего, но чтоб - красиво!

Да что ж мне - пустым возвращаться назад?!
Но вот я набрел на товары...
"Какая валюта у вас?" - говорят.
"Небось, - говорю, - не доллары!"

Так что растворимой мне махры,
Зять подохнет без икры,
Тестю, мол, даешь духи для опохмелки!
Двум невесткам - все равно,
Мужу сестрину - вино,
Ну а мне вот это - желтое в тарелке!

Не помню про фунты, про стерлинги слов,
Сраженный ужасной загадкой:
Зачем я тада проливал свою кровь,
Зачем ел тот список на восемь листов,
Зачем мне рубли в-за подкладкой?!

Ну где же все же взять доху,
Зятю - кофе на меху,
Тестю - хрен, а кум и пивом обойдется!
И где мне взять коньяк в пуху,
Растворимую сноху,
Ну а брат и самогоном перебьется!


Вы, пожалуйста, извините меня за то, что я прерываю ваши
аплодисменты. Поверьте мне, мне они очень приятны. И, правда,
среди многочисленных легенд, которые ходят обо мне повсюду, одна
заключается в том, что я, якобы, не люблю, когда аплодируют. Это
неправда, я нормальный человек, и я выхожу сюда на ваш суд, и
особенно, когда вы поощряете, в общем, то, что я делаю, мою
работу - это, конечно, всегда приятно. Но этот жест, во-первых,
он выработался уже оттого, что я всегда не успеваю, я всегда
хочу украсть у аплодисментов, чтобы спеть побольше песен.
Значит, вот это одна причина.
Ну а вторая такая: дело в том, что вообще эти песни, когда
я начинал писать свои вещи, это было уже давно, они
предназначались для очень узкого круга только самых близких мне
людей, моих ну совсем просто, как братьев, что ли. Мы прожили
полтора года в Большом Каретном переулке в квартире у моего
друга Левы Кочеряна, который, к сожалению, больше не живет,
компанией целой. Нас было постоянно человек пять-шесть, ну еще
всякие приблудные. Ну и, в общем, короче говоря, когда я куда-то
уезжал и возвращался, я всегда привозил с собой новую песню. Это
было уже как просто как мой долг. И я всегда знал, что меня
будут слушать с интересом и с любопытством, и что атмосфера
будет атмосфера раскованности, непринужденности и главное -
доверия и дружественная. Короче говоря, вот в эт... в авторской
песне, самая главная ее, по-моему, черта - это вот такой
дружественный настрой. Кроме того, что она подвижна, допускает
импровизацию и так далее, в ней есть доверительный тон. Это как
бы манера разговаривать с людьми языком песни. Вот из-за этого,
я думаю, авторская песня, в общем, она все больше и больше, и
больше, больше завоевывает сердца и души у зрителей и
слушателей. Это естественно, потому что вот это вот нормальная
такая интонация доверительная, в которой всерьез с тобой
разговаривают о вещах, которые, безусловно, тебя волнуют точно
так же, как и человека, который исполняет их, вот это и есть,
по-моему, преимущество авторской песни над любой другой песней,
даже хорошо спетой, прекрасным голосом, в хорошем сопровождении.
Ну а потом, вы знаете, так вот прошло очень много времени и
эти границы этой комнаты в Большом Каретном переулке расширились
очень. И вместо моих друзей, среди которых, ну вы знаете многих
- там с нами полтора года прожил Вася Шукшин, который тоже
больше не живет. Вот Лева Кочерян, который успел снять только
одну картину "Один шанс из тысячи", тоже так он жадно жил и так
же сгорел быстро. И из ныне здравствующих, живущих и работающих
- это Тарковский Андрей, вот, и писатель такой Артур Макаров.
Ну, в общем, и вот несмотря на то, что вот эти вот границы так
раздвинулись, что превратились в залы, дворцы, во всемозможные
Дворцы Спорта и даже стадионы, и не только здесь, но и за
рубежом, все равно я через все эти места и времена, я постарался
протащить вот этот вот дружественный настрой всех этих вещей и
песен, и вот эту вот, вот доверительную интонацию. И даже когда
пишу, сажусь за стол за белый лист бумаги, все равно я держу в
голове своих близких друзей, которым я всегда исполнял впервые
свои вещи. Вот почему, так сказать, аплодисменты здесь не самое
главное, в общем, там, скажем, дело третье или четвертое. А
самое главное - это ваши глаза и то, что вам западает не только
в уши, но и в души. Вот в чем дело.
Я хочу вам спеть песню, которая является как бы ответом на
половину из тех вопросов, что мне задают в письмах. Это именно о
том, что я сам-то лично в этой жизни люблю, а что не принимаю,
что ненавижу, не... и так далее. Я написал песню, которая
называется "Я не люблю".


Я не люблю фатального исхода,
От жизни никогда не устаю,
Я не люблю любое время года,
В которое болею или пью.

Я не люблю холодного цинизма,
В восторженность не верю, и еще,
Когда чужой мои читает письма,
Заглядывая мне через плечо.

Я не люблю, когда наполовину
Или когда прервали разговор.
Я не люблю, когда стреляют в спину,
Я также против выстрелов в упор.

Я ненавижу сплетни в виде версий,
Червей сомненья, почести иглу
Или когда все время против шерсти,
Или когда железом по стеклу.

Я не люблю уверенности сытой,
Уж лучше - пусть откажут тормоза.
Досадно мне, коль слово "честь" забыто,
И коль в чести наветы за глаза.

Когда я вижу сломанные крылья,
Нет жалости во мне, и неспроста:
Я не люблю насилье и бессилье,
Вот только жаль распятого Христа.

Я не люблю себя, когда я трушу,
Досадно мне, когда невинных бьют.
Я не люблю, когда мне лезут в душу,
Тем более, когда в нее плюют.

Я не люблю манежи и арены -
На них мильон меняют по рублю.
Пусть впереди большие перемены -
Я это никогда не полюблю.


Все стулья разнесли, да? Сюда не поставили ни одного стула.
Цветы... Я теперь как в братской могиле.
Ну вот. Теперь послушайте шуточную песню, которая требует
маленького предисловия. Дело в том, что последнее время очень
много различных разговоров ведется, даже [...], о чудесах,
которые, якобы, вокруг нас существуют и которые мы только что
стали замечать. Это, конечно, летающие тарелки, которые многие
видели, а некоторые в них летали уже даже. Люди, которые пишут в
книжках, что, значит, они были там на летающей тарелке. Это
всевозможные филиппинские врачи, которые делают операции и режут
без ножа. И, говорят, довольно успешно, вот. Ну, правда, это
говорят те, которые еще не пользовались их услугами, а те,
которые собираются. Ну вот. Ну и, конечно, Бермудский
треугольник - притча во языцах - это такая... такое водное
пространство, где исчезают самолеты и корабли вот уже не один
десяток лет, и никто не может сказать - почему, что там
случается. Ну масса догадок, домыслов по этому поводу, и
предложения всевозможные. И телевидение предоставляет экран для
дисскусий, газеты - свои страницы для диспутов и так далее, и
так далее. И, в общем, короче говоря, все как с ума посходили,
все... Дело в том, что если кого-то находят там, живого после
катастрофы - те, они уже сдвинутые все, и с ними разговаривать
невозможно. Они лепечут что-то такое невнятное, и, в общем, они
кандидаты в желтый дом. В общем, так... как и мы тоже, если так
сильно всерьез будем про это про все разговаривать. Значит,
песня называется "Письмо в редакцию телевизионной передачи
"Очевидное и невероятное" из сумашедшего дома, с канатчиковой
дачи".


Дорогая передача!
Во субботу, чуть не плача,
Вся канатчикова дача
К телевизеру рвалась.
Вместо, чтоб поесть, помыться,
Уколоться и забыться -
Вся безумная больница
У экрана собралась.

Говорил, ломая руки,
Краснобай и баламут
Про бессилие науки
Перед тайною Бермуд.
Все мозги разбил на части,
Все извилины заплел,
И канатчиковы власти
Колют нам второй укол.

Уважаемый редактор!
Может, лучше - про реактор, а?
Про любимый лунный трактор?
Ведь нельзя же, год подряд,
То тарелками пугают -
Дескать, подлые, летают,
То у вас собаки лают,
То у вас руины говорят.

Мы кое в чем поднаторели -
Мы тарелки бьем весь год,
Мы на них уже собаку съели,
Если повар нам не врет.
А медикаментов груды -
Мы в унитаз, кто не дурак.
Вот это жизнь! И вдруг - Бермуды!
Вот те раз, нельзя же так.

Мы не сделали скандала -
Нам вождя недоставало,
Настоящих буйных мало -
Вот и нету вожаков.
Но на происки и бредни -
Сети есть у нас и бредни.
И не испортют нам обедни
Злые происки врагов.

Это их худые черти
Бермутят воду во пруду,
Это все придумал Черчилль
В восемнадцатом году.
Мы про взрывы, про пожары
Сочиняли ноту ТАСС.
Тут примчались санитары
И зафиксировали нас.

Тех, кто был особо боек -
Прикрутили к спинкам коек.
Бился в пене параноик,
Как ведьмак на шабаше.
Говорит:"Развяжите полотенцы,
Иноверы-изуверцы,
Нам бермуторно на сердце
И бермутно на душе!"

Cорок душ посменно воют,
Раскалились добела -
Во как сильно беспокоют
Треугольные дела.
Все почти с ума свихнулись,
Даже кто безумен был...
И тогда главврач Моргулис
Телевизер запретил.

Вон он, змей, в окне маячит,
За спиною штепсель прячет.
Подал знак кому-то - значит,
Фельдшер вырвет провода.
И нам осталось уколоться,
И упасть на дно колодца,
И там пропасть, на дне колодца,
Как в Бермудах, навсегда.

А вон дантист-надомник Рудик,
У его приемник "Грундик", -
Он его ночами крутит -
Ловит, контра, ФРГ.
Он там был купцом по шмуткам
И подвинулся рассудком,
А к нам попал в волненьи жутком,
С растревоженным желудком,
И с номерочком на ноге.

Он прибежал, взволнован крайне
И сообщеньем нас потряс:
Будто, наш научный лайнер
В треугольнике погряз.
Сгинул, топливо истратив,
Весь распался на куски,
Двух безумных наших братьев
Подобрали рыбаки.

Те, кто выжил в катаклизме,
Пребывают в пессимизме...
Их вчера в стеклянной призме
К нам в больницу привезли.
И один из них, механик,
Рассказал, сбежав от нянек,
Что Бермудский многогранник -
Незакрытый пуп Земли.

"Что там было? Как ты спасся?" -
Каждый лез и приставал,
Но механик только трясся
И чинарики стрелял.
Он то плакал, то смеялся,
То щетинился, как еж...
Он, гад, над нами издевался...
Ну - сумашедший! Что возьмешь?

Bзвился бывший алкоголик,
Матершинник и крамольник,
Говорит:"Надо выпить треугольник!
На троих его даешь!"
Разошелся, так и сыпет:
"Треугольник будет выпит!
Будь он параллелепипед,
Будь он круг, едрена вошь!"

Пусть безумная идея -
Не решайте сгоряча,
Отвечайте нам скорее
Через доку-главврача.
С уваженьем. Дата. Подпись.
Отвечайте нам, а то,
Если вы не отзоветесь -
Мы напишем в "Спортлото".

Вот на юбилей нашего театра, который был в прошлом году, я
спел песню, новую совсем, и там были некоторые из "9-й студии",
наши друзья... нашего театра, и даже была такая идея, чтоб
сделать передачу: значит, серьезную часть чтобы вел Бовин, там,
или кто-то другой, а потом шуточную такую, комедийную часть
отдать мне. Я не знаю, как это осуществиться это или нет, во
всяком случае, такая придумалась песня, называется она "Лекция о
международном положении, прочитанная пострадавшим на пятнадцать
суток за мелкое хулиганство своим сокамерникам". Значит,
такая... длинное название. Но я, вы знаете, я вообще не люблю
называть длинно песни, это случайно получилось, все-таки у меня
названия короче, чем песня. А вот раньше Анчаров писал песни, и
у него названия были длинней, чем песня сама. Такое долгое
название про кого-то кого-то, который то-то то-то, а потом
[...]. Так что, в общем, я пока еще держусь в пределах, в рамках
дозволенных. Значит, так песня и называется "Лекция", и
послушайте ее.

Я вам, ребяты, на мозги не капаю,
Но вот он - перегиб и парадокс:
Когой-то выбирают Римским Папою,
Когой-то запирают в тесный бокс.

Там все места блатные расхватали и
Пришипились, надеясь на авось,
Тем временем во всей честной Италии
На Папу кандидата не нашлось.

Эх, жаль на меня не вовремя накинули аркан -
Я б засосал стакан и в Ватикан.

Церковники хлебальники разинули,
Замешкался маненько Ватикан,
И тут им Папу Римского подкинули
Из наших - из поляков, из славян.

Сижу на нарах, я в Нарофоминске я,
Когда б ты знала, Зина, жизнь мою губя,
Что я бы мог бы выйти в Папы Римские,
А в Мамы взять, естественно, тебя!

Эх, жаль на меня не вовремя накинули аркан -
Я б засосал стакан и в Ватикан.

При власти, при деньгах ли, при короне ли,
Судьба людей швыряет, как котят,
Ну как мы место шаха проворонили?!
Нам этого потомки не простят.

Шах расписался в полном неумении,
Вот тут его возьми и замени!
Где взять? - у нас любой второй в Туркмении
Аятолла и даже Хомейни.

Всю жизнь мою в ворота бью рогами, как баран,
А мне бы взять коран и в Тегеран.

В Америке ли, в Азии, в Европе ли
Тот - нездоров, а этот - вдруг умрет.
Вот место Голды Меер мы прохлопали,
А там на четверть бывший наш народ.

Плывут у нас по Волге ли, по Каме ли,
Таланты, все при шпаге, при плаще -
Руслан Халилов, мой сосед по камере, -
Там Мао делать нечего вобще!


* * *


А у дельфина
Взрезано брюхо винтом.
Выстрела в спину
Не ожидает никто.
На батарее
Нету снарядов уже.
Надо быстрее
На вираже!

Парус! Порвали парус!
Каюсь! Каюсь! Каюсь!

Даже в дозоре
Можешь не встретить врага.
Это не горе,
Если болит нога.
Петли дверные
Многим скрипят, многим поют:
Кто вы такие?
Вас здесь не ждут!

Парус! Порвали парус!
Каюсь! Каюсь! Каюсь!

Многие лета -
Вам, кто поет во сне.
Все части света
Могут лежать на дне,
Все континенты
Могут гореть в огне!
Только все это -
Не по мне!

Парус! Порвали парус!
Каюсь! Каюсь! Каюсь!

Назад

Из архива Сергея Демина