Denis-K все записи автора
Но у Галича и Высоцкого, помимо репертуара, было еще одно общее – мхатовская театральная школа. Распевание согласных, четкость дикции, неожиданные аллитерации – все оттуда. Вот что писал еще в 1968 году будущий известный драматург Виктор Славкин о своем впечатлении от исполнительской манеры Галича, услышанной на Новосибирском фестивале бардов: «Актер Галич великолепный. Многие поют его песни, но так, как делает это он, не может никто. В его исполнении становится выпуклым не только каждое слово, но и каждая буква.
…А мы балагурим, а мы куррролессим,
Нам недрррругов лесть – как во-да из ко-ло-дца.
Но помни – по рельсам, по рррельсам, по рельсам
Колесса, колеса, колеса, колес…
Нет, не то. Даже если записать слова так, как их прррроизносит Галич, все равно эффекта вашего присутствия на его концерте не получится».
Мне хочется привести здесь мнение еще одного нашего современника – популярного в 60-е годы киноактера и исполнителя песен – Михаила Ножкина. К сожалению, интересующее нас интервью (газета «Завтра», № 6, февраль 2007 г., под названием «Время Русь собирать!») опубликовано в печально знаменитой газете Александра Проханова, и здесь, как принято говорить, мнение авторов может не совпадать с мнением редакции. Но тем не менее… Отвечая на вопрос корреспондента Владимира Бондаренко, «Общаться приходилось с Высоцким?» М.Ножкин сказал:
«Конечно. Много раз. Он же гораздо позже меня вышел на сцену с песнями. Вначале пел чужие, в том числе мои. Они остались в записи. «На кладбище все спокойненько», «Нам нового начальника назначили» и другие. (Вот еще ориентир для поиска исследователей и коллекционеров! – А.К.). Виделись часто и много. Правда, друзьями близкими не стали. Все-таки разный взгляд у нас был на многие вещи. И потом, он был более тусовочный человек, а я никогда эту богемную тусовку не любил. Я считаю, эта тусовка его и погубила, друзья именитые, которые ни одного стиха его не помогли при жизни опубликовать, считали их пьяной ерундой. Это сейчас и Евтушенко, и Вознесенский, и другие его вспоминают, подчеркивая свою близость, а при жизни никогда ему не помогали. Они его просто эксплуатировали по-черному, не жалели, не щадили».
Далее следует обширный монолог В.Б., который затрагивает и судьбу Александра Галича: «У вас, Михаил Иванович, была довольно неожиданная судьба. На вашем вечере многие из ваших поклонников патриотического направления с удивлением узнали, что начинали вы с очень жестких, протестных, бичующих песен. Остается только удивляться, как вам разрешали в те шестидесятые годы исполнять в театре Эстрады и «Заборы», и «Быт», и «Тетю Нюшу», и «Начальников», и сверхзнаменитую «А на кладбище».
А на кладбище так спокойненько
От общественности вдалеке,
Все культурненько, все пристойненько,
И закусочка на бугорке…
Думаю, вы своими ранними песнями здорово повлияли на творчество Высоцкого. И тематикой, и задиристостью. Не будем говорить о каких-то там взаимствованиях. Владимир Высоцкий заслуженно завоевал своими песнями душу народа, но и скрывать определенного учительства у Михаила Ножкина я не хочу. Кстати, и умелое сочетание, впрочем, жизнью определенное, дерзких сатирических песен и песен о войне, о фронтовиках, у Высоцкого тоже пришло от вас. В те же шестидесятые годы вами были написаны и «А на кладбище» и «Последний бой». Как Иосиф Бродский учился у Евгения Рейна, так и Владимир Высоцкий учился у вас. И то, что он пел все ваши сатирические песни – тому подтверждение. Впрочем, вы и в жизни были почти сверстники, Высоцкий родился ровно на год позже вас.
Понимаю, что и доставать вас стали ретивые чиновники почти одновременно. Тем более, после того, как в знаменитом американском журнале «Таймс» в июле 1970 года вышла статья «Диссиденты от музыки», где прославлялось инакомыслие в песнях Михаила Ножкина, Александра Галича и Владимира Высоцкого. Там же и ваши портреты – Ножкина и Высоцкого. Вас аккуратно и последовательно заталкивали в диссидентство с разных сторон. С одной стороны – американские спецслужбы, с другой стороны – наша пятая колонна в ЦК КПСС во главе с темным кардиналом Яковлевым. Вы – да и не только вы – не со страной, тем более не с народом воевали, а с негодяями, предателями, карьеристами, бездушными чиновниками. Так вы с ними воюете до сих пор. И часто адресат оказывается, что в советское, что в антисоветское время один и тот же. Как вам удалось выскользнуть из их лап? У вас же не было защиты в лице Марины Влади, члена ЦК французской компартии?
М.Н. Из нашей троицы я бы выделил Галича. Очень талантливый человек и высокопрофессиональный. Его буквально загнали на Запад с двух сторон. Когда он приехал на Запад и увидел их настоящую жизнь, свою чужесть всему западному распорядку, как я знаю, он же рвался обратно. Вот ему не дали вернуться. Понимали, какой бы шум стоял после его возвращения, какое бы разочарование в диссидентских кругах царило. Вот так и загубили серьезного социального, талантливого поэта. Я ценю его лучшие песни. Потом уже наступила эпоха Высоцкого, но у него хватило сил написать: «Не надейтесь, я не уеду…»
Вот такое «особое мнение» Михаила Ножкина. Кстати говоря, на одном из концертов Высоцкого действительно попросили спеть песню «А на кладбище все спокойненько…», но тот отказался, сказав, что у него есть и свои песни на эту тему. Впрочем, точно так же он поступил и тогда, когда его попросили, уже на другом выступлении, исполнить песню Галича «Репортаж о футбольном матче».
Булат Шалвович Окуджава был более близок Высоцкому и их общее и главное – московские дворы, улицы, отношение к друзьям и женщинам. Хотя Высоцкий справедливо по возрасту был младшим и не стыдился этого, а даже всячески (хоть и немногословно) подчеркивал свое уважение к старшему товарищу. Путь к вершинам у него тоже не был усыпан розами. Вот что он вспоминал в одном из интервью о своих музыкальных пристрастиях послевоенной поры
«…Еще до войны я услышал о Вертинском и Лещенко, но как-то неясно, полушепотом, и, кто из них кто, я тогда не знал. Пели мы те песни, что были на слуху: «Если завтра война», «Катюшу». К тому же в 1937 году мы с бабушкой остались вдвоем, и моими кумирами надолго стали чубатые мальчики в тельняшечках, с фиксами, в сапогах гармошечкой… Они тоже любили попеть, но репертуар их отличался от общепринятого; так я познакомился с настоящей блатной лирикой.
А потом кто-то привез с войны пластинку П.Лещенко. Я послушал… и уже тогда это не произвело на меня особого впечатления, чем горжусь. Причем я заметил, что о Лещенко с придыханием говорили люди «не мои», а о Вертинском – интеллигенты. В 1946 году Александр Николаевич приехал с гастролями в Тбилиси, и я приложил все старания, и достал-таки один билетик на верхний балкон. И вот летом я в Летнем театре дома офицеров слушал Вертинского. Помню, меня совершенно поразила публика – это были в основном пожилые люди, пахло нафталином, и вообще было такое ощущение, словно попал в какой-то старый фильм. Конечно, всеобщий восторг – оапции, цветы, крики, слезы… Вертинский пел… Поначалу меня немного раздражала его манера исполнения, было непривычно, но потом я вслушался…
Я очень люблю некоторые его песни, особенно «Прощальный ужин». Вертинский был поэтом – не нам судить, маленьким или большим – но он был… «И две ласточки, как гимназистки, провожают меня на концерт» - прекрасно. Я люблю его песни. Безусловно, Вертинский был создателем жанра современной авторской песни. Сначала он, а потом мы…»
В другом интервью, отвечая на вопрос, на какой почве выросли его песни, Окуджава значительно расширяет круг внешних влияний: «Это, во-первых, наш русский фольклор. Частушка – лаконичная, метафоричная и остроумная. Городской романс. Солдатские песни. Старинные, а не той войны, на которой я был. Фронтовой фольклор существовал, возникал то тут, то там, но он как-то мимо меня прошел. Было еще другое – песни в флдьклорной русской традиции. Исаковский, «Вот кто-то с горочки спустился» - это было для меня, да, откровением!.. Ну и, чтобы не соврать, скажу, что и «блатной фольклор» - в лучших вещах. Он тогда был очень популярен, и среди этих песен попадались настоящие шедевры, образцы высокой поэзии. Вот это асе меня как-то пропитывало, что ли».
А вот что рассказывал Булат Окуджава об атмосфере своих первых домашних выступлений: «В те годы как раз появились первые магнитофоны. Как нам повезло! Еще никто о Высоцком, или Окуджаве, Матвеевой ничего не писал, не вышло ни одной пластинки, а уже появились первые слушатели. Должен сказать, что к магнитофону я всегда питал самые возвышенные чувства. Вспоминаю свои первые выступления – в тесных московских квартирах собиралось человек двадцать таких тихих интеллигентов, я брал гитару… А где-то рядом со мной стояло странное громоздкое сооружение – магнитофон «Днепр». Подключался микрофон, нажималась клавиша, и я пел, уезжал, забывал навсегда этот адрес, но на следующий день незнакомый голос приглашал меня в гости, и после работы я опять мчался с гитарой в незнакомый дом, и опять интеллигентные молчаливые слушатели, магнитофон… А петь-то было почти нечего – 10-12 песен. Кончалась последняя песенка, мы делали маленький перерыв, а потом я все повторял по новой…
Помню атмосферу тех вечеров – очень доброжелательную и одновременно серьезную. Никто не кликушествовал, не бил себя кулаком в грудь, не выражал неумеренных восторгов: но людям было интересно – я видел это по их глазам. Некоторые из них надолго стали моими друзьями…»
Как это похоже на то, что говорил Владимир Высоцкий в последние годы жизни, вспоминая свою молодость и грустя о ней: «…Мне казалось, что я пишу для очень маленького круга – человек пять-шесть – своих близких друзей и так оно и будет всю жизнь. Это были люди весьма достойные, компания была прекрасная. Мы собирались вечерами, каждый божий день, и жили так полтора года. Только время от времени кто-то уезжал на заработки. Я тогда только закончил студию МХАТ и начинал работать. И тоже уезжал где-то подрабатывать. Мы как-то питались и, самое главное, - духовной пищей. Помню, я все время привозил для них свои новые песни и им первым показывал: я для них писал и никого не стеснялся, это вошло у меня в плоть и кровь. Песни свои я пел им дома, за столом, с напитками или без – неважно. Мы говорили о будущем, еще о чем-то, была масса проектов. Я знал, что они меня будут слушать с интересом, потому что их интересует то же, что и меня, что им так же скребет по нервам все то, что и меня беспокоит.
Я никогда не рассчитывал на большие аудитории – ни на залы, ни на дворцы, ни на стадионы – а только на эту небольшую компанию самых близких мне людей. Я думал, что это так и останется. Я помню, какая у нас тогда была атмосфера: доверие, раскованность, полная свобода, непринужденность и, самое главное, дружественная атмосфера. Я видел, что моим товарищам нужно, чтобы я им пел, и они хотят услышать, п р о ч т о я им расскажу в песне. То есть это была манера что-то сообщать, как-то разговаривать с близкими друзьями…»
Ну и, чтобы как-то завершить эту тему и больше к ней в рамках настоящего исследования не возвращаться, хочу поделиться своим недавним маленьким открытием. Первые песни Окуджавы некоторыми слушателями были восприняты как натуральные блатные, в частности, «За что ж вы Ваньку-то Морозова…» и «А мы швейцару: отворите двери…» Но если сравнить, скажем, «Наводчицу» Высоцкого и «Надю-Наденьку» Окуджавы, то мы увидим много общего.
Она ж хрипит, она же грязная,
И глаз подбит, и ноги разные.
Всегда одета, как уборщица,
Плевать на это очень хочется!
……………………………………..
Она в спецовочке такой промасленной,
Наряд немыслимый такой на ней.
Ах, Надя-Наденька, мы были б счастливы,
Куда же гонишь ты своих коней?
Оба поэта через бытовую подробность, сниженную лексику, говорят о любви, о рыцарском отношении к женщине. Просто у Высоцкого это воспроизводится через позицию «блатного рыцаря», а у Окуджавы – глазами московского интеллигента. Причем оба выбирают в главные героини женщин явно непраздничных, даже брутальных, но через традиции Блока и его цикл стихов о Прекрасной Даме выходят на новый уровень отношения к женщине, который у Окуджавы сформулирован поэтично, но в то же время просто: Ваше Величество Женщина.
Примечательно, что и Александр Галич отталкивался от Блока, когда писал свои замечательные баллады: «Баллада о том, как одна принцесса раз в два месяца приходила поужинать в ресторан «Динамо» и «Командировочная пастораль». Это еще одна грань творческих взаимовлияний и соприкосновений трех первых бардов России. Совсем не случайно одно из своих интервью Булат Окуджава назвал «Нас объединило время».
Но вернемся вновь на полвека назад. Летом 1956 года, с небогатым пока житейским опытом и принципами, воспринятыми во дворах Большого Каретного, Владимир Высоцкий поступает в Школу-студию МХАТ и окунается в новую студенческую жизнь, где вскоре привлекает внимание преподавателей. В первую очередь Андрея Донатовича Синявского, о большом влиянии которого на будущего таганского Гамлета говорят практически все мемуаристы.
Вот что пишет сокурсница ВВ по Школе-студии Марина Добровольская: «…Андрей Донатович Синявский стал к нам присматриваться. Он даже приходил на наши экзамены по специальности. И вот однажды Андрей Донатович пригласил нас к себе домой. Не весь курс, конечно… Я помню, что там были Жора Епифанцев, Гена Ялович, Володя Высоцкий, конечно, и еще человека три-четыре. Вот так мы попали в знаменитый подвал к Синявскому…
А тогда в моде были блатные песни. Да, иногда мы гуляем в перерыве по улице Горького, и вдруг Володю окликают: «Ну-ка, Васек, подь сюда». Значит, у него оставались старые дворовые знакомства… Более того, они с Яловичем знали эти уличные песни и пели их вдвоем, это было замечательное исполнение! Одна песня была комедийная, и они ее выстроили как диалог: один человек рассказывает, а другой уточняет…
Один: Я вышел в сад весенний прогуляться.
Стоит она…
Другой: Стоит она?
Один: Не в силах воздухом весенним наслаждаться.
Он подошел и речь завел:
«Нельзя ли с вами прогуляться?»
Другой: Она в ответ?
Один: Она в ответ сказала «нет».
И не мешайте мне другого дожидаться!
Это было смешно… Я думала, что давно уже все забыла… Оказывается, я запомнила эту песню. А потом была песня «На Перовском на базаре…», мы ее пели всем курсом, а я кричала: «Есть вода, холодная вода!» Была такая песенка, где Ялович пел:
На Колыме, где Север и тайга кругом,
Среди замерзших елей и болот…
Так вот, все эти песни были записаны, но я не знаю, куда делась эта пленка и сохранилась ли она вообще. А у Синявского сохранилась – это совершенно точно, потому что он ценил эти песни. И еще очень высоко ставил самые первые Володины вещи. «Это был воскресный день, и я не лазил по карманам…» или «Понял я, что в милиции делала моя с первого взгляда любовь…»
Да, ведь Андрей Донатович вместе с Машей (жена Синявского – М.В.Розанова – А.К.) сами прекрасно пели блатные песни! От них я впервые услышала эту замечательную песню про Марсель…
Там девочки танцуют голые,
Там дамы в соболях,
Лакеи носят вина,
А воры носят фрак!
Синявский был большим знатоком и ценителем такого рода народного творчества, и именно это он ценил в Володе. Как мне кажется, именно Синявский заставил Володю серьезно этим заниматься… Он считал, что Володино раннее творчество ближе к народному. И до сих пор – мы недавно с ним разговаривали – Андрей Донатович думает, что это у Володи самое главное, настоящее…»
Прежде чем перейти к воспоминаниям А.Синявского и М.Розановой дадим слово известному актеру и режиссеру Ролану Антоновичу Быкову, ныне, к сожалению, покойному. Его – местами излишне эмоциональный рассказ – весьма отличается от других воспоминаний и позволяет посмотреть на Время и его проблемы несколько иначе:
«…В пятьдесят восьмом году я был уже знаменит. Был студенческий театр, который я организовал. Я организовал его без разрешения – в Москве, в те годы!.. Это было хулиганством. Но я знал: если спрошу разрешения, запретят на всякий случай. А так я точно рассчитал: МК будет думать, что разрешил ЦК, ЦК будет думать, что МК, профсоюз, что – комсомол, комсомол, что – профсоюз… Все равно, никто не подумает, что без разрешения. Открыл и… так он существует до сих пор – студенческий театр МГУ.
Так вот, создал я театр и подбирал себе актеров. Мне были нужны герой и героиня. Я поехал, конечно, в наш театральный Вахтанговский институт. Нет ни героя, ни героини! Измельчал народ. Не было у нас тогда героев, их из Прибалтики возили… Герой – это когда у человека достоинство есть. Мужчина с достоинством был в те годы редкостью, да и сейчас – редкость.
Значит, нет героев. Пришел во МХАТ, в МХАТовское училище. Думаю, может, хоть там герой есть, хоть какие-нибудь «штаны» - так мы тогда говорили. Никого! Нет, один парень все-таки понравился – характерную роль играл. Было у него лицо мужика и выделялся он среди других желторотых. Подхожу к нему, спрашиваю: «Как Вас зовут?» «Володя». «Здравствуйте, Володя. Я режиссер студенческого театра…» «Я Вас знаю». Я говорю: «Я хотел бы пригласить Вас в свой театр». «Большое спасибо, я очень взволнован. Что я буду играть?» Я подумал: «Ну, нахал!», а сам говорю: «Пока не знаю. Просто приглашаю Вас как хорошего актера, а там посмотрим». Он говорит: «Нет. Мне очень хочется к Вам, но мне сейчас предложили главную роль…» Я говорю: «Тогда, конечно, немедленно иди на роль! Когда еще я тебе ее найду…» Это и было мое знакомство с Володей Высоцким.
Мы все выросли в коммуналках, во дворах… Я – на Зацепе. Это приблизительно то же, что и Каретный. Все были вместе. И в нашей жизни было много ипостасей. Во дворе я был – шпана. Настоящая, с приводами в милицию. В городском доме пионеров я был – АРТИСТ! Еще я был членом пионерского актива города Москвы: черный низ, белый верх, красный шелковый галстук… И был НАШ ФОЛЬКЛОР! Когда мы стали профессиональными артистами, это было наше – «НО!» Я проходил у товарищей, исполняя блатные песни своего детства. Мы собирались в ВТО, в ресторанах, пели и пили…
Сейчас много говорят: «пьют», «пили». «Володя пил»… Да, конечно. Когда я начинал работать, у меня был оклад – 33 рубля 50 копеек по новым деньгам, а до этого стипендия была – 60 рублей… Потом я сильно выдвинулся, стал ведущим актером – получал аж 69. Понимаете, с такой зарплатой надо было думать, не как отдыхать в выходной день, а как бы где-нибудь подработать. Мы и в отпуск ездили – на гастроли. Нам казалось очень выгодным: 69 отпускных, 69 заработанных, да еще суточные по рубль пятьдесят!.. Вот так восемь лет работали – без выходных, без отпусков, с утра до ночи заняты. Освобождались мы – все закрыто, кроме ресторанов. А нам – по двадцать два года и пообщаться-то хочется…
Собирались, значит, пили и пели. Пели блатные песни, они казались нам более правдивыми. Помню, я пел:
Там далеко, на Севере далеком,
Я был влюблен, не знаю, почему.
Я был влюблен, и был влюблен жестоко,
Тебя, пацаночка, забыть я не могу.
И ЭТО нам нравилось!.. Но, когда запел Володя (а он запел в продолжение этой интонации), он «забрал» весь наш репертуар. У меня лично после Володи петь было нечего: ну, что я опять буду со своей «Пацаночкой», когда он поет: «Но тот, кто раньше с нею был» или «А мне плевать, мне очень хочется»…
Володя продолжил традицию народных песен. Когда мы клялись, что своим искусством говорим о народе, мы о народе не говорили ничего, мы говорили о начальстве. А о народе говорили только Вася Шукшин и Володя Высоцкий. И это время было ВРЕМЕНЕМ ВЫСОЦКОГО!»
Добавим, что песни Высоцкого сами по себе становились приметами времени. Не случайно, его близкий друг драматург Эдуард Володарский использовал песни Высоцкого в своем киносценарии «Прощай, щпана замоскворецкая», посвященном послевоенной жизни. А осенью 1980 года, помню, по телевидению прошел телеспектакль по повести И.Минутко «Шестнадцать зажженных свечей», посвященный современным подросткам, и там исполнялись песни «Тот, кто раньше с нею был» и «Где твои 17 лет».
Итак, вот что рассказали Андрей Донатович Синявский и Мария Васильевна Розанова о своих отношениях с Владимиром Высоцким корреспонденту журнала «Театр». Их, скажем так, «показания» чрезвычайно важны и интересны, поэтому считаю столь обширную цитату оправданной. Интервью называлось «Для его песен нужна российская почва».
Корреспондент: Андрей Донатович, я знаю, что в начале 60-х годов вы преподавали в Школе-студии МХАТ. Среди ваших учеников был и Высоцкий. По воспоминаниям его тогдашних однокурсников, он всегда с восторгом отзывался о ваших лекциях. А вы как-то выделяли его в то время среди своих студентов?
Андрей Синявский: Вы знаете, до того, как мы лично познакомились с Высоцким, я его не выделял из числа моих студентов. Но вот как-то, после одного из экзаменов, ко мне подошла группа ребят и сказала, что хотела бы прийти ко мне в гости…
Мария Розанова (перебивая его): Началось все так – пришел как-то Синявский домой и сказал: «Знаешь, Машка, сегодня подошли ко мне студенты и попросились в гости, обещав устроить концерт блатных песен. Так я и студентов не знаю, и что они петь будут – не знаю, но на всякий случай свари свой кофе»… Вечером действительно пришли девочки и мальчики. Был среди них и Высоцкий. Тогда он мне показался мальчиком с каким-то почти тупым лицом. И пока он не начал петь, он был в компании самым неприметным. Пел в тот вечер Высоцкий вместе с актером Яловичем. Своих песен у него еще не было, но, исполняя чужие, он уже тогда вселял в них дух озорства, наделял их особой интонацией, свойственной только ему и ясно обнаруженной впоследствии в своих собственных песнях.
1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10.
Подписаться
