Alexcourageous все записи автора
Российской Империи -- нет. Самое слово -- Россия -- не существует, и
все-таки "мы в изгнании сущие" тоскуем по ней и жаждем вернуться.
Что же испытывали пленные, заточенные по лагерям и тюрьмам и оставившие
Россию целою с Государем, с ее великой, славной Армией. Их тоска была
неописуема.
Любили они горячей, страстной любовью то, за что принимали страдания...
Высокого роста, красивый солдат в одном из лагерей отделился от строя и
тихо сказал сестре:
-- Сестрица, мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз.
Сестра перевела его просьбу сопровождавшему ее генералу. Генерал
разрешил.
-- Пожалуйста, -- сказала сестра, -- генерал позволил. Они отошли в
сторону, за бараки. Солдат смутился, покраснел и заговорил теми красивыми
русскими певучими словами, что сохранились по деревням вдали от городов и
железных дорог, словами, подсказанными природой и жизнью среди животных,
зверей и птиц.
-- Сестрица, дороже мне всего на свете портрет Царя-Батюшки, что дал Он
мне, как я служил в его полку. Зашит он у меня в сапоге. И ни есть, и ни
пить мне не надо, а был бы цел Его портрет. Да вот горе-беда, пошли помежду
нами шпионы. Проведают, пронюхают, прознают про тот портрет. Как бы не
отобрали? Как бы не попал он в поганые вражеские руки? Я, сестрица, думал:
возьми и свези его на Родину я дай, куда сохранить... Али опасно?
Сестра сказала ему, что все ее бумаги и документы просматриваются
австрийскими властями и скрыть портрет будет невозможно. Задумался солдат.
-- Тогда не могу его вам отдать. Неладно будет. Присоветуйте... хочу
записаться я, чтобы в полях работать. И вот, скажем, ночь тихая, погода
светлая, и наклею я портрет на .дерево и пущу его по тихим водам речным и по
той реке, что с какой ни есть русскою рекою сливается, чтобы причалил он к
русским берегам. И там возьмут его. Там-то, я знаю, сберегут.
( Бог спасет, оставь у себя в голенище,--сказала сестра.


x x x



У сестры на груди висели золотые и серебряные Георгиевские медали с
чеканным на них портретом Государя. Когда она шла вдоль фронта военнопленных
по лагерю, ей подавали просьбы.
Кто просил отыскать отца или мать и передать им поклон и привет. Не
знает ли она, кто жив, кто убит? Кто передавал письмо, жалобы или прошения.
И вдруг, -- широкое крестное знамение... Дрожащая рука хватает медаль,
чье-то загорелое усталое лицо склоняется и целует Государев портрет на
медали.
Тогда кругом гремит "ура"! Люди метались в исступлении, чтобы
приложиться к портрету, эмблеме далекой Родины-России.
И бывал такой подъем, что сестре становилось страшно, не наделали бы
люди чего-нибудь противозаконного.


x x x



Положение военнопленных в Германии и Австрии к концу 1915 г. было
особенно тяжелым, потому что в этих странах уже не хватало продовольствия,
чтобы кормить своих солдат, а чужих пленных едва-едва кормили, держали их на
голодном пайке.
И вот что мне рассказывала сестра о настроении голодных, забытых людей.
Это было под вечер ясного осеннего дня. Сестра только что закончила
обход громадного лазарета в Пурк-Штале, в Австро-Венгрии, где находилось 15
тысяч военнопленных. Они были разбиты на литеры по триста человек и одной
литере было запрещено сообщаться с другой. Весь день она переходила от одной
группы в 100--120 человек к другой. Когда наступил вечер и солнце склонилось
к земле, она пошла к выходу.
Пленным было разрешено проводить ее и выйти из своих литерных
перегородок. Громадная толпа исхудалых, бедно одетых людей, залитая
последними лучами заходящего солнца, следовала за сестрой. Точно золотые
дороги потянулись с Запада на Восток, точно материнская ласка вечернего
светила посылала последние объятия далекой России.
Сестра выходила к воротам. Она торопилась, обмениваясь с ближайшими
солдатами пустыми, ничего не значащими словами.
-- Какой ты губернии?
-- В каком ты полку служил?
-- Болит твоя рана?
У лагерных ворот от толпы отделился молодой высокий солдат. Он
остановился перед сестрой и, как бы выражая мнение всех, начал громко,
восторженно говорить:
-- Сестрица, прощай, мы больше тебя не увидим. Ты свободная... Ты
поедешь на родину в Россию, так скажи там от нас Царю-Батюшке, чтобы о нас
не недужился, чтобы Манифеста своего из-за нас не забывал и не заключал
мира, покуда хоть один немец будет на Русской земле. Скажи России-Матушке,
чтобы не думала о нас... Пускай мы все умрем здесь от голода-тоски, но была
бы только победа.
Сестра поклонилась ему в пояс. Надо было сказать что-нибудь, но
чувством особенным была переполнена ее душа, и слова не шли на ум.
Пятнадцатитысячная толпа притихла и в ней было напряженное согласие с
говорившим.
И сказала сестра.
-- Солнце глядит теперь на Россию. Солнце видит вас и Россию видит. Оно
скажет о вас, какие вы... -- и, заплакав, пошла к выходу.
Кто-то крикнул: "Ура, Государю Императору". Вся пятнадцатитысячная
толпа вдруг рухнула на колени и едиными устами и единым духом, запела:
"Боже, Царя храни"... Звуки народного гимна нарастали и сливались с
рыданиями, все чаще прорывавшимися сквозь пение. Кончили и запели второй и
третий раз запрещенный гимн.
Австрийский генерал, сопровождавший сестру, снял с головы высокую шапку
и стоял навытяжку. Его глаза были полны слез.
Сестра поклонилась до земли и быстро пошла к ожидавшему ее автомобилю.
ца, следовала за сестрой. Точно золотые дороги потянулись с Запада на
Восток, точно материнская ласка вечернего светила посылала последние объятия
далекой России.
Сестра выходила к воротам. Она торопилась, обмениваясь с ближайшими
солдатами пустыми, ничего не значащими словами.
-- Какой ты губернии?
-- В каком ты полку служил?
-- Болит твоя рана?
У лагерных ворот от толпы отделился молодой высокий солдат. Он
остановился перед сестрой и, как бы выражая мнение всех, начал громко,
восторженно говорить:
-- Сестрица, прощай, мы больше тебя не увидим. Ты свободная... Ты
поедешь на родину в Россию, так скажи там от нас Царю-Батюшке, чтобы о нас
не недужился, чтобы Манифеста своего из-за нас не забывал и не заключал
мира, покуда хоть один немец будет на Русской земле. Скажи Россин-Матушке,
чтобы не думала о нас... Пускай мы все умрем здесь от голода-тоски, но была
бы только победа.
Сестра поклонилась ему в пояс. Надо было сказать что-нибудь, но
чувством особенным была переполнена ее душа, и слова не шли на ум.
Пятнадцатитысячная толпа притихла и в ней было напряженное согласие с
говорившим.
И сказала сестра.
-- Солнце глядит теперь на Россию. Солнце видит вас и Россию видит. Оно
скажет о вас, какие вы... -- и, заплакав, пошла к выходу.
Кто-то крикнул: "Ура, Государю Императору". Вся пятнадцатитысячная
толпа вдруг рухнула на колени и едиными устами и единым духом, запела:
"Боже, Царя храни"... Звуки народного гимна нарастали и сливались с
рыданиями, все чаще прорывавшимися сквозь пение. Кончили и запели второй и
третий раз запрещенный гимн.
Австрийский генерал, сопровождавший сестру, снял с головы высокую шапку
и стоял навытяжку. Его глаза были полны слез.
Сестра поклонилась до земли и быстро пошла к ожидавшему ее автомобилю.


x x x



Мир во что бы то ни стало. Мир через головы генералов. Мир, заключаемый
рота с ротой, батальон с батальоном по приказу никому неведомого Главковерха
Крыленко.
Без аннексий и контрибуций...
Когда была правда? Тогда, когда за Пуркштальским лагерем, за чужую
землю закатывалось ясное русское солнце, или тогда, когда восходило кровавое
солнце русского бунта?


x x x



Гимн и молитва были тем, что наиболее напоминало Родину, что связывало
духовно этих несчастных, томящихся на чужбине людей со всем, что было
бесконечно им дорого. Дороже жизни.
Это было в одном громадном госпитале военнопленных. Весь австрийский
город был переполнен ранеными, и пленные, тоже раненные, помещались в здании
какого-то большого училища.
В этом госпитале было много умирающих и те, кто уже поправился и ходил,
жили в атмосфере смерти и тяжких мук.
Когда, сестра закончила обход палат и вышла на лестницу, за нею вышла
большая толпа пленных. Ее остановили на лестнице и один из солдат сказал ей:
-- Сестрица, у нас здесь хор хороший есть. Хотели бы мы вам спеть то,
что чувствуем.
Сестра остановилась в нерешительности. Подле нее стояли австрийские
офицеры.
Регент вышел вперед, дал тон и вдруг по всей лестнице, по всем
казармам, по всем палатам, отдаваясь на улицу, величаво раздались мощные
звуки громадного, дивно спевшегося хора.
-- "С нами Бог. Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог", --
гремел хор по чужому зданию, в городе, полном "чужих" языков.
Лица поющих стали напряженные. Какая-то странная решимость легла на
них. Загорелись глаза огнем вдохновения. Скажи им сейчас, что их убьют, всех
расстреляют, если они не перестанут петь, они не послушались бы.
А кругом плакали раненые. Сестра плакала с ними... После отъезда сестры
весь госпиталь, все, кто только мог ходить, собрались в большой палате.
Калеки приползли, слабые пришли, поддерживаемые более сильными. Делились
впечатлениями пережитого.
-- Ребята, сестра нам хорошего сделала. Надоть нам так, чтобы
беспременно ее отблагодарить. Память, какую ни на есть, ей по себе оставить.
-- Слыхали мы, остается сестрица еще день в нашем городе, давайте
сложимся и купим ей кольцо о нас в напоминание.
-- Или какое рукоделие ей сделаем?
Посыпались предложения, но все не находили сочувствия. Все казался
подарок мал и ничтожен по тому многому, что оставила сестра в их душах.
И тогда встал на табуретку маленький, невзрачный на вид солдат, совсем
простой и сказал:
-- Ей подарка не нужно, не такая она сестра, чтобы ей подарок, или что
поднести. Мы плакали о своем горе и она с нами плакала. Вот если бы мы могли
из ее и своих слез сплести ожерелье -- вот такой подарок ей поднести.
В палате после этих слов наступила тишина. Раненые молча расходились.
Все было сказано этими словами.
Вольноопределяющийся, бывший свидетелем этого, рассказал сестре.
Говорила мне сестра:
-- Когда мне делается особенно тяжело, и мысли тяжкие о нашей
несчастной Родине овладевают мною, и болезни мучат, мне кажется тогда, что
на шее у меня лежит это ожерелье из чистых русских солдатских слез -- и мне
становится легче.


x x x



Молитва в сердцах этих простых русских людей всегда соединялась с
понятием о России. Точно Бог был не везде, но Бог был только в России. может
быть это было потому, что у Бога было хорошо, а хорошо было только в России.
В Венгрии, в одном поместье, где работали четыреста человек пленных, к
сестре, после осмотра ею помещений и обычной беседы и расспросов, подошло
несколько человек и один из них сказал:
-- Сестрица, мы построили часовню. Мы хотели бы, чтобы ты посмотрела
ее. Но не суди ее очень строго. Она очень маленькая. Мы хотели, чтобы она
была русской, совсем русской, и мы строили ее из русского леса, выросшего в
России. Мы собрали доски от тех ящиков, в которым нам посылали посылки из
России, и из них построили себе часовню. Мы отдавали последнее, что имели,
чтобы построить ее себе.
Было Крещение. Сухой, ясный, морозный день стоял над скованными полями.
Жалкий и трогательный вид имела крошечная постройка в пять шагов длины и три
шага ширины, одиноко стоявшая в поле. Бедна и незатейлива была ее
архитектура.
Но когда сестра вошла в нее, странное чувство овладело ею. Точно из
этого ящика дохнула светлым дыханием великая в страдании Россия. Точно и
правда русские доски принесли с собою русский говор, шепот русских лесов и
всплески и журчанье русских рек.
-- Когда нам бывает уж очень тяжело, -- сказал один из солдат, -- когда
за Россией душа соскучится, захотим мы, чтобы мы победили, чтобы хорошо было
Царю-Батюшке, пойдешь сюда и чувствуешь точно в Россию пошел. Вспомнишь
деревню свою, вспомнишь семью.
Солдаты и сестра сели подле часовни. Почему-то сестре вспомнились слова
Спасителя, сказанные Им по воскресении из мертвых: "Восхожу к Отцу Моему и
Отцу вашему, и к Богу Моему и к Богу вашему".
-- Не погибнут эти люди, не может погибнуть Россия, пока в ней есть
такие люди, -- думала сестра -- Если мы любим Бога и Отечество больше всего,
и Бог нас полюбит и станет нашим Отцом и нашим Богом, как есть Он Бог и Отец
Иисуса Христа.
Сестра, как умела, стала говорить об этом солдатам. Они молча слушали
ее. И, когда она кончила, они ей сказали:
( Сестрица, споем "Отче наш".
Спели три раза. Просто, бесхитростно, как поют молитву Господню солдаты
в ротах. Казалось, что это было не в Венгрии, а в России, не в плену, а на
свободе.
В стороне стоял венгерский офицер, наблюдавший за пленными в этом
поместье. Он тоже снял шапку и молился вместе с русскими солдатами.
Провожая сестру, он сказал ей:
-- Я венгерский офицер, раненный на фронте. Когда вы молились и плакали
с вашими солдатами, и я плакал. Когда теперь так много зла на земле, и эта
ужасная война и голод, я вдруг увидел, что есть небесная любовь. И это меня
тронуло, сестра. Не беспокойтесь о них. Я теперь всегда буду относиться к
ним сквозь то чудное чувство, что я пережил сейчас с вами, когда молился и
плакал.


x x x



В одном большом городе, в больнице, где администрация и сестра очень
хорошо и заботливо относились к пленным, сестра раздавала раненым образки.
Они вставали, кто мог, крестились и целовали образки. Один же, когда
она к нему подошла, сел.
-- Сестрица, -- сказал он, -- мне не надо вашего образка. Я не верю в
Бога и никого не люблю. В мире одно мученье людям, так уж какой тут Бог?
Надо одно, чтобы зло от войны прекратилось. И не надо мне ни образов, ни
Евангелия -- все зло и обман.
Сестра села к нему на койку и стала с ним говорить. Он был
образованный, из учителей. Слушал ее внимательно.
-- Спасибо вам, -- сказал он. -- Ну, дайте мне образок. Из немигающих
глаз показались слезы. Сестра дала ему образок, поднялась и ушла.
Прошло много времени. Сестра вернулась в Петербург. Однажды в числе
других писем, она получила открытку из Австрии. Писал тот солдат, которому
она дала образок.
-- Дорогая сестрица, откуда у вас было столько любви к нам, что когда
вы вошли в палату, я почувствовал своим ожесточенным, каменным сердцем, что
вы любите каждого из нас. Я благословляю вас, потому что вы -- сердце,
поющее Богу песнь хвалы. У меня теперь одна мечта -- вернуться на Родину и
защищать ее от врагов. Хотелось бы увидеть еще раз вас и мою мать.
Петр Николаевич КРАСНОВ