Долли_Дурманова (Читальный_зал) все записи автора -- Пожарники едут! Пожарники едут! -- кричит кучка ребятишек.
В первый раз в жизни я услыхал это слово в конце первого года
империалистической войны, когда население нашего дома, особенно надворных флигелей, увеличилось беженцами из Польши.
Меня, старого москвича и, главное, старого пожарного, резануло это слово. Москва, любовавшаяся своим знаменитым пожарным обозом -- сперва на красавцах лошадях, подобранных по мастям, а потом бесшумными автомобилями, сверкающими медными шлемами,-- гордостью говорила:
-- Пожарные! И вдруг:
-- Пожарники!
Что-то мелкое, убогое, обидное.
Передо мной встает какой-нибудь уездный городишко, где на весь город три дырявые пожарные бочки, полтора багра, ржавая машина с фонтанирующим рукавом на колесах, вязнущих по ступицу в невылазной грязи немощеных переулков, а сзади тащится за ним с десяток убогих инвалидов-пожарников.
В Москве с давних пор это слово было ходовым, но имело совсем другое значение: так назывались особого рода нищие, являвшиеся в Москву на зимний сезон вместе со своими господами, владельцами богатых поместий. Помещики приезжали в столицу проживать свои доходы с имений, а их крепостные -- добывать деньги, часть которых шла на оброк, в господские карманы.
Делалось это под видом сбора на "погорелые" места. Погорельцы, настоящие и фальшивые, приходили и приезжали в Москву семьями. Бабы с ребятишками ездили в санях собирать подаяние деньгами и барахлом, предъявляя удостоверения с гербовой печатью о том, что предъявители сего едут по сбору пожертвований в пользу сгоревшей деревни или села. Некоторые из них покупали особые сани, с обожженными концами оглоблей, уверяя, что они только сани и успели вырвать из огня.
"Горелые оглобли",-- острили москвичи, но все-таки подавали. Когда у ворот какого-нибудь дома в глухом переулке останавливались сани, ребятишки вбегали в дом и докладывали:
-- Мама, пожарники приехали!
Бывали, конечно, и настоящие пострадавшие от пожара люди, с подлинными свидетельствами от волости, а иногда и от уездной полиции, но таких в полицейских протоколах называли "погорелыциками", а фальшивых -- "пожарниками".
Вот откуда взялось это, обидное для старых пожарных, слово: "пожарники!"

В.А.Гиляровский "Москва и москвичи"

Долли_Дурманова (Читальный_зал) все записи автора
В истории русской литературы он остался и как поэт, и как автор рассказов, но настоящую известность принесла ему журналистская работа. Острый ум, общительность, чутье и особый артистизм письма сделали его самым читаемым репортером России. О нем говорили: «Он накануне знает всё, где что свершится».
Ровно полвека он прожил в Москве, став своего рода «городской достопримечательностью». Его адрес – Столешников переулок, дом 9 – был известен каждому. Город и его обитатели – стали главными героями его лучшей книги «Москва и москвичи».
8 декабря 1855 года родился Владимир Алексеевич Гиляровский.

читать дальше

Долли_Дурманова (Читальный_зал) все записи автора Здравствуй, русская махорка,
С милой родины привет,
При тебе сухая корка
Слаще меду и конфет!
Все забудешь понемножку
Перед счастием таким,
Как закуришь козью ножку
Да колечком пустишь дым.
Закурив, повеселели,
Скуки схлынула волна,
И слабеет дым шрапнели
Перед дымом тютюна.
Эх, махорочка родная
В русских выросла полях,
Из родимого ты края
К нам пришла врагу на страх.
В голенище сунув трубку,
Все и бодры и легки.
И казак несется в рубку,
И солдат идет в штыки.
Эй, Москва! Тряхни мошною,
На махорку не жалей,
С ней в окопах, ближе к бою,
Нам живется веселей!

Долли_Дурманова (Читальный_зал) все записи автора Много колоритных личностей , известных москвичам конца 19 и начала 20 века описал Владимир Гиляровский в знаменитом своем трактате "Москва и москвичи".
Но, пожалуй, самая колоритная персона - протодьякон Шеховцев. Он неоднократно появляется на страницах романа, и на открытии Елисеевского магазина, и на поминках, и, конечно, в бане.

Из отворенной двери валит пар. В мыльне стало жарко... Первым показался
с веником в руках Тарасов. А за ним двигалось некое косматое чудище с
косматыми волосами по плечам и ржало от восторга.
Даже Тарасов перед ним казался маленьким.
Оба красные, с выпученными глазами прут к душу, и чудище снова ржет и,
как слон, поворачивается под холодным дождем...
Сразу узнал его--мы десятки раз встречались на разных торжествах и,
между прочим, на бегах и скачках, где он нередко бывал, всегда во время
антрактов скрываясь где-нибудь в дальнем углу, ибо, как он говорил:
"Не подобает бывать духовной особе на конском ристалище, начальство
увидит, а я до коней любитель!"
Подходит к буфету. Наливает ему буфетчик чайный стакан водки, а то,
если другой буфетчик не знает да нальет, как всем, рюмку, он сейчас загудит:
-- Ты что это? А? Кому наливаешь? Этим воробья причащать, а не отцу
протодьякону пить.
Впрочем, все буфеты знали протодьякона Шеховцева, от возглашения
"многая лета" которого на купеческих свадьбах свечи гасли и под люстрами
хрустальные висюльки со звоном трепетали.