Говорил он по-русски академически правильно

Поэты бывают разные: элитарные, почвенники, авангардные, песенники – и еще Бог знает по каким направлениям и мастям раскидала их литературная общественность. Но очень редко, раз или два в эпоху рождается просто поэт и, взбаламутив всю нацию, он уходит безвременно, оставив в наследство вечные строки и большой, мучительный во-прос. Это я о Высоцком, Владимире Семеновиче Высоцком. Правда, при жизни его никто по отчеству не называл, даже я, в то время литературный недоросль, называл его просто Володей. Он имел тогда бешеную популярность как исполнитель собственных, неординарных песен, но поэтом его никто не считал. Кроме, разве что, Юрий Любимова, главного режиссера Театра на Таганке.
- Актер он талантливый. Но он не актер – он поэт – сказал как-то Любимов.
В день его смерти все корабли Черноморского флота во всех акваториях Земли при-спустили государственные флаги. Кто мог дать отдать такой приказ? Вопрос риториче-ский и политический. Но мы тогда были далеки от политики – нам просто нравились его песни.
Высоцкий не имел актерский званий и тем более не состоял в Союзе писателей. Но история показала, что это и не нужно было. Он не вписывался в рамки советских титулов и регалий, а являлся достоянием нации, хотя сам этого не осознавал. «Но не поставят мне памятник в сквере где-нибудь у Покровских ворот…». Поставили. И не один. И в хрестоматию попал – в школе его поэтическое творчество изучают. И даже попсовые музыкальные каналы регулярно разбавляют его песнями.
Но при жизни Владимир Высоцкий имел несравненно большую известность, чем сейчас. Но не официальную, а истинно народную. Его слушали все. Даже те, кто его зажимал и запрещал, втихую крутили магнитофонные записи с его голосом, а потом стали приглашать в гости. Уж не знаю, ходил ли он, но в одной из своих песен написал: «Меня к себе зовут большие люди, чтоб я им спел «Охоту на волков».
Мне посчастливилось несколько раз встречаться с Высоцким и беседовать с ним. В то время я учился в Бауманском училище, теперь университете, и занимался в театральной студии под руководством Бориса Романова (Ныне профессор Школы-студии МХАТ). Многие по окончанию Вуза ушли в актеры: Алексей Гуськов, Андрей Молотков… А тогда жили мы дружной театральной семьей, и Романов нас всегда пристраивал куда-нибудь подработать. Меня он определил в дом культуры МВТУ им. Баумана, где директором сидел его приятель по детству, на должность администратора. В мои обязанности входило ездить за артистами, а также все время находится при них, а при необходимости и выпивать в артистической за компанию. Машины не было – давали деньги на такси. За это мне платили 80 рублей в месяц. И кого я только не возил: Алексей Козлов, Леонид Чижик, Иннокентий Смоктуновский... В их числе был и Владимир Высоцкий.
Он любил выступать в нашем ВУЗе, вовсе не из за денег – его тогда всюду приглашали и хорошо платили. Просто Высоцкий с уважением относился к технической интеллигенции в отличие от творческой – он сам когда-то учился в строительном институте, но то ли его оттуда выгнали, то ли сам бросил, но сохранил теплые воспоминания о том времени.
- Я тоже сопромат изучал, - как-то заявил он с гордостью.
А еще его прельщало, что «Бауманку» на Западе называли «Рокет-колледж» – он сам это слышал, будучи во Франции.
Заезжал я за Высоцким либо в театр, либо на квартиру, что на Малой Бронной. Когда я первый раз туда приехал, он сразу же открыл дверь, его предупредили. Одет он был в джинсы и серый свитер – так и поехал на концерт, разве что сменил домашние тапочки на штиблеты. Посмотрел он на меня внимательно и говорит с улыбкой.
- Пойди пока попей чайку на кухне, сам распорядись, а я посижу и подумаю, что вам буду петь.
Но глаза не улыбались. Глаза у него никогда не улыбались.
Я пошел на кухню (чай, правда, не стал организовывать), а Высоцкий удалился думать над репертуаром. В то время он написал около 1000 песен, и выбрать было из чего.
Не знаю как в других местах, но у нас, В ДК ему дополнительно к гонорару, из уважения, зная, что он любит, ставили бутылку французского коньяка «Бисквит». Он ее забирал с собой. Но один раз почему-то решил выпить между отделениями, пригласил меня в артистическую и разлил коньяк по стаканам. Вообще Высоцкий был крайне немногословен, по крайней мере, когда был трезв. Но пьяным я его не видел – не могу сказать.
Но в этот раз он разговорился. У нас тогда бытовало дилетантское мнение, мол, Высоцкий пишет все свои песни в нетрезвом состоянии. Я его и спросил об этом. Мой вопрос его сильно развеселил.
- Да разве можно что-нибудь толковое написать подшофе!? Пробовал пару раз в молодые годы, а потом все выбрасывал.
Говорил он по-русски правильно, я бы даже сказал, академически правильно, без всяких поэтических вывертов. Поэзия была в его песнях. Матерных слов я вообще от него не слышал, даже случайных, недоговоренных.
На выпускном вечере нашего курса (он проходил в фойе Дома культуры), когда всем надоело дергаться под магнитофон, ко мне подошли сокурсники и сказали, мол, ты с Высоцким хорошо знаком, пригласи его сюда, пусть споет. Стал отнекиваться, мол, не поедет, а потом подумал, чем черт не шутит.
- Надо только бутылку «Бисквита» раздобыть.
Уж где ее достали при тогдашнем дефиците…, но я поехал к Высоцкому домой. Он был там и на удивление сразу же согласился выступить.
- Рокет-колледж!
Потом мы 2 часа сидели в огромном зале, занимая два первых ряда, и слушали его песни. Он сказал, что только что написал их. Это были «Колея» и «Баллада о правде и лжи»... Стоял февраль 1980. Через полгода Высоцкого не стало.
Умер он в нежелательно для властей время – в канун Московской олимпиады. Но людской напор не было возможности сдержать, да, в общем-то, и не пытались. Выносили Владимира Семеновича из театра. Таганская площадь и все близлежащие улицы были забиты народом. Сновала конная милиция. Давки не было, стояли вплотную, но спокойно. Перед катафалком расступились. Миша Лопатин, ныне телеоператор в Останкино, пытался снять картину похорон на любительскую камеру. Но милиция не позволяла: отворачивала камеру или загораживала объектив. Катафалк поехал на Ваганьковское кладбище.
По рассказам театральной братии место на Ваганьково для Высоцкого пробил Иосиф Кобзон: пришел к директору кладбища и предложил ему 50 тысяч рублей, большущие по тем временам деньги. Тот стал отнекиваться, мол, не я решаю этот вопрос.
- Так отдай тому, кто решает!
На кладбище мы попали лишь в конце дня. На месте, где сейчас стоит памятник работы Эрнста Неизвестного, возвышался огромный холм из венков. К нему была приставлена гитара. Люди шли непрерывно, отдавая последнюю дань великому народному поэту.