ц

й

НУ ВОТ И ЧТО?!
всё затихло?:(

Я не просто помогу, я буду лавным экзаменатором экспресс-группы))

— Григорий Владимирович, а я посмотрела те книги, которые вы советовали…

— А можно мы начнем репетировать на неделе?

— Хочу спросить, вчера смотрела программу, и там сюжет о Египте…
Начинается следующая пара, и только тогда студенты отпускают любимого лектора.

Чему не учат на журфаке

— Григорий Владимирович, нередки нарекания: выпускники журфака не умеют того и этого. А чему, на самом деле, не учат на журфаке?

— На факультете журналистики НЕ учат писать, НЕ учат быть журналистами. Факультет журналистики дает направление, толчок, подзатыльник, если хотите. Если ты не умеешь писать и не хочешь писать, то тебя не научат этому. Могут посмотреть твои тексты, указать на ошибки, но озарения не произойдет. Поэтому сюда нужно идти и учиться, только есть если какая-то предрасположенность к журналистике.

Журфак дает хорошее гуманитарное образование, широкое знание литературы, истории, других социальных дисциплин. А студент уже сам выбирает как себя вести. Значительная часть выпускников, кстати, журналистами не становится: они работают с иностранными языками, переводчики, редакторы… да каких только нет профессий: от членов правительства, до известных священников, известных бизнесменов и даже известных бандитов.

— И все же в СМИ журфаку достается…

— Конечно — выпускники всегда будут следить за тем, что происходит в Alma Mater и писать об этом! Если бы Президент приехал на факультет почвоведения, например, — об этом бы никто не узнал. А приехал на журфак — полстраны об этом говорило целую неделю. Вот представляете: убили Каддафи в тот день визита Президента на журфак – про него столько не говорили, сколько про визит Медведева.

— Вы учились на сломе эпох…

— Я закончил журфак в 1993 году: поступил в 1987-м, потом ушел в армию, потом вернулся, у меня еще герб СССР на дипломе. Был один семестр «Истории КПСС», а другой семестр политологии, один семестр научного атеизма, а другой семестр истории религий, и так далее. В результате я философию очень сложно воспринимаю: сначала мне преподавали истмат-диамат, а потом стали истории философии учить.

Иногда даже преподаватели приходили и говорили: «Моего предмета не существует». Однажды пришел преподаватель дисциплины «Анализ экономики советской промышленности» и сказал, что у нас никакой экономики нет. Был 1990-й год, социализм лежал в руинах, и мы обсуждали происходящие события с точки зрения экономических, политических проблем, а потом всем зачет поставили автоматом. И в это же время на политэкономии социализма блаженная старушка-коммунистка с жаром доказывала, что социализм не исчерпал свои резервы, что за ним будущее, а в Бельгии издали собрание сочинений Маркса.

Между строк советских газет

— Ведь и в журналистике произошел абсолютный перелом? От советской печати к современной…

— Я бы не стал такие крайние выводы делать.

Да, советский читатель в течение семидесяти лет имел только одну точку зрения в журналистике — из одного источника. Но при этом люди все понимали и жили в двух реальностях. Одна реальность — это то, что нужно было говорить на работе, в официальной обстановке, общаясь с детьми, чтобы те случайно не настучали в рассказах одноклассникам. А другое-то, что люди реально понимали и чувствовали.

— Отличались реальности?

— Конечно. В поздние брежневские годы за кухонное инакомыслие уже не сажали, но люди понимали, что на собрании нужно одним языком говорить, а дома можно над этим посмеяться, поглумиться, даже в кругу тех, кто сидел на собрании.

А реальность какая была? Даже в газете «Правда» между строк можно было прочесть очень много всего интересного.

— Например?

— Американские кремленологи по фотографии того, как члены политбюро выходят на демонстрацию: где стоят, в какой последовательности, — понимали, чьи позиции пошатнулись, чьи позиции поднялись, и так далее.

А когда рухнуло все — я очень хорошо помню это время — это были 1987–88 годы, когда в советских киосках появились западные газеты.

До этого у нас можно было купить любую коммунистическую газету мира — у меня была даже коллекция болгарских, польских, венгерских газет, газета английских коммунистов «Morning star» — это был образец, я о ней рассказываю студентам на занятиях. Это газета, тираж которой полностью оплачивался Советским Союзом, печатался на деньги КПСС, и Советский Союз покупал 80% этого тиража и распространял ее по всем киоскам. Я помню, что видел не только в Москве, но и в Норильске, в Петропавловске-Камчатском, – то есть там, где ни одного потенциального читателя, скорее всего, не было. В школах заставляли по этой газете готовиться к английскому. Видимо поэтому у нас в стране английский никто не знал и не любил при советской власти.

А в школе, где я учился, была газета «Moscow News», которая отличалась тогда темами и проблематикой. Нас многие презирали за то, что мы не по коммунистической газете английский учили.

Реального альтернативного взгляда у советского читателя за семьдесят лет не было. Я не беру в расчет радио «Голос Америки» или радио «Свобода», которые глушились. На рубеже 1988 года западные СМИ стали официально продаваться в советских киосках. «The Times» стоила рубль. «Правда» — 5 копеек, «Комсомольская правда» — 4 копейки, «Пионерская правда» — 1 копейку.

Мы с однокурсниками впятером скидывались, и шли после занятий в гостиницу «Россия», где в киоске продавалась газета «The Times». По кругу читали. Это было ощущение ни с чем несравнимое — ты получал альтернативную информацию. Год назад за это могли из комсомола исключить — а теперь совершенно легально появилась возможность читать западную прессу.

Только родились «Коммерсант», «Независимая газета», а «Комсомольская правда», «Известия» стали совершенно другими газетами. Перестали глушить западные радиостанции. Выходила необыкновенно интересная газета «Гласность», которая публиковала документы из истории сталинского периода — было потрясающе интересно.

Как солдат Пруцков понял, что журналистика – это власть

— Началась ваша работа журналиста в армии, правильно!

— Да, я ушел в армию после первого курса университета (тогда отсрочек не было), и меня в армии очень потянуло к журналистике. Однажды я встретил майора из редакции окружной газеты «На страже Родины» и сказал о своем желании: он прямо за меня ухватился руками, потому что оказалось, что у него была разнарядка, что какой-то процент текстов должны писать солдаты. Приходилось им писать самим и подписывались выдуманными фамилиями солдат.

Я стал писать два-три раза в месяц. Это мне хорошо было и с материальной точки зрения (я получал 7 рублей как солдат, затем как сержант — 12, а тут гонорар был 20–25 рублей), я всегда был при деньгах. Я всегда покупал торт сослуживцам, чтобы все было в порядке, а меня побаивались: вдруг напишу про них что-нибудь!

Именно в армии я понял, что журналист — это власть. Хотя я был солдат, бесправный человек, а главный редактор — полковник. Но военного журналиста в погонах не боятся, потому что он ничего ненужного не напишет — не пропустят.

— А как вы поняли, что журналистика это власть?

— Однажды мне как-то нужно было пойти в увольнение. В субботу пошел к командиру взвода:

— Товарищ старший прапорщик, разрешите пойти в увольнение.

— Прутцков, да ты что? Хватит ходить в увольнения, ты больше всех ходил — теперь тебе наряд на туалет. Марш готовиться.

Я так расстроился, сижу, готовлюсь к наряду на туалет и думаю — все, все выходные драить очко. Я не боялся труда, я просто рассчитывал на другое. И думал: как же мне в увольнение пойти, что же делать? Его же не отменишь. И тут я понял. Через полчаса подхожу и говорю:

— Товарищ старший прапорщик, к наряду готов.

— Молодец, Прутцков. Ремень начистил?

— Так точно!

— Сапоги?

— Так точно! Товарищ старший прапорщик, вы тоже заступаете в наряд, и я хочу у вас во время наряда взять интервью. Газета «На страже Родины» поручила написать такую статью: «Как перестройка в армии отражается на прапорщиках?» И я решил сделать вас героем своего материала.

Задания у меня такого не было, конечно, я сам темы предлагал и их публиковали: им все было важно, что исходит от солдата. И я вполне мог это написать. Командир взвода так испугался, сказал, чтобы я ни в коем случае ничего не писал.

— Я человек маленький, что-нибудь не так скажу — меня потом сживет со света комбат — ни в коем случае. Слушай, Прутцков, ты вообще много работаешь, много пишешь. Сходи-ка ты в увольнение, зачем тебе этот наряд? Вот тебе увольняшка, я тебе еще чистую дам — ты сам себе напиши, когда тебе нужно будет пойти. Зачем тебе эта статья? Не пиши про меня.

Тут я понял, что журналистика — это власть.

Второй похожий случай меня в этом понимании укрепил. После армии я проходил практику в военной прессе — мне там очень понравилось. Там человек в погонах не представляет опасности, а штатский человек – это очень страшный человек, можно было какие-то темы поднимать, которые человек в погонах в силу субординации поднимать не мог. Я работал в Мурманске, в региональной газете рыбаков «Рыбный Мурман», и одновременно там писал для газеты «На страже Родины», как внештатный корреспондент.

Один знакомый служил в мурманской тундре — до него было два часа на электричке и потом еще два часа пешком идти. Я решил в воскресенье его навестить, купил ему гостинцев, шел, вышел в семь часов утра, часам к двенадцати был на месте, и вот на КПП говорю:

— Мне такого то, пожалуйста, позовите.

— Он в карауле.

— А когда освободится?

— Завтра утром.

— Я из Мурманска приехал….

— Никак.

— Позвоните дежурному по части, скажите, что из Мурманска приехал навестить.

Солдат звонит дежурному по части, слышу мат в трубке, смысл которого в том, чтобы я обратно уехал в Мурманск и приехал, когда он будет вне караула. Я, конечно, могу оставить ему сумку с едой, но я полдня на это потерял и еще полдня потеряю. Тогда я говорю этому парню:

— Скажи, а у вас были в части случаи, связанные с нарушением воинской дисциплины?

— Да, говорит, на прошлой неделе трех солдат в дисбат отправили за пьянку, за воровство…

— Прекрасно!

Достаю удостоверение корреспондента, показываю.

— Скажи, что приехал из Ленинграда корреспондент и будет писать про то безобразие, которое у вас в части произошло.

Через пять минут дежурный по части, который высказывался крепкими словами, стоял передо мной по стойке смирно и делал рапорт. Я решил свою роль играть до конца. Он мне стал показывать, как у них там хорошо в части. Я говорю: «А где у вас командир части?» Он отвечает: «Вы знаете, выходной, он на рыбалку поехал. Но сейчас вызовем его, раз журналист приехал про нас писать». Через час уже командир части стоял передо мной — все командование было поднято по тревоге. Все меня ублажали, всё показывали. Потом меня командир части отозвал в стороночку, приобнял и говорит:

— Вы уж там не зубоскальте особенно в Ленинграде, всякое ведь бывает. Может у вас просьбы какие-то есть?

— Есть вот задание еще — навестить одного бойца. А он в карауле.

Через пять минут этот парень стоял снятый с караула, командир части в свое кабинете нам чай подавал, и парень вообще не мог понять, что там происходит. Его тут же через неделю повысили, он стал шофером командира части, раз в два дня в Мурманск ездить — доброупотребил своим положением в личных целях.

Редакция в подвале

— Три года вы посвятили религиозной журналистике…

— Она началась с «Татьяниного дня». Это был мой первый осознанный опыт, хотя я до этого уже работал на факультете церковной журналистики в Российском православном университете.

В «Татьянин день» я пришел при первом редакторе Владиславе Томачинском, потом был при Алексее Сагане, а потом, на каком-то этапе, отец Максим Козлов меня назначил кризисным редактором.

«Татьянин день» печатался раньше в типографии Троице-Сергиевой Лавры, а потом Лавра отказалась нас бесплатно печатать. Каждый номер был как последний, мы собирали средства как по крупицам, были какие-то разовые спонсоры, иногда просто с неба деньги падали. Я был почти три года главным редактором, и при мне у нас менялось три редакции.

— Что такое редакционные будни «Татьянина дня» начала 2000-х?

— Редакция у нас располагалась в подвале. На входе нужно было два раза очень низко наклонить голову, те, кто не знал, очень сильно расшибали голову. Мы это воспринимали как необходимость поклониться… вот входишь в храм — перекрестишься, входишь в редакцию — кланяешься.

В подвале не было окон. Мы шутили, что окна редакции выходят на Кремль: если бы они точно были, то они бы выходили на Кремль. Прямо под редакцией шло метро, мы вздрагивали от каждого проходившего поезда. А рядом сделали сливной колодец из баптистерия, и очень часто было слышно, как вода сливается, так «Шшш…», таинственно, открываешь там дверь, а там озеро из святой воды.

Купаться, конечно, там никто не дерзал, но… место было очень необычное. «Из глубины воззвах к Тебе», так я называл про себя помещение редакции.

— Для кого вы делали «Татьянин день»?

— У нас все время был поиск идентичности — для кого мы пишем? Для студента — хорошо. Для какого? Для воцерковленного, для невоцерковленного? Кто наша публика?

У меня была идея воцерковлять студентов через «Татьянин день» — хотя бы сотрудников редакции. Я отлавливал человека на журфаке, вовлекал в работу «Татьяниного дня», стремясь, чтобы он не просто опубликовался, но и воцерковился.

— И ведь с женой вы познакомились в «Татьянином дне»…

— Мы познакомились на факультете, она была заочницей и она никогда не была моей студенткой. Аксана приехала учиться из Белоруссии, стала ходить в Татьянинский храм и помогать мне в приемной комиссии, в редакции — какая-то бригада единомышленников собиралась. Я специально с ней не знакомился, но на каком-то этапе отметил, что она там помогает, здесь помогает — как-то органично вошла в мою жизнь, все время была рядом со мной. Потом она заместителем редактора стала – самым толковым из заместителей (а за три года у меня по разным причинам сменилось четыре зама). Она занималась и макетом, и отбором, мы и гонорары платили.

Православный журналист – за зарплату или во Славу Божию?

— А в целом был кадровый кризис — это обычная история для православной журналистики…

— Или ты профессионал или православный человек…

Тогда считалось модным, что православным надо мало платить, это считалось обязательным, непременным условием.

Позвонил мне настоятель одного храма, просил найти редактора газеты. Я спрашиваю, какие расценки. «Если во Славу Божью не согласится, то поговорим там, заплатим что-нибудь, посмотрим». А когда я нашел редактора и тот спросил о зарплате — «Что это такое, как вам не стыдно, о чем вы говорите».

Отец Владимир Вигилянский на это мне сказал, что православным наоборот даже надо больше платить за то, что они православные.

Мы в редакции старались платить гонорары, хотя у нас все общем-то на пожертвованиях было. У нас были гонорары на уровне «Аргументов и Фактов». Естественно, мы не всем платили. Мы собрали хороших авторов, которые действительно украсили редакцию, статьи которых было интересно читать не только студентам, материалов которых ждали. Вот нам это, несомненно, удалось.

«Татьянин день»: успехи и ошибки

— А был интерес у студентов к работе?

- Однажды мы организовывали в первом гуманитарном корпусе МГУ встречу с читателями — пришло восемь человек, хотя мы анонсировали, как могли.

Для меня это был важный момент, который означал, что мы не так делаем. Зовем людей, а приходит восемь человек — значит…

— Ваш самый памятный материал?

- У меня была история с собственным материалом в рубрике «Пути-дороги». Один мой студент позвал меня в свой родной город – Саров. А Саров и сейчас закрытый город, а в то время еще театр был в храме Серафима Саровского, и никому в голову прийти не могло, что храм когда-нибудь восстановят и откроют.

Надо была брать билет до ближайшей легальной станции, потом входит проводник спрашивает: «Вы до города?», надо было отвечать: «До города».

Мало машин. Ни одного бомжа. Есть, говорят, у нас один нищий, это достопримечательность. Практически не закрывают двери, когда выходят к соседям.

— Когда у издания есть и главный редактор и руководитель — священник — неминуемы разногласия.

— Отец Максим всегда был «духовной цензурой». Его цензура была очень полезна, хотя порой она казалась нам обременительной.

Помню, однажды отец Максим попросил, чтобы мы какую-нибудь проповедь вставили в номер к Татьянину дню. Мы стали смотреть, какие проповеди есть, нашли проповедь петербургского священника, очень легшую нам на сердце. И мы ее сверстали уже, дали отцу Максиму, и он вдруг такой приходит к нам и говорит: «Да, что вы, как вы так можете?..» Оказалось, автор этой проповеди – раскольник из раскольников, а мы как-то даже на фамилию не посмотрели: мол, проповедь и проповедь!

В другой раз мы написали материал про его духовного отца к годовщине смерти. И вдруг отец Максим приходит к нам: «Что вы написали?..» И смотрим, свёрстано: «Отец Александр был не только пастор…»

Как писать о Церкви?

— Если говорить о религиозной журналистике в целом — кого считаете самым важным автором?

— Среди светских журналистов — это, пожалуй, Максим Соколов. Он описывает снаружи, он не связан корпоративной этикой православного журналиста, что про батюшку нельзя плохо писать, про это нельзя ни в коем случае плохо писать, а про это можно только хорошо писать. И в то же время чувствуется его интерес, да и сам внешне он авторитетный.

Еще из светских журналистов мне интересен Дмитрий Быков. Вы помните его статью, которая наделала много шума. Его в чем только ни обвиняли… В этой статье есть два жестких момента, с которыми я не согласен. Критика Патриарха Кирилла, как слабого руководителя Церкви, и указание на то, что Церковь крайне консервативна и не способна к переменам. А все остальное — да, очень жестко написано, но ведь это, по большому счёту, правда, если говорить, положа руку на сердце. Все не хотят или боятся в этом признаваться.

Мнение Быкова особенно интересно потому, что это человек, смотрящий на Церковь не изнутри, а снаружи. Ему во многом виднее недостатки. Может, статья написана не очень корректно, достаточно жестко, но в целом, как к нему ни относись, он проблемы ставит четко. Может, не так доброжелательно, как кому-то хотелось бы, но ставит.

— А может православный человек работать в желтой журналистике?

— Я скажу, что если идти в подобную прессу, надо очень глубокую веру иметь. Чтобы тебя не могло смутить оскудение любви, о котором мы говорили. То есть человек будет знать, что есть Христос, что есть фундамент, тот камень, на котором все это стоит, и все эти мелочи — это несерьезно по сравнению с тем, ради чего мы живем и к чему мы стремимся. Если у человека есть такое понимание — ради Бога, если он еще сомневается — лучше не ходить.

— На ваш взгляд, может ли православное издание критиковать те несовершенства в церковной жизни, которые его авторы подмечают?

— Священник наделен благодатью священства, поэтому мы не критикуем его как священника. Мы критикуем какие-то его качества, которые нас смущают. Здесь надо думать еще и о том, для кого мы пишем. Если это наша внутриправославная журналистика, которую вряд ли прочтет человек нецерковный, то надо писать, безусловно. Если же это издание нецерковное, то, пожалуй, писать не стоит, чтобы не смущать людей малоцерковных.

— И все же у людей внешних обычно больше вопросов к Церкви…

— Тогда я бы провел мониторинг аудитории, дал бы слово людям, попросил рассказать, что их, малоцерковных людей, волнует в православии, и устроил бы открытый диалог, круглый стол, ответы на вопросы и т. д. Взял бы таких священников, которые могут говорить, которые не клеймят позором направо и налево, — хороших собеседников, полемистов.

Православные интриги

— В чем вы видите главную сложность в православной журналистике?

— Не в финансах и не в возможностях. В оскудение любви православных журналистов. Я с этим столкнулся, еще будучи редактором. Конечно, в любом коллективе есть зависть, ревность, но в православном коллективе почему-то это очень остро всегда проявляется: чаще, ярче, жестче, злее. Взаимоотношения духовника с редакцией часто протекает не в духе братской любви, а в духе хозяина и подчиненного, наемника.

— Раба.

— Да, именно. А казалось бы, православные должны наоборот себя вести — любить. А как это смущает тех людей, которые пришли со стороны посмотреть… Я знаю нескольких людей, у которых крыша от этого съехала.

— А что с ними случилось?

— Они очень хотели работать в православном издании. После этого они ушли очень далеко от православия. Я сейчас с ними общаюсь, но там просто совершенно делать нечего сейчас, бесполезно миссионерствовать.

Поэтому наша общая задача — всех православных журналистов, — как преподобный Серафим Саровский говорил: «Стяжи дух мирен, и тысячи спасутся вокруг тебя». Начинать — каждому с себя, других путей нет.

Новые информационные войны

— Григорий Владимирович, а в чем причина такого расхождения не в пользу православных?

— У нас произошел очень большой разрыв в традициях. И когда все началось, по сути, с нуля в начале 1990-х годов, то никто не знал, что делать, каждый понимал в меру своих представлений, интеллектуального уровня и так далее. Денег можно было найти, люди, которые осуществляли проекты, говорили, что это все вполне реально. Здесь причина неуспеха, опять же, крылась в отсутствии любви и уважения друг к другу. Поэтому мне кажется, что, если будут уважение и любовь, то появятся и очевидные успехи.

Интересно, что тот же «МК», который в 1990-е годы был просто образцом антиправославной журналистики, сейчас достаточно лоялен к Церкви. Хотя критические статьи появляются и там — Белковский не так давно жестко критиковал Патриарха и старца Илию. Но чего хотеть? Это авторская колонка Белковского, и понятно, что это позиционируется как его собственное мнение. А редакционный материал, который я читал, вполне лоялен, хотя и не до такой степени, конечно, как в газете «Труд», например.

Но по сравнению с тем, что было в девяностые годы, когда они епископа Тихона обвинили в том, что он «крышует» бандитов, и Патриарх Алексий даже в суд ему благословил обращаться, — прогресс налицо.

— Как вы считаете, есть ли информационная война против Церкви?

— Ещё несколько месяцев назад мне казалось, что время таких войн прошло. Или, если они начинались, то локальные, возникая по каким-то конкретным поводам и утихая, когда повод проходил.

Из событий прошлого года — Пояс Богородицы. Ведь его называли чуть ли не веревкой, что вы, мол, «идете и поклоняетесь веревке, язычники». Тут тоже можно много говорить, можно соглашаться, не соглашаться, но необходимо признать, что публиковались откровенно неуважительные материалы. И это тоже, по сути, информационная война. Но Пояс увезли – и она вскоре затихла.

Теперь же информационная война против Церкви вспыхнула с новой силой: сначала из-за так называемого «панк-молебна» в храме Христа Спасителя, теперь – в связи с квартирой Патриарха.

Что тут можно сказать? Мы, к сожалению, забываем о важном: все эти скандалы не должны заслонять для христианина главного – Христа. Для нашей веры не должно быть важным: хулиганок, пришедших в чужой монастырь со своим уставом, отпустят и выплатят им компенсацию за моральный вред, или осудят на семь лет колонии строгого режима. Если бы даже выяснилось, что Патриарх не прав, для моей веры это не имело бы никакого значения.

А мы поддаёмся на эти уловки лукавого: вместо того, чтобы вечером уделить внимание родным, детям, помолиться, наконец, мы до глубокой ночи ругаемся друг с другом в социальных сетях, пишем злобные комментарии, выискиваем в своих рядах тайных врагов. И что думают о нас люди, далёкие от Церкви, увидев это? Вот, мол, какие неприятные люди эти православные. Так что в первую очередь, нам надо не метать стрелы в противников, а взыскательно посмотреть на самих себя.

Другое дело, что (и это тоже расхожее мнение) у нас власти, на мой взгляд, очень сильно поддерживают православие, и это выражается в том, что премьер с президентом при каждом удобном случае бывают в храмах, СМИ активно показывают, как они причащаются, молятся, награждают священников, епископов.

Атеистическая динамика

— Не писать о церковно-государственных отношениях?

- Нет ничего плохого, что власть общается с представителями Церкви, но акцентировать внимание на этих моментах не стоит. Когда такой диалог слишком широко афишируется, это вызывает у людей, далеких от церковной жизни, отрицательную реакцию.

Я сужу по студентам. Допустим, лет 10–15 назад, в девяностые годы, практически не было студентов-атеистов, может, на курс по 1–2 человека. Сейчас таких больше. Но ещё больше тех, кто в Бога верит, а Церкви – не доверяет.

— Интересно, в чем причина такой атеистической динамики…

— Через разговоры с ними я знаю, что подавляющее большинство в детстве перекармливали православием. Их заставляли ходить в воскресную школу, выстаивать всю литургию и так далее. И когда они уже вошли в лета, они, естественно, послали всех своих родственников куда подальше.

Эти молодые люди жестко критикуют Церковь и, как правило, не абстрактно — «попы ездят на мерседесах», а конкретно показывая проблемы, которые действительно существуют.

Мне стало интересно, откуда это знание. А у них знания изнутри были, вовсе не из СМИ почерпнутые, а из самой церковной жизни. Это тоже проблема нашего времени, когда людей перекармливают. Выросло уже целое поколение, для которого Церковь — это не какое-то откровение, а некий общественный институт.

Я не хочу никого осуждать — мол, их родители виноваты, но все-таки их ошибки происходили не от злой воли, а от отсутствия опыта. Вроде всегда считалось, что надо взрослым с детьми ходить в Церковь, а поскольку взрослые сами впервые пришли, они не знали, как вернуть разорванную не ими традицию в нормальное русло.

Однажды я случайно зашел на странички «Вконтакте» учеников одной известной православной гимназии. Это были люди, которые молились перед уроками, получали благословение, но, судя по их записям в «Вконтакте», вели такой неблагочестивый образ жизни, что это никак не ассоциировалось с их конфессиональной принадлежностью.

— А что в этой ситуации можно изменить, как показать, что Церковь и государство достаточно дистанцированы друг от друга?

- Было бы хорошо, если бы к власти пришел президент, который дистанцировался бы от православия, а и от любой другой религии. Мне кажется, Церковь сразу станет выглядеть более авторитетно. Церковь не как Тело Христово, а как административный институт.

Все бы увидели, что она с чем-то не соглашается гораздо жестче, чем она сейчас это делает. Ведь за нашу эпоху, по-моему, всего два или три раза было, когда Патриарх Алексий выступил против монетизации льгот в 2005 году, и, по-моему, был один подобный случай с Патриархом Кириллом. Собственно, по большому счету, и всё. А если бы Церковь активно выступала оппонентом власти в вопросах защиты людей, и критики было бы гораздо меньше.

— Возвращаясь к росту атеизма среди молодежи, как вы смотрите на православное образование в целом? Нужно оно?

- Я не против православного образования, но я за то, чтобы оно не только снаружи было, но и внутрь человека шло. А внутрь оно у нас очень плохо входит.

Я несколько лет руководил факультетом журналистики в Российском православном университете. Сначала поступали действительно увлеченные и искренние люди, а потом уже пошли все-все, кто балл недобрал в более престижных вузах. Помню, говорю им накануне Успения:

— Приходите завтра вечером в храм.

— А что, там субботник будет какой-то? А что, действительно какой-то праздник? Какой?

— Успения.

— А чьего Успения?

И ведь эти ребята тоже читали молитвы до занятия, после занятия, внешне соблюдали посты, слушали лекции по богословским дисциплинам, причём у хороших преподавателей, и т. д.

Какая польза душе от такого конфессионального образования? Сумма знаний, да, но душе гораздо больше повредишь, чем приобретешь пользы, мне кажется.

То же самое — воскресная школа, ведь надо человека увлечь, не просто дать сумму знаний, что сейчас делается, а сделать так, чтобы он горел изнутри. Таких надо преподавателей найти — чтобы сумели зажечь.

У меня нет рецепта, я просто ставлю проблему. Дети очень остро чувствуют фальшь. Если мы, взрослые, кому-то соврем, то мы забудем об этом через две минуты, наш собеседник забудет, а дети — запомнят. И скопируют нашу модель поведения — людей, которые требуют от них одно, а ведут себя по-другому.

Это, опять же, опыт моих студентов. У меня есть их записанные рассказы, из которых можно составить целую книгу. Это неутешительно.

Но у меня, опять же, нет рецепта, как изменить положение. Я вижу, как развитие православного образования, катехизация идут огромными шагами, но нет ли здесь мины замедленного действия, которая ухнет, как в 1917 году? Меня это очень беспокоит.

Где вход в храм?

— Если посмотреть шире — что происходит с миссией в Университете, на ваш взгляд. Она есть?

— Для меня этот вопрос открыт. Вот сейчас Патриарх Кирилл призывает к миссионерству, но насколько университетская газета стала тогда у нас миссионерским проектом, не знаю.

Разве что проектом в рамках журфака: приходили помочь — где сейчас книжная лавка в Татьянинском храме — был склад бревен. Эти бревна студенты факультета журналистики таскали на помойку. Где сейчас охранники — там располагался склад старых роялей. Рояли тоже грузили. Окна мыли в храме тоже добровольцы-студенты. «Татьянин день» их объединял, и люди шли с удовольствием. У нас так даже несколько супружеских пар сложилось.

Но у нас миссия не идет как-то в университете. Сколько в Татьянинском храме замечательных миссионерских проектов! И кормление бомжей, и сирот, и поездки в разные отдалённые уголки страны, детские дома, дома престарелых. Но это только в рамках прихода. В рамках университета у нас же практически нет своих проектов.

Несколько месяцев назад на журфак приходил Иван Охлобыстин. А если бы не в аудиторию, а в притвор Татьянинского храма его пригласили выступить? Может быть, пять из нескольких сотен студентов, осталось бы в храме, — это очень большая цифра. А после проповеди Павла в Афинах сколько человек осталось?

Спрашиваю студентов журфака — из ста девяносто не знают, где вход в Татьянинский храм. Понимаете, они все думают, что в углу, там, где служебный вход, а то, что он с Большой Никитской, — подавляющему большинству неведомо.

А уж если спросить, в курсе ли они, что там бомжам помогают, заключенным, детям больным — про это, к сожалению, вообще никто не знает. А ведь у нас в университете много людей – и студентов, и преподавателей, которые готовы заниматься добрыми делами, но просто не соединяют их в сознании с православием. А мы бы соединили — через помощь больным детям, старикам в инвалидных домах и т. д. Этим очень многие хотят заниматься.

Важно, чтобы это не было православным междусобойчиком, а чтобы люди, с кем я работаю, были объединены общей идеей. Пускай даже будут пить пиво, пускай они будут курить, музыку слушать, которая нам не нравится. Но процесс перемены ума — долгий, и это нормально.

Так не бывает, как на первой и последней полосах «Фомы» — чтобы все идеально. Ведь главная задача миссионера в чем? Не говорить «идите, молитесь в церкви, причащайтесь, а то вас в ад бесы вилами затащат», а своей жизнью показать Христа и радость христианской жизни, своим примером.

Объяснить и показать

— Каковы главные достижения православной журналистики последних лет?

- Главное достижение — это сетевая журналистика, это сайты. Вся журналистика бумажная, которая была до появления сетевой журналистики, все-таки не вошла в массы. Она была, скорее, «для своих» и не перешла границы узкого круга. И главная проблема — как раз то, что не появилось такой общей российской центральной православной газеты или еженедельного журнала, которые бы реально могли эту нишу закрыть.

Но есть и другой момент. Ведь в чем главная цель православной журналистики? Она миссионерская. Вы посмотрите, какие вопросы пишут на сайты. 9/10 — это просто полный ужас. Но люди, которые эти вопросы задают, — читатели сайта. Ты не куда-то идешь в дацан, в синагогу или просто в метро в час пик, это реальные люди, которые интересуются материалами твоего портала. И при этом — реально языческое отношение ко всему, те же крещенские купания, ведь этого же нигде нет, ни в одной Православной Церкви в мире, да и в дореволюционной России это не практиковалось, это все наше ноу-хау.

— В чем ваша главная задача как преподавателя?

— Мне всегда в оценке любого события важно слышать мнение с разных сторон. Например, как то же самое происходит в других странах или в нашей стране, но раньше, в прежней исторической эпохе. Поскольку у меня курс зарубежной журналистики, то, когда я даю ту или иную тему, я всегда стараюсь ее экстраполировать на современную ситуацию. Насколько это актуально сегодня, как сегодня в такой ситуации поступили бы мы.

То есть я не хочу, чтобы это было так: достаю артефакт, показываю, а потом убираю на полку. Надо, чтобы это было нечто живое, чем можно пользоваться, с чего можно взять пример. Можно взять пример с греческих ораторов, с проповедников христианских, с публицистов XVII века. Это что касается самого предмета.

Студенту надо дать взгляд на мир. Не научить пользоваться какими-то техническими приборами — это как раз на практике происходит очень быстро, а именно дать базовое образование, чтобы привить умение смотреть на события и анализировать их. Хорошо то гуманитарное образование, которое поможет человеку ориентироваться в мире и профессии.

Самое главное — дать не сумму знаний, правил, законов, а именно направление в жизни. Высший пилотаж преподавательского искусства — это давать не только конкретную информацию, но и взгляд на жизнь, направление людям в жизни показывать. Вот это высшее мастерство.

— А кто из ваших учителей произвел на вас самое сильное впечатление?

— Трудно сразу сказать. Наверное, Елизавета Петровна Кучборская — гениальный лектор. Она читала историю зарубежной литературы так, что студенты плакали. Она полностью перевоплощалась, хотя ей было под восемьдесят, читала тихим голосом, но у нее такая стояла тишина, и был полный аншлаг, сидели люди с других курсов и факультетов. Она учила жизни. Очень стыдно было чего-то не знать – хоть все экзамены завалить, но перед ней в грязь лицом не ударить.

Как-то она спрашивает: «А кто основал музей изобразительных искусств на Волхонке?». Вроде бы это формально не относится к теме, но культурному человеку немыслимо не знать, кто основал музей искусств на Волхонке. Люди сидят и смотрят друг на друга — «Как, вы не знаете? Правда, не знаете? Мне с вами неинтересно». Повернулась и ушла. И люди прибежали на кафедру:

— Елизавета Петровна!

— Я же сказала, что мне с вами неинтересно, я у вас не буду вести занятия.

Пошли к инспектору: «От вас Елизавета Петровна отказалась, мы вам дадим другого преподавателя».

Навсегда запомню, когда кто-то на лекции решил спросить Дитмара Эльяшевича Розенталя: «А можно вот это написать?» Он ответил: «Можете говорить пОртфель, шОфер, стОляр — говорите, я вам разрешаю». И все сидят в ужасе — великий Розенталь, автор всех грамматик, и вдруг публично разрешает так говорить. А после паузы: «Но это будет свидетельствовать о вашем определенном социальном и интеллектуальном уровне. Говорите, но все будет сразу ясно». На таких примерах люди учились.

Профессор Владислав Антонович Ковалев на каждой лекции по русской литературе находил какой-то удивительный образ… Помните высказывание Достоевского: «Если между истиной и Христом надо будет выбирать — я выбираю Христа». Вдруг он говорит: «Возможно, вы это не ощутили, и вы, возможно, забудете. Сейчас я сделаю так, что вы это запомните на всю жизнь. Я прошу выйти из рядов трех человек — двух юношей и одну девушку. Вы, юноша, будете Христос, вы — Достоевский, а вы — истина. Юноша-Достоевский, встаньте между ними. Возьмитесь за руки. Вот Достоевский держит за руку Христа и Истину. А теперь Достоевский говорит, что если ему нужно выбирать между Истиной и Христом — я выбираю Христа. Девушка — отойдите от юноши-Достоевского. Вот они вместе. А теперь то же самое, без моей подсказки». Когда они это изобразили — весь курс запомнил, и помнят до сих пор, я проверял на встрече однокурсников.

Как-то Ковалев пришел на лекцию и лег на кафедру. И лежит. Он старенький был, все испугались: может, ему плохо сделалось. Лежит. Мало ли что случилось. И когда уже собрались идти в учебную часть, он встал, подошел к микрофону и говорит: «Так Илья Ильич Обломов проводил всю свою жизнь».

Самое главное — когда можно выйти за рамки классических занятий, посмотреть на свой предмет сверху, показать направление в жизни и увлечь студента таким подходом. Не формальной зубрежкой, а творчеством.

Анна Данилова

Тогда начинаем! Долой робость и безграмотность!

Что ж, я всегда готова, думаю, остальные тоже!

Старая гвардия все слышит и видит.

А старая гвардия такая взрослая стала! С таки-и-им собственным мнением! Одного боюсь, только бы Пухова в преподаватели не подалась! Я ее уже боюсь, а представьте, что она с детьми сделает...

Ура-ура! Надо попроситься у Вороновой сделать объяву на лекции. Возьмитесь! Нам много не надо. Человек 20. Из них останутся 10. Сводим в ГД и СФ. В редакцию газеты, на ТВ... Дадим установочную лекцию, после чего подвергнем учебной экзаменационной экзекуции...и все, наши на экзаменах опять самые лучшие! А это приятно!

Ок.

Поможет)

ну а разве может быть иначе?!)))))

Старая гвардия поможет!

О реформировании, модернизации сегодня говорят все. Но вот что понимать под реформированием? Реформа это, конечно, изменение. Если ничего не меняется, то реформы никакой нет. А если меняется? Можем ли мы любые изменения назвать реформой? Конечно, нет! Вчера шел дождь, а сегодня идет снег – изменение налицо, но это явно не реформа. Реформой можно назвать только такие изменения, которые происходят в результате наших действий. И опять-таки, не всяких действий, очень важен предмет, на который действия людей направлены. Если пристроить к дому флигель, будет ли это реформа? Никто так не скажет, скажут - реконструкция. Реформой принято называть изменения в общественной сфере. И опять не всякие, а только целенаправленные и положительные. Если обязательно положительные, то по чьей оценке? Если по оценке самих реформаторов, результат перестройки вполне положителен. Тут нам не обойтись без социал-демократического принципа «большинства», только оценка большинства может сказать нам, во что вылились изменения – в реформу или в геноцид.
И, наконец, самое главное – целенаправленность. Реформа предполагает, должна предполагать известный и заранее объявленный результат и средства, при помощи которых этот результат предполагается достигать. Если не объявлены заранее либо цели, либо средства - это не реформа, а что-то другое. Вот у нас само собой сложилось определение:
Реформа это целенаправленные изменения в общественной жизни, осуществляемые по плану с целью достижения заранее объявленного результата и оцениваемые как положительные большинством тех, кого эти изменения касаются.
А теперь давайте вместе задумаемся, много ли реформ было в нашей стране? А ведь изменения в общественной жизни даже за последние сто лет происходили гигантские и не один раз. Вот только на каждом историческом отрезке большинство тех, кого те или иные изменения непосредственно касались, оценивали такие изменения отрицательно. Но почему? Может потому, что такие псевдореформы «происходили» сами? Происходили в результате взаимодействия множества более или менее случайных факторов, а не в результате целенаправленных действий общества, достигшего согласия по целям и плану их достижения.
Я, кандидат в президенты, предлагаю обществу такую общую цель – социал-демократическое устройство жизни.
Пусть эта цель окажется не окончательной, пусть после ее достижения мы увидим впереди цель еще более прекрасную и переключимся на достижение этой еще более прекрасной цели, но для этого нужно сначала пройти вперед к цели под названием «Социал-демократия».
Да, я открыто заявляю, что я Социал-демократ и на посту президента буду проводить соответствующую политику. Тем, кому такая цель не по душе, придется голосовать за другого кандидата. Но не торопитесь с выбором, давайте я сначала расскажу вам, почему я считаю, что Социал-демократия – лучшая идеология. Возможно, вы со мною согласитесь.
Социал-демократия находится в одном ряду с либерализмом (ЕР, ПД) и этатизмом-коммунизмом (КПРФ). Обе эти идеологии – проявления крайнего, проявление ярко выраженного главенства кого-то. Для либерализма – это главенство отдельной личности, для этатизма – это главенство государства. При либерализме все подчинено отдельной личности, при коммунизме – государству. Крайнее, экстремальное проявление чего-либо – это экстремизм. Следовательно, эти идеологии – экстремистские идеологии.
Социал-демократия – идеология уравновешивающая. Каждый шаг в сторону от оголтелого эгоизма – это шаг в сторону Социал-демократии. Каждый шаг в сторону от государства–ГУЛАГа – это шаг в сторону Социал-демократии. Все те, кто не приемлет ни эгоизм, ни ГУЛАГ, они все в душе социал-демократы. Понять эту простую мысль в состоянии каждый человек. Социал-демократия ровно посередине между либерализмом и коммунизмом, а ведь положение в центре – самое устойчивое положение.
Все люди разные. Одни очень сильные (очень богатые, очень хитрые, очень подлые и т.п.), которых мало. Другие не очень сильные (не очень богатые, не очень хитрые, не очень подлые и т.п.), которых много. Тысячелетняя история человечества показывает, что правила (законы) для многих всегда устанавливали немногие. Всегда это было несправедливо. Несправедливо это и сейчас в нашей стране. Великие умы издавна понимали эту проблему. У Г. Гроция так прямо и сказано: «Многие сами по себе слабые, желая избегнуть угнетения со стороны более сильных, чем они, объединяются для установления и соблюдения общими силами правосудия, чтобы, не будучи в состоянии порознь равняться силами с могущественными, одолеть их сообща». Такое объединение многих с целью победы всех над олигархами и есть Социал-демократия.
Несправедливость в жизни была всегда. Когда несправедливость достигала невыносимого предела, происходили бунты и революции. Бунтами и революциями двигали чувства, и как только чувство невыносимости несправедливости слегка утихало, заканчивалась и революция, и бунт, если, конечно, могущественные не подавляли их раньше. Социал-демократ в большей мере полагается на рассудок, а не на чувства. Прекрасно чувствуя всю несправедливость, социал-демократ, тем не менее, подчиняет свои действия разуму. А разум подсказывает ему две самые важные вещи: во-первых, как должно быть устроено справедливое сосуществование людей, и, во-вторых, что одним махом этого добиться нельзя. Отсюда вывод: действовать нужно постоянно, постепенно и до конца.
Люди обречены на то, чтобы жить вместе, сообща. Достаточно оглянуться вокруг, чтобы убедиться в том, что люди живут не поодиночке. Достаточно заглянуть в историю, чтобы убедиться – так было всегда. Достаточно хоть немного задуматься над этими фактами, чтобы понять – это неспроста. Человеческое общество, его существование – естественный факт. Люди не объединяются в общество по своему желанию, они уже объединены, они рождаются, уже будучи членами общества. В первые же годы жизни каждый человек врастает в общество множеством корней – языком, обычаями, традициями… Таким образом, социал-демократия – самая естественная идеология.
Вне общества, вне взаимодействия с себе подобными человеку невозможно сохранить себя. В обществе личная несамодостаточность человека возмещается взаимодействием. От других он получает то, на что неспособен сам, один, а им дает то, в чем нуждаются они. И чем большее количество людей вступает во взаимодействие не по принуждению, а осознанно, тем большую совокупную выгоду они могут получить. Таким образом, социал-демократия – самая выгодная идеология.
Демократия – это такая форма правления, при которой все граждане имеют равные права на управление государством. Непосредственно или через своих представителей, но равные независимо от пола, расы, цвета кожи, языка, религии, политических или иных убеждений, национального или социального происхождения, имущественного положения, рождения или любых иных обстоятельств. Следовательно, демократия – это такая форма правления, при которой именно «многие» (socialis - общественный) устанавливают законы для всех, а значит, сочетание слов «Социал-демократия» самое правильное сочетание слов.
Многие хотели бы прикинуться социал-демократами. Нужно научиться отличать настоящих социал-демократов от фальшивых. Настоящая Социал-демократия – самая справедливая идеология, а настоящий социал-демократ – самый справедливый человек. Справедливость проще пареной репы – это когда хорошо и большинству тоже. Большинство составляют врачи, учителя, рабочие, инженеры, крестьяне, а не банкиры и нефтяные магнаты. Это не значит, что банкирам должно быть плохо. Это значит, что врачам с учителями тоже должно быть хорошо. Социал-демократы требуют, чтобы все государственные решения принимались в интересах большинства, а не меньшинства. Там, где социал-демократы у власти, так и происходит. Достаточно взглянуть на примеры таких близких и еще более холодных Швеции, Норвегии, Финляндии, Канады. Оказывается, что географическое положение и его особенности не обрекают людей на плохое качество жизни. Следовательно, справедливость, которую исповедует социал-демократия, достижима.
Кто, кроме оголтелых эгоистов и оголтелых этатистов, может быть против такого общественного устройства? Именно такое общественное устройство я вам и предлагаю. Решайте.
Но я сразу же и предупреждаю – пятого марта такое общественное устройство не наступит. Нам вместе придется поработать для того, чтобы оно наступило. Нам предстоят реформы: целенаправленные изменения в общественной жизни, осуществляемые по плану с целью достижения заранее объявленного результата и оцениваемые как положительные большинством тех, кого эти изменения касаются.
Результат я только что объявил: это Социал-демократия или справедливость для большинства. Результаты голосования покажут, как оценивает большинство такую цель и будет ли большинство через шесть лет требовать такого результата. Готов я огласить, пока очень укрупнено, и план предстоящей работы. Я делаю это совершенно сознательно.
Во-первых, без плана работа по реформированию, по отворачиванию страны от пропасти просто не может быть сделана, а главная сегодня общая задача – повернуть в сторону от пропасти.
Во-вторых, такая работа не может быть проделана без активного участия большинства. Я очень рассчитываю на ваше участие! Но как можно рассчитывать на участие кого-то в работе, если он не знает, в чем эта работа состоит. Как можно рассчитывать на бескорыстное участие в работе, если этой работы не требует душа человека.
Главный методологический принцип предлагаемых реформ – включение в них (не на словах, а на деле!) того большинства, ради которого эти реформы и затеваются. В качестве избирателя на выборах представительных органов власти, в качестве наблюдателя на избирательном участке, в качестве разработчика законодательной инициативы, в качестве заявителя в суде (в том суде, который еще предстоит реформировать) против чиновника-коррупционера, монополиста-продавца, жулика застройщика, против всех, с кем государство пока справиться не может… Я очень рассчитываю на вашу активность. Последние события показали, что для этого есть достаточные основания.
Только на пути реформирования – сознательного движения по пути к заранее объявленной цели – мы можем достичь успеха. Революция бархатная или, тем более, не очень бархатная, к успеху привести не может. Революция неминуемо принесет большинству боль и страдания, но даже «победив», революция не принесет большинству процветания. Достаточно вспомнить пиррову победу начала девяностых.
Давайте вместе вспомним конец восьмидесятых годов прошлого века и признаемся себе в том, что подавляющему числу наших сограждан тогда жилось лучше, чем теперь. Подавляющее большинство сограждан, и я вместе с ними, испытываем чувство горькой утраты, когда вспоминаем СССР. Образование, медицина, социальное обеспечение, возможность трудиться в любой выбранной сфере деятельности – все тогда было доступнее, чем сейчас. Тогдашнюю уверенность в завтрашнем дне сегодня вообще не с чем сравнивать. Да, разнообразие товаров существенно уступало нынешнему, но с нынешними ценами на нефть и этот недостаток мог бы быть не так заметен. А главное, с тех стартовых условий реформирование, если бы его действительно проводить, за прошедшие двадцать лет вполне могло бы привести к весьма положительным результатам. Но не привело.
Давайте предположим, что Горбачев, Ельцин и Путин хотели блага для большинства, ведь мы им так верили. Почему же тогда их «реформы» не привели к успеху, почему? Одной из важнейших причин такого плохого результата является то, что никакой реформы никто из них не проводил, ни цели, ни программы реформ не объявлял. Может быть, хватит наступать на эти грабли? Второй президент России признает, что в конце девяностых годов государство находилось в состоянии глубокого системного кризиса. Мы все видим, что в состоянии глубокого системного кризиса наше государство находится и сейчас.

Основой предлагаемой реформы должна стать реформа политическая. Именно этого – политической реформы – как огня боится нынешняя властная вертикаль. Принцип нынешней властной вертикали: как бы сделать все по-новому, чтобы было все по-старому. Это путь в пропасть. Политическая реформа нужна стране, как воздух, и основой этой реформы должна стать Социал-демократия.
Социал-демократия - это, прежде всего, демократия. Не потому, что социал-демократы – популисты и хотят потрафить народу красивым словом-лозунгом. Социал-демократы действительно считают, что демократия есть корень решения ВСЕХ общественных проблем. Демократия жизненно, как воздух, нужна нам – большинству, тем, кто «не будучи в состоянии порознь равняться силами с могущественными, хочет одолеть их сообща путем установления и соблюдения общими силами правосудия». Там, где нет демократии, нет и не может быть, одинакового для всех закона. А ведь это так важно! Многие люди, называющие себя демократами, в действительности, никакими демократами не являются. Они не верят в разум своего народа. «Народу только дай волю, он такого наизбирает»,- говорят такие люди. Вы знаете этих людей. А может быть наоборот, они прекрасно понимают, что народная мудрость - не пустой звук, только их не устраивает даже малейшая возможность проявления этой мудрости? В любом случае, для таких людей демократия это власть «демократов», а не власть народа. Настоящие социал-демократы верят в свой народ, в демократию, в эффективность народовластия.
Сегодня демократия в стране крайне слаба, потому и не решаются никакие общественные проблемы. Все последние годы величина демократии в стране постоянно уменьшалась. Безусловную ответственность за это несет существующий режим. Даже не понимая сути вопроса, общество это чувствует. Но чувствовать мало, нужно понимать. Понимание должно выражаться в предложенной альтернативе. Сегодня альтернативы не предлагает никто.
Понятно, почему ее не предлагает режим - его все устраивает, но он готов отступать потихоньку под давлением общества. Однако альтернативы не предлагает и оппозиция, называющая себя демократической. Практически все требования, что были заявлены в программах демократической оппозиции и подкреплены общественным движением, власть уже готова выполнить. Предположим, что всё обещанное (выборы губернаторов, новый закон о выборах депутатов Госдумы, упрощение регистрации партий, честный подсчет голосов) действительно будет выполнено. Получим ли мы в результате этого качественное улучшение демократии в стране? Мне представляется, что не получим. Это, конечно, будет небольшим шагом вперед (или назад в прошлый век, ведь все это уже было так недавно), но качественного улучшения демократии мы таким способом не получим. Неужели нас может устроить всего лишь возврат на десять-пятнадцать лет назад? Подавляющее большинство «демократов» это устраивает. Я же считаю, общество сегодня готово к большему и требует большего!
Прежде, чем говорить о программе улучшения демократии в стране, нужно для себя решить, в чем же ее смысл, каков критерий качества демократии, что, собственно, мы собираемся улучшать?
Всеобщая декларация прав человека провозгласила, что каждый человек имеет право принимать участие в управлении своей страной непосредственно или через посредство свободно избранных представителей. В действующей конституции эта норма закреплена в такой редакции: каждый гражданин РФ имеет право участвовать в управлении делами государства как непосредственно, так и через своего представителя.
Реализация этого общепризнанного мирового и конституционного права возможна только через избирательные процедуры. Представительной демократии не может быть больше, чем это предполагает избирательный закон. Любой избирательный закон должен предусматривать как минимум шесть элементов:
- выдвижение кандидатов;
- регистрация кандидатов;
- агитация;
- голосование по установленной процедуре;
- подсчет голосов;
- процедура определения депутатов
Если конституция гарантирует возможность управления государством через своего представителя каждому человеку, значит у каждого человека должны быть равные с другими права по участию в каждом этапе избирательного процесса. Неравноправие на любом из этих этапов способно значительную часть избирателей лишить СВОЕГО представителя.
Существенно упростив регистрацию политических партий и разрешив выдвижение кандидатов от любых общественных организаций, мы решим проблему первого этапа избирательного процесса. Здесь я исхожу из того, что каждый человек либо уже является членом какой-либо общественной организации, либо легко может им стать.
Регистрацию кандидатов и подсчет голосов осуществляют избирательные комиссии. Все известные нарушения вытекают из состава комиссий, подконтрольных только одной партии. Правильный принцип формирования избирательных комиссий легко решит и эти проблемы. Если в каждую избирательную комиссию обязательно будут входить поровну представители всех зарегистрированных партий, злоупотребления в таких комиссиях станут просто невозможными. Конкуренты будут внимательно следить друг за другом и никаких нарушений просто не допустят.
Такие избирательные комиссии смогут решить и проблему равенства агитационных возможностей всех зарегистрированных кандидатов.
Самой сложной проблемой, безусловно, является проблема выбора процедуры голосования и определения того, кто из кандидатов стал депутатом. Эту проблему невозможно решить, если не вооружиться критерием определения качества избирательной системы. Если мы согласны с конституционным принципом о том, что каждый гражданин имеет право управлять государством через своего представителя, то такой критерий становится очевидным: избирательная система тем лучше, чем большая доля граждан получает в результате выборов своего представителя в каждом представительном органе.
При таком критерии оценки сравнение избирательной кампании с соревнованиями, на которых есть победители и побежденные, становится некорректным. При таком сравнении молчаливо подразумевается, что победитель победил потому, что он лучше, а побежденный проиграл потому, что он хуже. Здесь кроется принципиальная ошибка. Выборы должны проводиться не для того, чтобы некий «лучший» кандидат стал депутатом, а для того, чтобы в идеале каждый избиратель получил своего представителя для управления государством. Так что победителями и побежденными на выборах являются не кандидаты, а избиратели. Объясните мне, чем хуже тот избиратель, который так и не получил в результате выборов своего представителя? Почему мы должны считать, что он справедливо оказался побежденным? Каждый такой «побежденный», то-есть не получивший своего представителя, указывает на то, что система в отношении него дала сбой и чем больше таких сбоев, тем хуже система. Проигнорированные избирательной системой «побежденные» избиратели либо перестают ходить на выборы, либо выходят на площадь, требуя, чтобы их игнорировать перестали.
В чем смысл одномандатной мажоритарной системы выборов, возвращение к которой общество сегодня воспринимает как благо? Смысл ее заключается в том, что из, например, десяти кандидатов в округе избранным оказывается один. Он - победитель. Предположим, за него проголосовало тридцать процентов избирателей, а за каждого из оставшихся девяти кандидатов проголосовало соответственно двадцать пять, двадцать, десять и т.д. процентов избирателей. Они – побежденные. Так мы сегодня это воспринимаем. В действительности побежденными оказались все семьдесят процентов ИЗБИРАТЕЛЕЙ, проголосовавшие за неизбранных кандидатов. Семьдесят процентов сограждан оказались побежденными, проигравшими, проигнорированными, лузерами! Разве это может быть хорошо? Наша задача сделать так, чтобы таких «побежденных» было как можно меньше.
Так много побежденных оказывается потому, что избранным мы считаем только одного кандидата. Давайте решим, что избранными будут, например, два кандидата. Практически без каких-либо затрат, только за счет такого решения мы сразу же снижаем число побежденных с семидесяти до сорока пяти процентов. А если мы решим, что избранными будут четыре, пять первых кандидатов? Простой анализ показывает, что при пятимандатных округах «побежденных» не будет больше десяти процентов. Вот он - путь сокращения количества побежденных, проигнорированных на выборах наших сограждан: многомандатные мажоритарные выборы. Здесь очень важно не упустить одного обязательного условия: каждый избиратель на таких выборах имеет только один голос, он голосует только за одного своего представителя. В политологии такие выборы называются многомандатные мажоритарные выборы с единственным непередаваемым голосом.
Именно в соответствии с этим принципом я и подготовил альтернативный президентскому законопроект, который сейчас вношу в Госдуму. Также в единых двухмандатных избирательных округах должны избираться и депутаты Совета Федерации от каждого субъекта федерации.
Следующим шагом политической реформы должны стать построение федерализма и местного самоуправления, для чего центру придется поделиться властью с субъектами федерации и муниципалитетами. Сейчас, когда представительные органы субъектов федерации и местного самоуправления не представляют большинства избирателей, эта проблема не так актуальна. Не столь уж важно, назначаются чиновники на местах непосредственно из центра, или опосредованно через назначенного из центра губернатора. Но, когда на местах будут сформированы действительно представительные органы, эта проблема встанет во весь рост. К этому моменту придется в федеральном законодательстве перераспределить полномочия в пользу представительных органов власти на местах.
Что еще более важно, предстоит перераспределить и финансовые потоки. Пока для дотационных субъектов федерации их финансовая обеспеченность никак не зависит от деятельности органов власти, такие субъекты федерации никогда не перестанут быть дотационными. Точно так же и местное самоуправление не сможет самостоятельно решать вопросы местного значения, пока их решение не будет финансово обеспечено. Все последние годы положение в этом вопросе только ухудшалось, центральная вертикаль забирала себе все большую и большую долю общероссийского пирога. Это нужно менять. Но менять очень продуманно и аккуратно и именно в такой последовательности: сначала формирование действительно представительных органов, и только затем перераспределение финансовых потоков.

Повторю еще раз, предполагаемая работа по реформированию буксующего политического механизма не может быть выполнена без вашего, избирателей (граждан), активного участия. От ста миллионов пар внимательных и заинтересованных глаз ничто не может укрыться. Ручное управление - не самая лучшая форма управления. У президента всего двадцать четыре часа в сутках, и он при всем своём желании не может отреагировать на все сигналы. Отсюда важнейшей задачей является создание институциональных возможностей каждому активному гражданину самостоятельно добиваться устранения выявленных недостатков. Человеческая цивилизация не изобрела ничего лучшего для этого, чем судебная система.
Второй президент уже в первом своем послании заметил, что суд в нашей стране не стал ни скорым, ни правым, ни справедливым. Это трудно было не заметить. Прошло более десяти лет и что же? Воз, как говорится, и ныне там. Сегодня судебную систему не пинает только ленивый. Но вот с предложениями по ее реформированию дело обстоит куда как хуже. У меня есть такие предложения.
В мире реализованы различные принципы функционирования судебных систем. В нашей стране реализован принцип самоорганизующегося профессионального сообщества. Этот принцип нисколько не хуже остальных и вполне может быть усовершенствован.
Я исхожу из того, что каждый судья прежде всего человек со своими достоинствами и недостатками. В одних обстоятельствах у человека проявляются его недостатки, а в других – достоинства. В нашей стране судебная система устроена таким образом, что для проявления своих достоинств судье нужно быть едва ли не героем. Это и есть ее главный недостаток. Судьи обязательно проходят определенный отбор, поэтому судьями по определению являются люди, у которых достоинства преобладают над недостатками, и, если система не будет им мешать, эти достоинства обязательно проявятся в полной мере.
Мне, как социал-демократу, очевидно – совершенствование судебной системы в нашей стране лежит на пути демократизации профессионального судейского сообщества. В регулировании внутренней жизни судейского сообщества каждый судья, человек уже прошедший строгую проверку, может и должен играть одинаковую с другими судьями важную роль.
Наряду с демократизацией необходимо совершенствовать процедуры отбора судей и процессуальные законы - основные документы, определяющие поведение судей непосредственно в процессе. Если нам удастся решить три эти задачи, через некоторое время люди перестанут сомневаться в справедливости Суда. Именно Суд станет тем местом, где граждане найдут квалифицированного посредника при разрешении противоречий между собой, противоречий между собой и государством, противоречий между обществом и отдельными недостаточно законопослушными согражданами. И главное звено в моих предложениях по реформированию судебной системы – это переход к выборности судей населением.
Эффективное функционирование судебной системы трудно переоценить. Только эффективная судебная система в сочетании общественным контролем позволит совершить необходимые преобразования в политической сфере, очистить политическую систему от всего того, что накопилось в ней за многие годы.
Только эффективная судебная система, подкрепляющая эффективную экономическую политику государства, позволит отечественному бизнесу развернуться во всю ширь присущего ему потенциала. Я уверен, что судебная реформа Александра-Освободителя оказалась первостепенным компонентом русского экономического чуда конца девятнадцатого века. В конце двадцатого века такого чуда не случилось только по причине плохой работы государства.
Только эффективная судебная система в сочетании с общественным контролем позволит обуздать всепоглощающую сегодня коррупцию. Коррупция непобедима, если с ней не бороться. В нашей стране с коррупцией практически никто не борется.
У коррупции есть два источника – главный и второстепенный.
Второстепенный источник существует всегда, он неистребим. Чиновник может взять взятку за совершение наказуемого деяния. То есть, когда наказуемым деянием является не только сама взятка, но и то, что он за эту взятку должен сделать. Подобные действия составляют неиссякаемый ручеек коррупции. Реформированная судебная система наряду с общественным контролем вполне в состоянии сделать этот ручеек незначительным.
Главный источник связан с законной возможностью чиновника принять или не принять то или иное решение: выдать лицензию, сдать в аренду помещение, приватизировать объект государственной собственности и т.п. Только очень устойчивый морально человек откажется от взятки за деяние, которое не является наказуемым. Таких героев не так много. В отличие от второстепенного источника этот главный источник перекрыть очень легко – не давать чиновникам законной возможности принимать решения. Для их же блага! Но и для общего блага, конечно, тоже.
Чиновники, как элементы власти исполнительной, должны исполнять решения, а принимать их должна представительная власть. Правильно, если это будет решение о том, в каком случае лицензия обязательно должна быть выдана, а в каком – обязательно не выдана. Каким критериям должен отвечать объект, чтобы он обязательно был приватизирован. Иными словами, это решения по установлению принципов, предписаний для действий всех чиновников. Чем меньше в деятельности чиновника случаев, требующих принятия решений, тем меньше коррупция. Избавить чиновников от необходимости принятия решений - это и есть законотворческая задача, задача представительных органов власти. Представительные органы власти, в которых наконец-то станут работать наши представители, обязательно справятся с такой задачей и коррупционный поток будет со временем обязательно осушен.
Важную роль в борьбе с коррупцией должны играть и правоохранительные органы. Сегодня они чувствуют себя слишком вольготно: хотят – преследуют, преступников, хотят – не преследуют. Это происходит потому, что так вести себя им позволяют нормативные акты, регламентирующие их работу. Требуется принципиально изменить модальность таких нормативных актов с «имеют право» на «обязаны». Прокурор должен быть обязан возбудить уголовное дело при малейших признаках преступления. Следователь должен быть обязан провести все необходимые следственные мероприятия для раскрытия преступления. Пристав-исполнитель должен быть обязан совершить все необходимые действия для отыскания имущества должника… А если кто-то из них всех необходимых действий не совершит, он должен быть обязательно наказан. Работники этих органов должны принять такую концепцию, должны согласиться с тем, что они обязаны остановить преступника, раскрыть преступление… От тех, кто с этим не согласится, придется избавиться.
Три абсолютно конкретных предложения по началу реальной борьбы с коррупцией: 1) Ратификация Российской Федерацией 20 статьи Конвенции ООН «Противодействие коррупции», 2) Внесение в УК изменений, приравнивающих коррупцию к государственной измене и введение конфискации у коррупционеров и членов их семей, 3) обязательно для государственных чиновников наряду с декларацией о доходах подавать декларацию о расходах.
Имея здоровое государство, мы сможем решить любые задачи.

Давайте представим себе, что все здесь предложенное в нашем отечестве произошло. Не завтра, ведь мы реалисты, а через несколько лет. Условия жизни в нашей стране существенно улучшатся для большинства. Очевидно, что мы все будем жить справедливее. Но не только. Мы все будем жить лучше и богаче. Наши дети смогут получать хорошее образование, все мы сможем пользоваться бесплатным государственным здравоохранением, а коренная реформа пенсионной системы сделает нашу старость обеспеченной достойной пенсией. Справедливые законы и отсутствие всё подавляющей коррупции позволят всем, кто способен к бизнесу, эти свои способности реализовать. Для реализации их бизнес-проектов им понадобятся умные и трудолюбивые работники. Умное и трудолюбивое большинство наконец-то будет востребовано! И тогда работники, а не рабочие места, станут дефицитом. Все, кто хочет зарабатывать своим трудом, смогут это сделать. Социал-демократическая идея и в этом обретет свою реализацию. Именно труд станет основой благосостояния большинства.
Для реализации бизнес-проектов требуются средства, инвестиции. Многие сегодня уповают на инвестиции иностранные. Но в стране есть и собственные деньги, и не малые. Если бы «стерилизованные» в низкодоходные американские ценные бумаги наши нефтедоллары были потрачены на нашу модернизацию, то мы уже сегодня жили бы в другой стране. Кроме того, каждый год из страны легально и нелегально утекают десятки миллиардов долларов. Мы все прекрасно понимаем, почему это происходит. Предлагаемое оздоровление государства сделает ненужным бегство отсюда заработанных денег. Когда выгодно будет вкладывать инвестиции в бизнес в нашей стране, эти десятки миллиардов сами найдут себе применение здесь.
Свои способности смогут, наконец, реализовать и способные к творчеству. Благоприятный климат позволит им довести до рынка свои разработки. Малый и средний бизнес, который сегодня выживает, как трава в пустыне, расцветет пышным цветом. Расцветет, создаст новые рабочие места и принесет доходы бюджету. Наряду со средствами от справедливого налогообложения природных ресурсов и особенно высоких доходов отдельных граждан, это позволит наполнить бюджет, и государству будет из чего оплачивать образование, здравоохранение, пенсионное обеспечение… Справедливые законы сделают использование этих средств эффективным. Жизнь в нашей стране станет привлекательной.
Очень важно, что она станет привлекательной для наших братьев с Украины и из Белоруссии. При таких условиях препятствий для воссоединения уже не будет, и оно, наконец, свершится. На деле, а не на словах. Встав плечом к плечу нашим народам легче будет существовать в бурлящем окружающем мире. А этот мир вовсе не дружественен и не благостен. Никто в этом кипящем мире не торопится отдать нам последнюю рубашку. У всех в этом мире есть свои интересы. Есть свои интересы и у нас. Принимая те или иные решения, нам нужно прежде всего помнить о своих интересах.

Сегодня ситуация кардинально отличается от той, что была в стране двадцать лет назад. Нужно признать, произошедшие за это время изменения не могли быть гладкими и безболезненными. Для этого требовалось гениальное руководство процессом. Гения не нашлось. Но нужно также признать и то, что все кардинальные, болезненные изменения в стране уже произошли. Необходимые реформы уже не требуют от большинства героических усилий и жертв. Да, десять лет потеряны напрасно, но время еще есть! Есть пока и материальная база для безболезненного реформирования. Еще в 1998 году нефть стоила меньше 10 долларов. Сегодня она в десять раз дороже. Для того, чтобы отечественному несырьевому бизнесу развернуться в полную мощь, нужно время. Если мы не успеем с необходимыми, уже перезревшими преобразованиями, их все равно придется проводить, но потом без неоправданных жертв уже обойтись не удастся. Нужно торопиться. Николай Второй опоздал, и мы получили то, что получили.
По-прежнему главным вопросом остается вопрос: куда, в какое будущее мы все вместе хотим попасть? Я зову вас в социал-демократическое будущее. Основные черты такого будущего я предложил в своем программном заявлении. Здесь нет подробных рецептов и описаний, они есть в программе нашей партии. Здесь есть другое – системные, концептуальные, основополагающие принципы, опираясь на которые можно решить любой конкретный вопрос текущей политики.
Выбор Социал-демократии - это долгосрочный выбор, выбор на десятилетия. Выбор спокойного, уверенного, поступательного развития. В интересах большинства народа нашей страны.

Сергей Миронов

Она живее всех живых!

Она жива?

Хорошо устроилась лягушка.Ей там тепло.

Даааа! Цицерон!

rise_rebel_resist: Это Дума...

!!!

Ого, от СР?

О, Бобер!

о, депутат.

А кто рядом?)