Denis-K все записи автора
Ощущение бестолковости, какой-то душной абсурдности существования:
Где-то кони пляшут в такт,
Нехотя и плавно…
Скука, надоело:
А под горою вишня…
Ложь, бессмыслица…
И ни церковь, ни кабак –
Ничего не свято…
И уж конечно:
А в конце дороги той –
Плаха с топорами.
Вот оно, что спето им от всех нас российских людей – любого чина и звания. И как же было душе не отозваться на эту песнь, на этот взвой, раздавшийся так мощно и истово:
Нет, ребята, все не так!
Все не так, ребята!
Мне эта нота слышна во всякой его песне: и в самой «победительной» (особенно в тех местах, где о цене и риске), и в самой скоморошьей.
Нота трагическая, так как ощущение напрасности, неприложимости сил при их избытке – трагично. Поэтому всякая его песня никогда не пуста». Это, так сказать, эмоциональный комментарий к песне Высоцкого «В сон мне – желтые огни…» А вот комментарий профессиональный, чисто литературоведческий. Он важен для нас тем, что в очередной раз подтверждает предположение о внутренней связи песни и спектакля «Пугачев». Позволим себе привести здесь довольно пространный отрывок из статьи высоцковеда Н.Рудник «Его цыганская (Об одном стихотворении)».
«…Паутиной тайны окутана песня Высоцкого «Моя цыганская». Загадочно здесь все, начиная с названия. Почему – «Моя цыганская»? Возможность ли это обозначить темп стихотворения, передать динамику и вместе с тем замедленную плавность движения, столь свойственные «цыганочке» как танцу? Еще А.Григорьев был очарован трагическими цыганскими ритмами. В них выражение чрезвычайного накала выражалось не только словами, но и пластически, то есть невербально. Быть может, этим объясняется и российская тяга к цыганским песням, и заглавие стихотворения Высоцкого…
Даже при самом беглом лингвистическом анализе текста стихотворения возникает ощущение его «затемненности», двуплановости. Откуда такое богатство интонаций, их буйные переходы от испуга к просьбе, от разочарования к надежде и вновь к тоске, к отчаянию?
Многие слова-образы не поддаются немедленному однозначному толкованию. Неясно, о каком рае, тьме, свете, нищих, шутах, веселье идет речь в стихотворении. Непонятно, как относиться к фольклорной символике произведения: вишня – любовные увлечения; дорога, покрытая лесом – препятствия на жизненном пути; василек – лазоревый цветочек, цветок надежды и т.д. Вывод только один: если в стихотворении преобладают маркированные стилистические средства, то все говорит о наличии сложного контекста.
Странен и темп стихотворения. Лексические повороты поддерживаются синтаксической синонимией однородных членов. Все это сдерживает порыв стихотворения, словно бы возвращает его течение назад, на круги своя. И вместе с тем стихотворение поражает своей экспрессией за счет неполных предложений: «В сон мне желтые огни…», «Я – на гору впопыхах…», «Я – по полю вдоль реки…»
Исступленность движения ощущается в самом звучании стихотворения. Сразу захватывает слушателя фонический ритм, создающийся аллитерацией. Постоянное нарочитое искажение звука «и», распевание его, затягивание позволяет предположить значение этого звука как символа тесноты пространства, сдавленности, тоски. И только один раз появляется благополучие: в строке «дальняя дорога». Но строка эта не случайная, а входящая в кульминационную строфу:
Я – по полю вдоль реки.
Света – тьма! Нет Бога!
В чистом поле васильки,
Дальняя дорога.
Таким образом, и лингвистический анализ произведения обнаруживает подводное его течение, тайну, скрытую в нем. Посмотрим, как она определяет чувства, мысли и поступки лирического героя стихотворения.
Тайна – завязка трагедии. Это предсказание или предчувствие, явившееся герою во сне. Разгадывать его – значит выходить за пределы художественного восприятия и вторгаться в сферу мистики, в сферу религии. Ясно только то, что «желтые огни» сна сулят нечто такое, что должно изменить сущность героя, его духовный облик. Сон тяжкой ношей наваливается на человека, давит, душит его до предсмертного крика, заставляет молить об отсрочке (поэтому и появляется перебой ритма в стихе: «Повремени! Повремени! Утро мудренее!»).
(Похоже, что подобный прием перебоя ритма Высоцкий использовал позже и в песне «Кони привередливые», когда в аналогичной ситуации его персонаж на разные лады повторяет фразу: «Я коней напою, я куплет допою, хоть немного еще постою на краю…» - А.К.).
Но утро приносит не желанную мудрость, а лишь оскомину во рту да разламывающуюся с похмелья голову. И физическое состояние, и невозможность понять или осуществить ночное предзнаменование заставляют человека метаться, гонят его из дома. Так начинаются мучительные поиски на пути самоопределения, поиски, первотолчком которых явилась тайна сна.
Куда идет человек, тем более русский, в состоянии, подобном мироощущению героя? Конечно, в кабак. Герой сквозь кухонный чад и волны табачного дыма, висящие в воздухе, различает здесь лишь очень яркие, контрастные образы. Разорванность сознания не позволяет видеть мир в его целостности. Поэтому возникает метонимический образ кабака: «зеленый штоф», «белые салфетки». А для того, чтобы сказать следующую фразу: «Рай для нищих и шутов – мне ж – как птице в клетке», нужен временной перерыв, чтобы прийти в себя, оглядеться вокруг, еще раз оценить измененным после событий сна взглядом давно знакомую обстановку. Но что за «рай для нищих и шутов», о котором идет речь? Имеются в виду люди, осознавшие свои грехи и понимающие, что без помощи Божьей с ними не справиться. Люди эти находятся в постоянном покаянном состоянии души.
Таким образом, «нищие и шуты» Высоцкого, это знак, определяющий известную категорию людей. Однако их представления о рае не могут устроить героя стихотворения. Он еще не нагрешил столько, еще чувствует в себе силы, но мучим тоскующим духом, который, может быть, и хотел бы успокоиться в недостижимом блаженстве. Где можно найти его на Земле? В церкви? Однако современная церковь отнюдь не благополучна. Но дело не в этом. За 70 лет воинствующего атеизма мы, при всем естественно возникающем интересе и даже тяге к религии, стали еретиками в том, что касается соблюдения обрядов, предписываемых церковью. Поэтому герою благовоние кажется смрадом, таинственный сумрак обращается в серый полумрак, а строка «Дьяки курят ладан» невольно перекликается со второй строфой: «То ли куришь натощак, то ли пьешь с похмелья». Хотя в музыке стихотворения отчетливо различается стремление к благозвучию, к гармонии.
Так заканчиваются попытки найти свое предназначение в городе, завершается первый круг исканий героя.
Далее действие стихотворения определяет сама природа. С ее силами еще с античности связывали понятие рока в трагедии. Природа начинает подавать знаки, как бы вновь напоминая о пророчестве сна. (Кстати, в этой связи интересно было бы проанализировать стихотворение Высоцкого совсем на другую тему: «Дурацкий сон, как кистенем, избил нещадно…» - А.К.). Подъем на крутую гору символизирует тяжкий жизненный путь. Грозным предзнаменованием на вершине горы стоит ольха, может быть, появившаяся здесь из есеснинского «Пугачева» (вот еще одно указание на связь песни и спектакля, косвенно потверждающее нашу версию! – А.К.):
Около Самары с пробитой башкой ольха,
Капая желтым воском,
Прихрамывает по дороге.
Словно слепец, от ватаги отстав…
Эта ольха могла вызвать последующую цепь фольклорных ассоциаций (река, вишня, дорога и т.д.). Однако скорее всего эти знаки не столько фольклорные символы, сколько штампы лирической песни, «жестокого романса». Но они отнюдь не кажутся «стертыми» в «Моей цыганской». И это еще одно доказательство того, что перед нами произведение подлинной поэзии. Поэтическая форма – это и способ существования самого поэта, его жизнь, запечатленная в стихе. Задыхаясь в душной атмосфере начала 1968 года, Высоцкий не мог не испытывать чувства героя стихотворения. Глубина его переживаний, трагизм ситуации дали ем право творить в русле традиции, «не выбирать выражений», «брать лежащее под рукой». Поэтому штампы здесь только облегчают восприятие прекрасного языкового рисунка.
Музыка стихотворения и есть его поэтический смысл. На ее фоне «стертые» слова фольклорной символики заблестели вновь. Их очищению, новой позолоте способствует и форма стихотворения. Кажущаяся простой, она на самом деле имеет изощренную форму: трехстопный хорей чередуется с четырехстопным. Можно убедиться, что утяжеленной стопой написаны более эмоциональные строки. Этим чередованием создается ощущение перебоев сердца мятущегося человека. Чем заглушить дурное предзнаменование? В чем забыться? В любви?
Но этого явно мало. Жизнь гонит человека дальше. Но куда идти? Кругом сплошная тьма: и в церкви, и в кабаке, и в любви. Но тьма, достигая крайнего предела, превращается в свою противоположность – свет. Это подчеркивается и синтаксической зависимостью: «свет» в предложении – дополнение к сказуемому «тьма». Но если свет и тьма – это одно и то же, свет дополняет тьму, является ее частью, следовательно, добро дополняет зло, добро и зло равны между собой. Тогда все позволено в этом мире! Значит, и Бога нет! Но после этих кощунственных слов встает затертая до дыр картина: золотящаяся рожь, да васильки в ней, цветики лазоревые, Божий цвет. Вот он – луч истинного света, пронзающий мглу стихотворения! Надо жить дальше, идти своей дорогой. Этой надеждой завершается второй круг исканий.
Но что впереди? Дорога, покрытая лесом, сулит дальнейшие тяжкие испытания. Кончатся они неминуемой смертью. Вот и стоит человек в раздумье: что делать? Куда идти дальше? И кони где-то застоялись, «пляшут в такт, нехотя и плавно», ждут. Круг завершен и опять герой остался наедине со своей болью, своей тоской и тайной. Но это уже не тот человек, что был в начале стихотворения. Жизненные испытания изменили его, но он трагически одинок. И в этом мире, где «ничего не свято», остается единственное упование – люди. Люди, могущие услышать и понять его «все не так, ребята!».
К статье Н.Рудник мы еще вернемся при характеристике некоторых других песен Высоцкого, а пока же посмотрим, как кропотливо и настойчиво он разрабатывает цыганскую тему после создания стихотворения «В сон мне – желтые огни…»
В 1968 году Владимир Высоцкий снимается в фильме «Опасные гастроли», для которого пишет и несколько песен, предназначенных по сюжету как для собственного исполнения, так и для других персонажей. В том числе для знаменитого в 60-70-е годы дуэта Рады и Николая Волшаниновых Высоцкий сочиняет самую свою цыганскую «Цыганскую песню»: «Камнем грусть висит на мне, в омут меня тянет…» Это, конечно, стилизация, но стилизация великолепная, снайперски-точная! Это и подражание, очень явственны здесь, на наш взгляд, мотивы «Песни цыганки» Якова Полонского. Но одновременно эта песня представляется нам гораздо более значительным произведением, учитывая духовную сущность Владимира Высоцкого и обстоятельства его личной жизни. Чтобы подкрепить свое утверждение, нам придется процитировать это стихотворение полностью:
Камнем грусть висит на мне, в омут меня тянет.
Отчего любое слово больно нынче ранит?
Просто где-то рядом встали табором цыгане
И тревожат душу вечерами.
И, как струны, поют тополя.
Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля!
И звенит, как гитара, земля.
Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля!
Утоплю тоску в реке, украду хоть ночь я, -
Там в степи костры горят и пламя меня манит.
Душу и рубаху – эх! – растерзаю в клочья,
Только пособите мне, цыгане!
Прогуляю я все до рубля.
Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля!
Пусть поет мне цыганка, шаля.
Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля!
Все, уснувшее во мне, струны вновь разбудят,
Все поросшее быльем да расцветет цветами!
Люди добрые простят, а злые – пусть осудят, -
Я, цыгане, жить останусь с вами.
Ты меня не дождешься, петля!
Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля!
Лейся, песня, как дождь на поля.
Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля…
(1968)
В фильме «Опасные гастроли» в исполнении Р. и Н.Волшаниновых эта песня прозвучала как вставной концертный номер и не более того. В авторском же варианте она, конечно, не могла не быть песней трагической и философской одновременно. Здесь важно помнить, что именно в этот год творчество Высоцкого было подвергнуто резкой и тенденциозной критике в печати (статья в «Советской России» «О чем поет Высоцкий?» была далеко не единственной) и он долго не мог выступать с концертами. Общественно-политическая обстановка в стране характеризовалась усилением тотолитаризма, советские войска вошли в Чехословкакию, что вызвало негативный резонанс в мире ко всему советскому. В этом же году Высоцкий создает (практически одновременно с «Камнем грусть висит на мне…») программные свои стихотворения «Охота на волков» и «Банька по-белому». Личные, житейские обстоятельства складываются тяжело, но тем не менее Высоцкий, вслед за А.Полежаевым, остается «другом радостного дня».
Нелишне будет заметить также, что какие-то образы и мотивы из «Цыганской песни» Владимир Высоцкий использовал позже при написании таких разноплановых стихотворений как «Песня о Земле», «Ноль семь» и «Песня конченного человека».
Подписаться
