Владимир Высоцкий - все о поэте, актере, певце

Дневник: (942) Музыка: (11) Видео: (70) Фотоальбом: (2659) Ссылки: (10) Новости: (144) Лента Профиль->

А.Красноперов - «Блатная старина» Владимира Высоцкого. Часть вторая. 4

Понедельник, 07 Января 2008 г. 16:04 (ссылка) + в цитатник

Denis-K все записи автора

После первого их визита, я сказала Синявскому, что нельзя, чтобы это просто так ушло, - нужно купить магнитофон. Мы купили «Днепр-5» - большой, громоздкий и с зеленым огоньком. И все остальные приходы в наш дом Высоцкого уже «записывались» на магнитофоне.

Первое время мы в основном записывали его прелестные театральные рассказы и сценки. Ну, например, там был рассказ Ивана Коробова в виде данного им интервью, где он постоянно обращается за свидетельством к жене: «Правда, Люся?» Были другие театральные байки.

Потом как-то пришел Высоцкий – Синявского дома не было – и сказал: «Маша, я слышал одну интересную песенку, правда, не очень ее запомнил, но сейчас попробую вам спеть». И спел «Операцию аппендицита». («Пока вы здесь в ванночке с кафелем…» - А.К.). Тогда очень популярной была нашумевшая история о враче китобойной флотилии «Слава», сделавшем самому себе с помощью зеркала операцию аппендицита. В песне были такие слова:

Жаль, не придется вам, граждане,

В зеркало так посмотреться…

Как я теперь понимаю, это была его первая, может быть, самая первая песня, но Высоцкий безумно стеснялся признаться в этом.

В ту пору у Высоцкого был прелестный голос, без надрыва и крика. До сих пор помню его «Постой, паровоз, не стучите, колеса». На фразе «Я к маменьке родной» в голосе начинал дребезжать серебристый колокольчик, и слезу вышибало моментально.

Корр: Мария Васильевна, из того, что вы сейчас рассказываете, видно, что и вы, и Андрей Донатович сразу полюбили Высоцого. Это объясняется его личностью, его обаянием? Или – может быть, - характером песен, которые он исполнял?

М.Р.: Думаю, и тем и другим. Мы с Синявским очень любили в то время – да и сейчас любим – блатную песню. Собирали ее и даже имели наглость петь – правда, лишь до тех пор, пока не познакомились с Высоцким. Высоцкий нас «выключил», показав, что в блатной песне тоже должен быть профессионализм. Все, что делаешь, нужно делать профессионально, а самодеятельность – это худший вид искусства. Мы раз и навсегда «заткнулись». После этого, даже когда Синявского просили спеть его любимого «Абрашку Терца» (откуда и был заимствован его литературный псевдоним), - он отказывался.

Перестав петь блатную песню, мы полностью сосредоточились на Высоцком, как бы воплотив в нем и его песнях всю нашу любовь к блатной тематике. Мне нравилось, что Высоцкий есть только в моем доме – я даже гордилась этим.

Когда Высоцкий стал более популярен, появились и стали ходить по домам пленки с его записями, я взяла строгое правило – никогда ни у кого не переписывать Высоцкого и никому не давать переписывать свое. Вероятно, в силу женской ревности.

Конечно, с Высоцким было по-разному. Было тяжело, когда он начинал пить. Мы жили с соседями в коммунальной квартире, и в минуты скандалов соседи грозились вызвать милицию. А мы-то знали, что за нами «стоит» Абрам Терц – и это было как-то ни к чему. Но больше, конечно, было ясных, светлых и очень счастливых минут. Как часто приход Высоцкого был и для нас и для наших друзей праздником. Вспоминаю один эпизод. Как-то пришел к нам в гости Высоцкий, было это 15 ноября, мы как раз собирались на день рождения к нашему другу Юлику Даниэлю. И вдруг я понимаю, что лучшего подарка Юлику мы и придумать не можем, как привести к нему в гости Высоцкого. Я сказала: «Высоцкий, сейчас мы перевяжем вас голубой ленточкой и принесем в гости». Мы схватили гитару, на которой в нашем доме играл только Высоцкий, и помчались на такси к Юлику. Высоцкий запел уже в машине: «Эй, шофер, гони Бутырский хутор». Водитель недоверчиво обернулся и растерянно произнес: «Вы же сказали Ленинский проспект?»

Весь день рождения Володя пел – это был вечер Высоцкого, красивый и очень любимый нами вечер».

Прервемся на минутку. М.Розанова не уточняет дату, но, судя по всему, это было в 1964 году, так как год спустя Синявский и Даниэль уже находились под следствием. Где-то я встречал информацию, что в тот вечер, наоборот, Высоцкий был чем-то раздосадован или ему не приглянулся кто-то из гостей, но он, раз за разом, пел одну и ту же песню: «Твердил он нам: моя она…», особенно акцентируя фразу «В конце пути придется рассчитаться…»

А что касается литературных псевдонимов, то Юлий Даниэль взял себе имя «Николай Аржак», тоже из старой блатной песни, основным мотивом которой было то, что честный хулиган Аржак, согласившийся на четную же драку, подло был зарезан ножом, то есть с нарушением воровских законов.

Аржак был парень бравый, любил фасон давить,

Считался хулиганом, а дрался без ножа.

В двенадцать часов ночи шел Аржак домой,

Грузинские ребята кричат: «Аржак, постой!»

Аржак остановился, грузинские кругом,

Он вытащил бутылку и драться не хотел.

Грузинские ребята кричат: «Остановись!»

И тут его пронзили в грудь несколько ножей.

И в финале, зарезавшие его урки, просят у покойника прощения: «Прости, Аржак, прости!»

Надо полагать, что Высоцкий знал и эту песню, хоть от тех же Синявских, потому что отголосок этих мотивов можно найти, например, в следующих строчках:

Нам вчера прислали из рук вон плохую весть:

Нам вчера сказали, что Алеха вышел весь.

Как же так? Он Наде говорил, что пофартит,

Что сыграет свадьбу, на неделю загуит!

Но не видать девахе этот свадебный гудеж,

Потому что в драке налетел на чей-то нож.

Потому что плохо – хоть не в первый раз уже

Получал Алеха дырки новые в душе.

Для того ль он душу, как рубаху, залатал,

Чтоб его убила в пьяной драке сволота!

Если б все в порядке, мы б на свадьбу нынче шли,

Но с ножом в лопатке поутру его нашли.

Но самое поразительное, что из этой простенькой, незамысловатой песенки, Высоцкий «вытащил» образ «залатанной души», усилил его и использовал в одной из лучших и пронзительных песен последних лет «Купола»:

Душу, сбитую утратами да тратами,

Душу, стертую перекатами, -

Если до крови лоскут истончал, -

Залатаю золотыми я заплатами,

Чтобы чаще Господь замечал!

О неразрывности и взаимосвязанности всего творчества Высоцкого хорошо сказала Людмила Абрамова, но об этом чуть позже, а пока продолжим рассказ Марии Розановой:

«…Думаю, что Высоцкого мы полюбили особенно в ту пору потому, что он с его пронзительной воровской тематикой был очень созвучен ситуации, в которой мы жили и в которой уже существовали Терц и Аржак. Все его песни можно было применить и к Синявскому, и к Даниэлю, и к лагерю, и к суду. Поэтому ранний Высоцкий мне ближе, чем, скажем, Окуджава и Галич. В его песнях удивительным образом проявилась общая приблатненность нашего бытия. Мы все выросли в этой среде. И в этом смысле он – певец нашей страны, нашей эпохи, нашего мира. Я не могу, например, читать Высоцкого, ибо тексты его песен плохо уживаются без контекста голоса и гитары. И особенно мне отвратительна идея его канонизации, этакое превращение Высоцкого в Пушкина».

А вот как запомнились те же самые времена А.Д.Синявскому. Приведем здесь фрагмент из малоизвестного интервью «Чекисты слушают Высоцкого» (по материалам передач радиостанции «Свобода» 1982-1983 г.г.):

«…Он был просто моим студентом. И вот после окончания курса он с ребятами как-то попросился ко мне в гости…

- Когда это было?

- Это примерно было в 1958 году, может быть. За точность я не ручаюсь, что-то 58-59 годы. И вот они пришли в гости. Откуда-то они узнали, что я люблю блатные песни. Давайте, говорят, мы вам будем петь. Ну, вот эта вечеринка у меня на дому с моими студентами, после того, как они сдали экзамены. Тогда вот и Высоцкий, и другие ребята просто пели блатные песни. Володя и начинал с исполнения их. Исполнял он их мастерски! Замечательно! И как-то после этого установились такие отношения: несколько раз в год либо он с друзьями, либо один стал приходить к нам в дом, так как мы с женой очень его начинания одобряли. Как только он начал сочинять песни, то нам это страшно понравилось, и он это видел. Он сочинял несколько песен и просто так приходил к своим почитателям и пел их…

- То есть, на вас он их испытывал?

- Да, конечно… Вот так мы и познакомились. И это продолжалось до моего ареста и после того, как я вернулся из лагеря. Я еще два года жил в Москве. Он тоже пришел к нам, с новыми песнями, и тоже всю ночь пел.

Я могу упомянуть о таком эпизоде. К концу следствия вдруг меня вызывают из камеры (немножко непонятно – дело к вечеру было, думаю, как на допрос – вроде бы поздно). Ведут в кабинет следователя…нет, нет, совсем в другом направлении, в другое место. Я немножко настороже… Заводят в кабинет. Там много чекистов в форме, человек десять. Все очень мрачные. Говорят: садитесь! Вдруг заводят магнитофон, и я слышу голос Высоцкого и его песни. Оказалось, что это были пленки, которые они при обыске изъяли у нас дома. И, представляете, я получил колоссальное удовольствие – слушал песни Высоцкого. Час, наверное, с лишним продолжался этот концерт. Они все молчали, ничего не говорили, слушали очень мрачно и хмуро. Меня поразило то, что ни одной улыбки не было на их лицах при исполнении самых смешных песен…

Эта сценка, как я понял уже в конце, была поставлена вот зачем: они хотели, чтобы я отказался от этих пленок. Оказывается, моя жена требовала, чтобы эти пленки вернули. А они хотели как бы попугать меня: вот, мол, какие безобразные песни!.. И чтобы я дал разрешение на их уничтожение.

А я почему-то (мне вот, случайно, так было хорошо) и говорю:

- Почему?.. Такие прекрасные песни!.. Я никакой бумаги подписывать не буду…

И они в результате вынуждены были вернуть мне эти пленки. Это не имело никакого отношения к моему делу, но они вначале забрали из дома у меня при обыске и вот эти пленки. И к концу следствия им надо было решать, как с ними быть – мне их не инкриминировали, и это не входило в протокол допросов. Это, так сказать, побочная деталь, характеризующая мои взгляды, настроения, но это не было криминалом. И они не хотели возвращать мне эти пленки, но вводить их как криминальный материал, они тоже не хотели.

И я им сказал:

- Нет! Это же прекрасные патриотические песни! (Я и сейчас так думаю). Эти песни надо по радио передавать! Передавать для всего советского народа!..

А они мне так мрачно:

- Ну, вы скажете…

Я говорю:

- Ну разве не прекрасная патриотическая песня «Нынче все срока закончены»? Даже блатные во время войны проявляют свой патриотизм. Замечательная патриотическая песня!..

Они мне говорят мрачно:

- Но в конце ведь там ужасные слова…

Я говорю:

- Какие слова?

- А в конце: «И другие заключенные прочитают у ворот нашу память застекленную, надпись «Все ушли на фронт». Получается, значит, опять лагеря…

- Простите! А меня вы куда повезете? В лагеря или на дачу?..»

Ну и завершающая фраза А.Д.Синявского из интервью «Для его песен нужна российская почва»: «Считал и сейчас считаю, что Высоцкий – самый народный поэт, и прежде всего за счет его блатной тематики и интонации. Я вообще люблю блатную песню и думаю, что это – лучшее, что создано фольклором ХХ века: это во-первых, и анекдот – во-вторых. В Париже для «Синтаксиса» я даже написал статью «Отечества блатная песня». И хотя прямо Высоцкий там не упоминается, я когда писал ее, подспудно все время имел его в виду».

Кстати, примерно это же имел в виду и известный бард и драматург Юлий Ким, когда говорил, что его песенная пьеса «Московские кухни», посвященная истории диссидентского движения в СССР, вся построена на интонациях Галича и Высоцкого. В ее сюжет Ким очень искусно (причем в своей оригинальной трактовке) вплетает и образцы блатного фольклора: «Течет речка по песочку…», «Идут на Север срока огромные…»

Да, коль уж пришлось упомянуть радио «Свобода», не могу не вспомнить эпизод, связанный со стихотворением Высоцкого «Я бодрствую, но вещий сон мне снится…» Насколько мне известно, фонограмма авторского исполнения до сих пор не обнаружена. А ведь где-то же она должна быть?! Году эдак в 1983-1984, блуждая по волнам эфира, я случайно наткнулся на передачу, посвященную Высоцкому, и там услышал:

Я бодрствую, но вещий сон мне снится,

Пилюли пью, надеюсь, что усну.

Не привыкать глотать мне горькую слюну,

Организации, инстанции и лица

Мне объявили явную войну.

…………………………………

За то, что в передачах заграница

Передает мою блатную старину,

Считая своим долгом извиниться:

Мы сами, без согласья… Ну и ну!

Пишу эти строки в надежде, что, может быть, где-то эта запись существует, потому что сам я слушал передачу не с начала и сейчас уже не вспомню, как она называлась. Возможно, это была не «Свобода», а «Голос Америки» или что-то подобное. Но отчетливо помню, что Высоцкий читал эти стихи очень спокойно, сдержанно, и, судя по акустике, запись была сделана в небольшой компании.

Но вернемся к теме разговора. В своем рассказе М.Розанова упоминает песню «Постой, паровоз, не стучите, колеса…» - своеобразный тюремный шлягер, известный во множестве текстовых и исполнительских вариантов. В интерпретации Высоцкого песня начинается так:

Летит паровоз по долинам, по взгорьям,

Летит он неведомо куда,

Мальчонка назвал себя жуликом и вором,

И жизнь его – вечная тюрьма.

Можно предположить, что этот куплет тоже из числа «досочиненных», потому что нигде более не встречается. Здесь сразу две скрытые цитаты из официальных советских песен: «Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка…» и «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед…». Эта песня получила всенародную известность после того, как в фильме «Операция «Ы» и другие приключения Шурика» (популярнейшей кинокомедии 60-х) ее напел Г.Вицын – Балбес из знаменитой гайдаевской троицы.

Долгое время эта песня считалась народной и лишь относительно недавно, в 1996 году, выяснилось имя ее автора. Им оказался Николай Николаевич Ивановский, 1928 года рождения, ленинградец, в прошлом вор-рецидивист, имевший несколько сроков и побегов. Он написал «Постой, паровоз» в 1946 году, в Карелии. Позже вернулся в Ленинград, работал на «Ленфильме», писал стихи и прозу, вступил в Союз писателей. Ему же принадлежит и еще одна блатная «коронка», которая больше известна в исполнении Аркадия Звездина-Северного:

Черную розу, эмблему печали,

При встрече последней тебе я принес.

Оба вздыхали мы, оба молчали,

Хотелось нам плакать, но не было слез.

Поскольку авторский текст Н.Ивановского принципиально отличается от того, что пели и поют «по всей Руси великой», приведем его здесь полностью, благо он невелик по объему:

Постой, паровоз, не стучите, колеса.

Кондуктор, нажми на тормоза:

Я к матушке родной с последним поклоном

Хочу показаться на глаза.

Не жди ты, мать, сыночка, беспутного сына,

Не жди ты, мать, сыночка, никогда:

Его засосала тюремная трясина,

Он с волею простился навсегда.

Пройдут мои годы, как талые воды,

Пройдут мои годы, может, зря.

Не ждет меня радость, клянусь тебе свободой,

А ждут меня по новой лагеря…

Впрочем, такая же судьба постигла и другой шлягер советской и постсоветской эпохи – песню «Сиреневый туман». Она не имеет прямого отношения к нашей теме, но в общем контексте будет интересна именно тем, что Н.Ивановский явно отталкивался от нее при сочинении своей песни. Образ кондуктора, присутствующий в обоих, свидетельствует об этом.

По некоторым версиям фольклористов песня «Сиреневый туман» была написана поэтом Михаилом Матусовским и композитором Яном Сашиным в 1937 году. Зная дату написания, нетрудно сделать вывод, какой скрытый и страшный смысл несут в себе слова, сегодня распеваемые задушевным голосом Владимира Маркина:

Сиреневый туман над нами проплывает,

Над тамбуром горит полночная звезда.

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Ты смотришь мне в глаза и руку пожимаешь.

Уеду я на год, а может быть, на два,

А может, навсегда ты друга потеряешь…

Еще один звонок, и уезжаю я.

Последнее «прости» с любимых губ слетает,

В глазах твоих больших тревога и печаль.

Еще один звонок, и смолкнет шум вокзала,

И поезд улетит в сиреневую даль.

Лагерная переделка этой песни со словами «Конвойный не спешит, конвойный понимает…» приписывается 17-летнему заключенному Юрию Липатову из города Чаплыгина Рязанской области. Якобы он написал ее в 1942 году, но она, конечно, блекнет перед оригиналом. Достаточно сравнить:

Сиреневый туман над зоной проплывает,

Над тамбуром горит полночная звезда,

Конвой мой не спешит, конвой мой понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Ну, что же ты стоишь, и слез не проливаешь –

Еще один гудок и поезд отойдет.

Быть может, через год ты друга повстречаешь,

Быть может, через два свиданья час придет.

М.Розанова упоминает о том, что Владимир Высоцкий вначале стеснялся авторства своих песен и не сразу признавался в этом. Этот факт подтверждает и Геннадий Сергеевич Внуков, ныне, увы, покойный, который встречался с Высоцким в Самаре (тогда Куйбышеве) в 1967 году, где сделал серию уникальных фотографий. Сегодня они хорошо известны и многие опубликованы. Встречался он с Высоцким и позже, в Москве, и успел оставить книгу своих воспоминаний. Я был знаком с Г.С.Внуковым только по переписке, но у меня остались о нем самые лучшие впечатления.

Вот что писал Г.С.Внуков в своей статье «Высоцкий в Самаре», опубликованной в 1991 году: «…С 1960 по 1973-й год я часто и подолгу бывал в Москве, наша «контора» (я работал в Управлении котлоналадки) находилась в районе Таганской площади. Рядом – театр, ресторан «Кама», куча пивнушек…

Мы были молоды, почти все волжане, большинство холостые и после работы дружной гурьбой «заваливались» в пивную или ресторан «Кама». Нашу компанию там знали, знали и нашу волжскую щедрость. Нам многое прощалось. Мы пели там песни, тихонько играли в преферанс, даже гитара позволялась.

Кроме нашей были там и другие компании, тоже веселые, шумные, тоже с гитарами, тоже пели песни. Кажется невероятным, но факт остается фактом: никогда никаких ссор между незнакомыми компаниями не было. Все пили, ели, пели и радовались. И вот однажды я слышу, поют рядом ребята под гитару: «Рыжая шалава, бровь себе подбрила…», а потом: «Сгорели мы по недоразумению, он за растрату сел, а я – за Ксению…» Я весь внимание, напрягся, говорю своим «Тише!». Все замолчали, слушаем текст. Я моментально прокрутил в памяти все блатные, все лагерные, все колымские песни – нет, в моих альбомах и на моих пленках этого нет. Нет и в одесской серии. Спрашиваю у ребят: «Кто эти слова написал?», а они мне: «Ты что, мужик, вся Москва поет, а ты, тундра, не знаешь?» Я опять к ним: «Когда Москва запела? Я только две недели тут не был». А они: «Уже неделю вся Москва во всех пивных поет «Шалаву», а ты, мужик, отстал. Говорят, какой-то Сережка Кулешов приехал из лагерей и понавез этих песен, их уже много ходит по Москве».

1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10.